12. Первая ракетка мира
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!
Глава содержит откровенные сцены 18+. Автор напоминает: книга — это книга. Дома не повторять. Ни в коем случае. Берегите себя!!!
Оливия
Сон ещё держит меня, туманит сознание, но в ушах — будто приглушённые, неровные вздохи. Сначала я думаю, что это мне кажется, что это остатки снов, но нет — звук нарастает. Неглубокий, порывистый вдох, второй... третий. Он неестественный. Так дышит человек, который задыхается.
Я лежу на боку, спиной к Рóману. На секунду парализована страхом. Я не понимаю, что происходит, но чувствую — что-то не так. Сон как рукой сняло. Я резко сажусь на постель и оборачиваюсь.
Твою мать...
Он лежит на животе, лицо уткнуто в подушку, тело подрагивает. Его спина ходит ходуном от неровных, срывающихся вдохов. Он дёргается, будто пытается вырваться из чего-то. Изнутри.
Ему снится кошмар.
— Рóман... — я шепчу, не веря в происходящее. Потом подползаю ближе и трясу его за плечо. — Рóман, проснись. Ты во сне. Всё хорошо.
Ноль реакции.
Паника начинает нарастать.
— Рóман! — теперь громче, резче. — Проснись, прошу тебя.
Я пытаюсь перевернуть его на спину, но он слишком тяжёлый. Он весь в напряжении, мышцы как камень. И тут... он резко подрывается, хватая меня за запястье так сильно, что я вздрагиваю от боли.
— А-а, Ро... Рóман, это я! Ты спишь, слышишь?! Пожалуйста, отпусти! — я тараторю сквозь испуг, не сопротивляясь, наоборот, подбираюсь ближе.
Его безумные, дикие, полные ужаса глаза открыты. Он смотрит на меня, но будто не видит. Я впервые вижу его в подобном состоянии, но всё же, несмотря на боль, я прижимаюсь к нему грудью, протягиваю свободную руку и кладу её на его шею. Пальцы дрожат, но я мягко сжимаю его кожу, стараясь вернуть в реальность.
— Я рядом... слышишь? Это всего лишь сон. Ты не один...
Я подбираюсь ближе, обвиваю его руками. Он всё ещё дышит тяжело, резко, но хватка ослабляется. Постепенно. Его лоб утыкается мне в ключицу, и я начинаю чувствовать, как с него катит жар.
И только тогда я осознаю — он действительно испугался. Рóман Ролланд и страх обычно даже рядом не стоят. Я никогда не видела его уязвимым.
Я перекидываю ногу через него и медленно, почти на ощупь, придвигаюсь ближе, размещаясь сверху, оседлав его бёдра. Моё тело тянется к нему на каком-то инстинктивном уровне, как будто только так я смогу окончательно выдернуть его из лап этого кошмара и вернуть в реальность.
Я не узнаю себя. Это не про секс, не про возбуждение, а просто про то, что хочется быть рядом так, будто я единственная, кто может его спасти от чего-то, что терзает изнутри. И я чувствую, что я совершаю большую ошибку, позволяя нашим отношениям развиваться.
— Это просто кошмар, — шепчу я, и моей ладони, совсем крошечной на фоне его крупного тела, хватает, чтобы обнять его за голову.
Он выдыхает, и только тогда ослабляет хватку на моём запястье.
— Извини, — глухо говорит он.
Он зол на самого себя...
— Забудь, Рорó... — отвечаю я, тихо, почти ласково, не желая сейчас напоминать, что было достаточно больно. Запястье ещё пульсирует, но я не хочу разрушить этот момент жалобами.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, склоняясь чуть ближе, улавливая, как его дыхание становится тише, но не ровнее.
— Да.
Я ему не верю. Его тело всё ещё в напряжении, глаза слишком пустые и настороженные, а его сердце — я буквально чувствую, как оно колотится подо мной, стучит в мою ладонь, прижатую к его груди.
— Что тебе приснилось?
— Какой-то бред. Нечего рассказывать, — отмахивается он, будто пробует закрыть дверь, ведущую к слишком страшной части себя.
Он не хочет говорить. Значит, это было по-настоящему страшно. И значит, в этом сне было что-то, чего он боится в реальности.
Мои мысли прерывает его прикосновение. Обе ладони, уверенные и тёплые, ложатся мне на бёдра, потом спускаются к ягодицам. Он не делает ничего лишнего — просто держит, гладит, будто таким образом успокаивается сам и меня тоже. Мысль об этом рождает во мне странное, хрупкое чувство — он нуждается во мне.
— Будем спать дальше? — шепчу я, зарываясь носом в его шею.
— Какой, к чёрту, сон... Который час? — выдыхает он, будто вспоминает, что мы не вне времени.
Я поворачиваю голову к окну. За стеклом бледнеет небо.
— Пять утра... может, без пятнадцати.
— Сука, — коротко ругается он и тяжело вздыхает, как будто день уже наступил и он уже от него устал.
Он откидывается на спину, а я остаюсь лежать на нём, крохотная по сравнению с его телом, словно растворяюсь в тепле его дыхания и уверенной тяжести его рук. Мы молчим, просто слушаем тишину, в которой отчётливо слышны биение наших сердец.
Мне неловко даже слово сказать. В комнате такая тишина, что кажется, любое неосторожное движение разрушит хрупкое равновесие, между нами. Я чувствую, как внутри всё напрягается — хочется спросить и понять, что ему приснилось, что мучает его... но я боюсь. Боюсь, что, если надавлю — он закроется, оттолкнёт, снова выстроит стену, между нами. А я не хочу, чтобы он уходил вглубь себя, особенно сейчас.
Я вздыхаю и, подняв голову, заглядываю в его лицо. А потом, будто на автомате, беру инициативу в свои руки. Мой подбородок опускается, я тянусь к нему и касаюсь его губ. Просто один короткий, едва ощутимый поцелуй. Больше похожий на «чмок», чем на что-то глубокое.
Рóман открывает глаза. На миг в них отражается удивление, а потом возвращается привычная, немного усталая мягкость. Его ладони, по-прежнему покоящиеся на моих ногах, начинают медленно двигаться — вверх по бёдрам, к талии, проскальзывая под ткань толстовки, будто ища моего тепла.
— Я не хотел напугать, — хрипло говорит он, и я чувствую, как внутри у меня сжимается сердце.
— Ты не виноват, — отвечаю я тихо. И, после небольшой паузы, решаю предложить что-то простое, земное. — Хочешь, я сделаю тебе чай или кофе?
Теперь моя очередь быть заботливой. Пусть даже в таком мелком, но нужном сейчас жесте.
— Хочу, Оливия, — едва слышно выдыхает он.
Я встаю с кровати, иду к мини-бару и невысокой тумбочке, где стоит электрический чайник, чашки, ложки, пакетики с чаем и кофе. Наливаю воду, включаю чайник — он начинает тихо урчать, нагреваясь. А я всё никак не могу перестать думать о том, как он выглядел, когда проснулся: бледный, дёрганый, с безумным взглядом, будто только что вырвался из чего-то ужасного. Может, мой рассказ о семье, об отце, об этом чертовом Нилане задел в нём что-то очень болезненное?
Жутко это всё...
Чайник щёлкает. Я кидаю в чашку листовой чёрный чай, заливаю кипятком и даю воде настояться. Когда я поворачиваюсь, держа в руках горячую чашку, сердце немного замирает.
Рóман спит.
Он снова лежит на животе, обнимая своей лапой подушку, будто ничего не случилось. Дышит ровно. Безмятежно. Ни следа от прежней тревоги, будто она испарилась вместе с моим прикосновением, с коротким поцелуем, с тем, как я встала с кровати и просто предложила чай.
И впервые я вижу в нём не того самого Ролланда — звезду, любимца публики, дерзкого плэйбоя — а просто мужчину.
ꕤ ꕤ ꕤ
В семь утра я поднялась с постели, приняла прохладный душ, чтобы прогнать остатки сна, и привела себя в порядок. Быстро накрасила глаза, уложила брови, добавила немного консилера, чтобы скрыть тёмные круги, и закончила макияж блеском для губ — тем самым, который делает их чуть более пухлыми, соблазнительно влажными, будто приглашающими к поцелую.
А потом — выбрала, что надеть. Хотелось чувствовать себя легко, красиво, свободно. Я надела тонкую серую майку в рубчик, плотно облегающую тело, подчёркивающую плоский живот и линию талии. Она плотно прилегала к груди, словно вторая кожа, без бюстгальтера — и в этом было что-то откровенно женственное. К ней — короткие чёрные спортивные шорты, обтягивающие ягодицы и визуально вытягивающие ноги. Такие образы я называю: «случайна сексуальность».
Рóман проснулся к восьми, и выглядел он так, будто никакого ночного кошмара не было вовсе. Абсолютно спокойный. Он отпустил парочку своих фирменных, слегка грязных шуточек про мой внешний вид — особенно шорты, мол, каждый мужчина, глядя на меня в них, думает только о том, как их разорвать... и дальше, в общем, можно не продолжать. Я уже привыкла. Это Ролланд. Он не делает попыток скрыть, что он первоклассный извращенец. Возможно, ему это нравится — быть таким вызывающим. И, к сожалению, это тоже часть его обаяния.
После душа он быстро собрался, а я надела кепку, большие солнцезащитные очки, пару колец, серьги и лёгкую цепочку — простая бижутерия, но всё вместе выглядело стильно. Когда мы спустились вниз в столовую отеля, Рóман предупредил:
— Тебе придётся познакомиться с моей командой. Не жди восторгов с первой секунды. Они... своеобразные.
Честно говоря, мне было всё равно. Я знала Ральфа, и этого было достаточно. Остальные — не моя забота.
Мы зашли в просторную столовую, прохладную от кондиционеров и наполненную звоном посуды и запахами кофе, бекона и свежей выпечки. Ролланд повёл меня вглубь зала, указав рукой на стол, где уже сидели его люди. И вот тут сердце дрогнуло. Я всё-таки забираю назад слова о том, что они меня не заботят.
— Ребята, доброе утро, — с наигранной лёгкостью произнёс Рóман. — С сегодняшнего дня к нам присоединяется Оливия.
Все. Просто. Замерли.
— Рэй? — переспросил один из парней, в недоумении подняв бровь.
— Да, я, — спокойно отреагировала я.
— Она будет с нами, — уже более твёрдо повторил Рóман, не оставляя пространства для возражений. Он показал на свободное место между Ральфом и какой-то девушкой — единственной женщиной в команде, если не считать меня теперь.
Я села. Ральф сразу потянулся ко мне и обнял по-доброму.
— Как ты, мелкая? — спросил он негромко, глядя прямо в глаза.
Я приподняла плечи и кивнула, пытаясь вложить в этот жест всё, что не могла выразить словами. Полагаю они с Рóманом обсуждали моё положение не раз, потому что сейчас смотрит на меня слишком с сожалением, будто готов сам извиниться за мою семью.
— Всё будет хорошо, — сказал он и мягко сжал мне плечо. — Рад тебя видеть.
Ко мне поворачивается девушка, слегка улыбается и протягивает мне руку.
— Я Теодора, но можно просто Тео, — достаточно уверено представилась она.
— Очень приятно, Оливия.
— Сними эти очки, — Тео улыбается и забирает мои очки, откладывая их на средину стола. — Не прячься от никого, а тем более от нас.
Очень неожиданный момент, но ладно. Пока не буду возмущаться. Сдержусь.
— Тео, а за что ты отвечаешь в команде? — интересуюсь я, чувствуя, как Рóман краем глаза поглядывает в нашу сторону.
— Я спортивный нутрициолог, — спокойно отвечает девушка, беря вилку в руки, но при этом продолжая смотреть прямо на меня. — Слежу за рационом, режимом питания, витаминами, анализами крови, восстановлением, иммункой и вообще всем, что влияет на физическое состояние. Так что, если ты вдруг начнёшь втихаря есть сахар или забудешь пить воду, я об этом узнаю.
Она говорила это с улыбкой, но в голосе чувствовалась твёрдость. Я понимаю — Теодора из тех, кто знает свою работу досконально и может свернуть шею, если кто-то её игнорирует.
— Поняла, — я кивнула, чуть усмехаясь. — Постараюсь не попасть в твой чёрный список.
— Постарайся, — с прищуром отвечает она, но её лёгкий тон всё же даёт понять: она не враг.
— Тео, не дави на неё, — вмешивается Ролланд с той самой ленивой, насмешливой улыбкой, будто заранее знает, что Теодора сейчас начнёт грузить меня лекцией по белкам, сахару и метаболизму.
— Я сейчас на тебя надавлю! — отвечает она, резко поворачиваясь к нему и кидая на тарелку возмущённый взгляд. — Что это вообще за продукты? Ты издеваешься?
Она поднимается с места, будто собирается устроить ему допрос с пристрастием.
— Я просто хочу есть, — без капли раскаяния говорит он, хватает свою тарелку и с самым невозмутимым видом поднимается из-за стола, явно решив сбежать от поучений, как провинившийся школьник.
— Ролланд, вернись и сядь на место! — почти вопит Тео, кидаясь за ним.
Он идёт быстрее, держа тарелку перед собой как трофей, а девушка топает следом, и это выглядит настолько нелепо, что весь стол начинает хохотать. Ральф вообще достаёт телефон и снимает всё происходящее, сдерживая смех.
Я сижу, уткнувшись в тарелку с брокколи, пытаясь откусить кусочек, но боюсь, что просто подавлюсь — настолько весело смотреть на их перепалку.
— Я уволю тебя! — шутливо кричит Ролланд через плечо.
— Попробуй! Давай! — закатывает она глаза и наконец-то отбирает у него тарелку. — Дурак.
Я поражаюсь — они вроде бы спорят, подкалывают друг друга, но в этом столько тепла, будто они одна большая семья. В их компании, даже с криками, царит комфорт. И если честно... Теодора мне уже нравится. Забавно-серьёзная, дерзкая, упрямая сучка... чувствую, мы очень даже можем подружиться.
— Они всегда так? — шепчу я, слегка склонившись к Ральфу, всё ещё улыбаясь и продолжая наблюдать за этим цирком с Рорó и Тео.
— Почти, да, — хмыкает он, не отрывая взгляда от телефона, на который записал только что сцену. — Он вечно ест всякую дрянь, которую ей строго-настрого запрещено видеть в его тарелке. И каждый раз получает выговор. Но, кажется, он только ради этого и ест.
— Понятно, — тихо смеюсь я, качая головой. — А какой у нас план на сегодня?
Ральф ложит телефон экраном вниз и поворачивается ко мне:
— В десять утра должны быть на корте. Очень красивом, кстати. Будем снимать рекламный ролик для теннисного бренда, с которым он давно работает. Примерно до обеда всё займёт. Потом пару часов перерыва — отдохнём, может перекусим где-то. А вечером тренировка. Думаю, к десяти закончим.
— Хорошо, — киваю я и тихо вздыхаю, возвращаясь к своей тарелке.
План простой. Предсказуемый. А значит — безопасный. И, наверное, мне сейчас именно это и нужно.
ꕤ ꕤ ꕤ
Я сижу уже второй час на стуле в тени, и откровенно зеваю в кулак, наблюдая за тем, как Рóман с идеальным видом теннисного самца машет ракеткой на камеру. Режиссёр выкрикивает команды:
— Больше эмоций! Посмотри в камеру! Сделай выпад! — а он с таким видом, будто всё это не съёмка, а очередной финал турнира.
Я пыталась занять себя хоть чем-то: открыла книгу на телефоне, полистала социальные сети, даже проверила погоду в Риме на неделю вперёд. Но ничего не помогало. Веки тяжелели. Единственное, что спасало — это тень, в которой я сидела. Если бы солнце било прямо по голове, я бы уже точно отъехала с солнечным ударом и оказалась бы звездой совсем другого шоу.
Решив отдохнуть буквально на секундочку, я прикрываю глаза. Просто расслабить лицо. Одну секунду...
Резкое прикосновение к плечу выбивает меня из сонного оцепенения. Я вскидываюсь — глаза распахнуты, сердце прыгает, дыхание сбивается.
— Где все? — спросонья тараторю, привставая.
— На перерыв ушли, — с ухмылкой отвечает Рóман, стоя передо мной в своей теннисной форме, глядя на меня, будто я главная достопримечательность этого корта. Он сканирует меня взглядом, с ног до головы, явно забавляясь тем, как я среагировала.
— Ага, — киваю я, вставая на ноги. — Ну и отлично.
Прохожу чуть ближе к центру корта, скидываю кроссовки, опускаюсь на траву и ложусь спиной прямо на неё. Смотрю в небо, чувствую, как солнце пробивается сквозь ресницы, и как прохладная мягкая трава щекочет шею и руки.
— Оливия, с тобой всё в порядке? — он со смехом спрашивает, подходя ближе.
— Воссоединяюсь с природой, — отвечаю, закрывая глаза.
— Ммм, — он опускает голос, и я чувствую, как он опускается рядом, как будто намерен в этом «воссоединении» участвовать.
Я приоткрываю один глаз. Ну, конечно. Без него и тут не обойдётся.
Солнце слепит, всё вокруг будто мерцает в жарком мареве. Я едва различаю Рóмана, когда он подступает ближе. Он молча кладёт ракетку рядом, склоняется ко мне, и я чувствую, как его ладонь ложится мне на грудь. Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. Веки сами собой прикрываются, будто тело даёт понять, что сопротивляться бесполезно.
— Что ты делаешь?.. — выдыхаю я, но голос срывается, когда его указательный и средний пальцы сжимают чувствительный сосок.
— Терпел, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его голос будто ток — проникает под кожу. — Всё это время пока ты сидела рядом в этих шортиках. Ты даже не представляешь, что делаешь со мной.
Моё сердце барабанит в ушах. Я открываю глаза, хочу возразить, но его взгляд сжигает все мои слова.
— Они тебе не нравятся? — спрашиваю почти невинно.
— Кто?
— Шорты.
— Ненавижу их, Оливия.
Он скользит вниз, опускаясь между моих ног. Его движения не торопливы, словно он знает, что имеет на это право.
— Раздвинь ноги, — шепчет он, но это не просьба. Это приказ, на который моё тело откликается быстрее, чем разум успевает отреагировать.
Я повинуюсь. Я — не я. Весь мир — ватный, как будто я тону, и его голос — единственное, что держит меня на поверхности.
— Вот так, оливка, — почти ласково говорит он, прикусывая губу.
А потом он опускает руку в карман спортивных шорт. Я не сразу поняла, что он достал — только когда его пальцы сомкнулись на тонкой чёрной катушке — перемотка для ракетки.
Внутри что-то дрогнуло.
Он берёт свою ракетку, медленно, с тем холодным вниманием, которое он вкладывает даже в самые простые действия, и начинает снимать старую намотку — слой за слоем, стягивая её с ручки, как кожу. Я наблюдаю, затаив дыхание. В этом не нету ничего пошлого, ничего откровенного — но мне уже не по себе, потому что я не знаю, зачем он это делает. Зачем сейчас? Здесь. И что он собирается делать дальше?
Ролланд ловко потянул новую перемотку, зажал её в пальцах, начал обматывать рукоять — равномерно, с натяжением, медленно и точно, словно готовился не к матчу, а к чему-то другому. Я не могу отвести грёбаный взгляд. Каждый виток — как отсчёт.
Один.
Два.
Три.
С каждым движением сердце бьётся всё быстрее.
Я ощущаю, как внутри разливается жар — не от тела, от мысли. От страха, который не парализует, а заводит до дрожи. Что если кто-то зайдёт? Кто-то увидит? Мы здесь одни — да. Пока. Но этот корт, открытый, и чужие шаги могут прозвучать в любой момент. И всё равно — я не сдвинулась ни на миллиметр. И что бы он ни задумал — я не смогу сказать «нет». И не захочу.
— Ложись, — говорит он низко, спокойно, будто не просит, а приказывает чему-то, что давно ему принадлежит. Я послушалась. Не потому, что испугалась, а потому что хотела.
Его ладони ложатся на мою талию — сначала мягко, почти нежно, потом с нарастающей жадностью, сжимая, будто он хотел не ласкать, а прочувствовать каждый дюйм моего тела, убедиться, что я здесь.
— Такая гладкая... тёплая... с ума сойти, — бормочет он, наклоняясь ко мне и впиваясь в губы поцелуем — влажным, глубоким, жадным, как будто он хочет выжать из меня воздух, забрать дыхание себе, чтобы потом вернуть, если захочет.
О... Боже... Пускай он продолжает говорить такое.
— Я не могу лишить себя удовольствия... наблюдать.
Я не сразу поняла.
Только когда он отстраняется на полшага, и я чувствую лёгкое давление — не пальцами, не телом, чем-то твёрдым, — я открываю глаза. Мой взгляд падает... и застывает.
Его пальцы крепко держат рукоятку ракетки — свежую, перемотанную, гладкую, которой он проводит вдоль моего бедра, едва касаясь кожи, пока я не чувствую, как наконечник надавливает поверх белья — ровно в ту точку, где всё уже было влажным, готовым и нетерпеливым.
Он не торопиться. Только чуть нажимает. Медленно.
— Скажи мне, Оливия... — выдыхает он. — Тебе тоже любопытно, как ты будешь звучать, когда я в тебя войду... не собой?
Рóман проводит рукояткой вдоль внутренней стороны бедра — медленно, лениво, будто пробовал, насколько горячей стала моя кожа. И когда наконечник ракетки приближается к центру, он останавливается. Мгновение — тишина. Только дыхание. И его взгляд. А потом — он наклоняется ближе, так, что я почти чувствую, как его голос касается кожи.
— Смотри, — выдыхает он, и в этом столько притворной невинности, что внутри меня поднимаются тысячи бабочек. Его пальцы касаются моих шортиков, чуть ниже, и я не могла не посмотреть туда, куда он указывал. — Видишь это пятнышко?
Ткань между ног потемнела. Промокла. Я вся вспыхиваю — от стыда, от возбуждения, от понимания, что он выводит меня и наслаждается этим.
— Вот что делает с тобой просто мой голос. Я даже ещё ничего не сделал — а ты уже вся мокрая. Впечатлительная... — он усмехается, словно разбирает меня, как любимую игрушку. — Ты понятия не имеешь, насколько заводишь меня, когда вот такая — тиха, податлива, вся в огне, и сама не знаешь, хочешь ли ты, или уже поздно отступать.
Он снова проводит ракеткой вверх — не вглубь, а по внешней линии, нажимая чуть сильнее, будто тестирует реакцию. Я вжимаюсь в траву, тело дёргается само, как от электричества. Это не больно. Это просто... грязно.
— Чувствуешь? — он вырывает меня из мыслей. — Вся промокла.
— Чувствую, — на тихом стоне выдыхаю я.
Он чуть наклоняется, и шепчет мне на ухо:
— Ты хочешь, чтобы я вошёл?
Он проводит наконечником вдоль линии шортиков, а потом медленно — почти торжественно — начинает оттягивать их в сторону.
— Будь тихой, — шепчет он, проводя пальцем по ракетке. — Придержи шорты.
И тут я поняла.
Он больше не смотрит в глаза. Только вниз. Между моих ног. Его рука ложится мне на бедро — чтобы удержать, зафиксировать. И вторая — несёт рукоятку вниз, туда, где я была мокрая, распахнутая, и, чёрт возьми, готовая.
Я не успеваю ни вздохнуть, ни подумать, ни поверить, что он действительно это делает, как рукоятка касается входа — прохладная, гладкая, натянутая новой перемоткой, и я тут же сжимаюсь от рефлекторной дрожи, однако он не останавливается. Только сильнее надавливает, заставляя меня раскрыться — медленно, не спеша, но без права сказать «нет».
— Хорошо, расслабься ещё больше, — хвалит он.
Я закидываю голову назад, и в тот же миг ощущаю, как твёрдый край проталкивается внутрь.
— Ручка... б-большая, — признаюсь я, закусывая губу.
— Мой член больше, Оливия.
Я всхлипываю — коротко, неровно, и звук сорвался с моих губ сам по себе. То ли из-за того, что ручка ракетки Рóмана у меня в пизде, то ли, потому что он заявил о размере своего члена.
Это боль — плотная, давящая, глубокая, как будто что-то внутри разрывается под натиском. Не резкая, не мгновенная, а тянущая, сжигающая изнутри медленно, как огонь под кожей.
В животе скрутило, дыхание сбилось, и я почувствовала, как мышцы судорожно сжались, не справляясь с ощущением.
Он двигает ею настойчиво, с усилием, без спешки, будто специально вжимает в меня, проверяя, как далеко можно зайти. Тело протестовало. Внутри будто нет пространства, всё натягивается до блядского предела, и от этого становиться страшно. Не знаю, сколько ещё выдержу. Но я не говорю ни слова. Инстинкт заставлял меня выгибаться, то есть пытаться уйти от давления.
Я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня. Жёстко, сосредоточенно, не отрываясь, как будто его возбуждение рождается именно из моего страха и беспомощности. Его глаза не мягкие — в них нет сочувствия. Только уверенность, холодный расчёт и неподдельное наслаждение тем, что я не убегаю.
Внутри всё кричит. Но часть меня — та, что живёт глубже боли, — дрожит от удовольствия.
— Ро... Рóман.
— Тихо, — шепчет он, и в этот момент я всё же не выдерживаю — вскрикиваю.
Он тут же накрывает моей рот своей ладонью, прижимая меня к траве. Его другая рука продолжает давить — глубже, медленней, будто он хочет прочувствовать каждую секунду, как я вжимаюсь в уже тёплый материал, как всё внутри растягивается, впитывает его импровизированный член.
— Нельзя, чтобы нас услышали, — объясняет он в моё ухо. Голос был низкий, ровный, но дыхание выдавало: он сам еле держится. — Хочешь, чтобы кто-то вышел и увидел, как я трахаю тебя прямо на корте, и... как ты дрожишь на этом жёстком конце ракетки?
Я не могу ответить. Его ладонь надёжно удерживает мой рот. Всё внутри меня в натяжении: и мышцы, и нервы, и мысли. Точка входа пульсирует, я чувствую каждый сантиметр рукоятки, которая медленно заполняет меня, как растягивает, продавливает, и открывает всё, что я никогда не думала отдать на... ёбаном корте!
Взгляд Рóмана снова опускается вниз, наблюдая за каждым моим движением, за тем, как мои бёдра дёргаются, как живот вздрагивает, как глаза слезятся от сильного жжения.
Он не просто трахает меня этой ракеткой — лепит меня изнутри, как хочет. Рука остаётся на моём рту, сдерживая всё, что вырывается: стоны, хрипы, всхлипы — то, как тело сдаётся, подчиняется, плавится под каждым новым вхождением.
— Ты очень мокрая. Слышишь этот звук? — улыбаясь спрашивает Ролланд, заставляя меня покраснеть от звука, который похож на перемешивающиеся макароны в плавленном сыре. — Как по маслу...
Материал скользит, заполняет, растягивал меня с каждым разом всё глубже, всё шире, оставляя за собой тропинку из дрожи. Я не узнаю себя. Ни одного подобного ощущения ранее. Ни с Ниланом, ни в своих мыслях. Я не знала, что могу позволить мужчине так извращенно трахать меня.
Он наклоняется, снова прижимаясь губами к моему уху.
— Мелкая... — шершаво произносит он, надавливая рукояткой глубже, заставляя меня замычать. — Моя тихая, наивная Оливия Рэй... даже не знает, как сладко она звучит, принимая в себя, мать твою, не член, а ракетку третьего размера...
Я задрожала.
Сердце бьётся, как у, загнанной гепардом, лани.
— Тебе этого не хватало всю жизнь, — продолжает он, не останавливаясь, увеличивая темп, — а ведь, кажется, кроме своего Нилана, ты никого и не знала, да, малышка?
Я почти застонала, но ладонь всё ещё плотно прижимала мой рот.
— Бедная, недотраханная малышка, не подозревала, что значит — быть по-нормальному взятой.
Слёзы вновь скатываются по вискам. Это слишком, но я не хочу, чтобы он прекращал. Даже если тело просит пожалеть себя.
Он вывел рукоятку наружу — почти полностью — и тут же снова вогнал, уже чуть резче. Всё внутри рванулось, и он застонал сам, тяжело, низко, как будто ощущал каждую мою судорогу своим телом.
— Блядь... я не прощу себе, если не доведу тебя здесь...
И он продолжал — не быстро, но с такой мощью, с таким вдавливанием, что я уже не чувствовала, где заканчивается она, где начинается он, где ещё я, и где уже ничего. Он толкал рукоятку глубже, чуть сильнее, задавая рваный, тягучий ритм, будто хотел вырезать каждую грань моих чувств под себя.
— Подними майку. Быстро. Я хочу видеть, как ты дрожишь — вся, а не только внутри.
Я замираю. Но только на секунду.
Руки, хоть и дрожат, подчиняются быстрее, чем я осознаю. Я просовываю пальцы под ткань и начинаю стягивать её вверх, до ключиц, задирая слишком резко — будто боюсь, что он передумает. Грудь выскользнула наружу, и я сразу почувствовала, как прохладный воздух коснулся сосков. Они напряглись мгновенно — чувствительные, уязвимые, почти болезненно набухшие.
Ткань стягивает кожу, грудь наливается кровью, тяжела, дёргается от каждого толчка, который он задавал ракеткой. Я зажмурилась, но не закрылась — лежала перед ним вся, распахнутая, как скульптура, которую можно трогать, ломать, и переделывать.
Он убирает ладонь с моего рта.
— Вот так, — шепчет он, зарываясь взглядом в мою грудь. — Смотри на себя. Такая маленькая, а глотаешь мою блядь ракетку киской так, будто тебя для этого и лепили.
Слёзы текут снова. И не от боли. От того, как остро я всё ощущаю. Всё: ткань на над грудью, траву под спиной, натяжение внизу, пульсацию в сосках, дрожь в ногах.
Ролланд двигает рукояткой чуть резче, как будто добирается до точки, где я сорвусь. Его рука ложится на мой живот, чтобы удержать, и давление становится ровным, однако глубоким.
— Ещё немного... Держись, Оливия. Я хочу видеть, как ты кончаешь на моей чёртовой ракетке. И я ни за что не остановлюсь, пока не вырву это из тебя.
Я пытаюсь держаться. Точнее хочу. Но с каждым новым нажимом, с каждым проталкиванием рукоятки, с каждым его рывком внутрь, словно по миллиметру, моё тело теряет остатки воли. Я чувствую, как внутри всё сжимается, собирается в одну точку — распухшую, натянутую до боли. Ещё чуть-чуть, и я бы разорвалась. Но он не дал мне убежать. Его сжимает кожу живота, плотно, властно, будто удерживает меня в этом аду наслаждения, не давая ни шанса выскользнуть.
— Ну же... — выдыхает он, не отводя взгляда от моего лица. — Кончи, оливка. Дай мне это.
И я не смогла больше.
Оргазм не пришёл — он вырвался. Схватил меня изнутри, вывернул наизнанку. Тело выгнулось дугой, ноги дрожали, грудь судорожно подалась вверх, и из горла сорвался сдавленный крик, не похожий ни на один звук, что я издавала прежде. Как будто всё удовольствие, стыдливая похоть, и вытянутое напряжение сорвалось в один рывок.
Я кончала на ракетке.
На корте. В слезах, мокрая, и вся его.
Он держал меня — одной рукой прижав к земле, другой медленно, всё ещё, вдвигая рукоятку, но уже мягче, будто хотел продлить мои судороги. Я не могла дышать. Только плакала, стонала и пульсировала на ней, пока тело само не начало сбрасывать напряжение, ломаясь под тяжестью слишком острого от реального, сука, удовольствия.
— Моя девочка, — прошептал он, уже не так грубо, ближе, ниже, почти с нежностью.
Он медленно вытащил рукоятку.
— Теперь ты крещенная теннисом.
И я не могла сказать ни слова.
Моё тело всё ещё дрожало. Пальцы вцепились в траву, грудь поднималась и опадала с неровным дыханием, губы распухли от сдержанных звуков, а он уже поднялся надо мной, как что-то чёртовски могущественное, неподъёмное, и с ракеткой в руке — не просто инструментом, а оружием, с которым только что трахал меня до потери себя.
— Сядь, — сказал он, спокойно, без нажима, но с тоном, от которого не могло быть «нет».
Я повиновалась. Медленно поднялась, опустилась попой на пятки, поджав ноги под себя, как воспитанная, и та, что знает своё место.
Он держал ракетку за головку, рукояткой вниз, той самой стороной, которая только что побывала внутри меня. Поднёс её ближе, медленно, с хищной заинтересованностью. А потом — выдохнул:
— Открой рот.
И я сделала это. Без колебаний.
Он коснулся краем моих губ, провёл по нижней, оставляя след влаги, запаха, тепла, и только потом — заставил взять её в рот. Медленно. Затем глубже. Я ощутила собственный вкус, тёплый, солоноватый, стыдный, и от этого внутри снова что-то сжалось.
Я сосала её. Ту самую ракетку, которая только что была между ног. А он смотрел в мои глаза, и говорил:
— Этой ракеткой я буду играть свой следующий матч. Именно ей. С этой намоткой. С этим твоим... присутствием на ней.
Он медленно провёл пальцем по моей щеке.
— И каждый раз, когда ты будешь сидеть в зале с приличным видом, я хочу, чтобы ты вспоминала: я вышел на корт с тем, чем только что трахал тебя. И ты будешь смотреть, как я побеждаю. Как мои пальцы сжимаются на рукоятке. А внутри тебя будет пульсировать. Потому что ты будешь помнить, что эта победа началась... с тебя. С твоего тела. С твоего податливого маленького нутра.
Я сидела, запрокинув голову наверх, с ракеткой во рту. Щёки пылали. Соски всё ещё были обнажены, грудь тяжело вздымалась. И я не могла отвести взгляд. Потому что в этот момент я чувствовала себя не униженной. А выбранной.
Он не отрывал от меня взгляда, пока я сосала — послушно, медленно, ощущая каждый дюйм знакомой уже формы на языке.
Когда он решил, что хватит, вытащил ракетку изо рта с тягучей небрежностью, как будто забирал у меня не вещь — контроль. А потом большим пальцем легко провёл по моим губам, размазывая остатки влаги по коже.
— Молодец. — Голос был тише, почти ласковый, но с той самой хрипотцой, от которой у меня снова свело живот.
Он отложил ракетку в сторону, опустился на корточки передо мной. Руки лёгкими движениями обхватили моё лицо, пальцы погладили виски, подбородок, щёки, и я невольно уткнулась в его ладонь, как будто это было всё, что мне сейчас нужно — быть удержанной и зафиксированной.
Он вытер мои губы уголком своей футболки, неспешно, почти заботливо, и только потом склонился ближе, впиваясь в них поцелуем. Мягким, но насыщенным. Он наверняка почувствовал привкус моей влажности после рукоятки — и это только усилило внутреннюю дрожь. Его рука легла мне на затылок, вторая — на грудь, сжала, и он тихо выдохнул:
— Такая хрупкая. И всё же вмещаешь в себя мою тьму, как будто родилась для неё.
Он поцеловал меня снова, и в этом касании уже не было грязи. Только владение.
— Я сделаю это снова, — прошептал он, скользя губами по моему виску. — Совсем иначе. Где захочу. Когда ты меньше всего будешь готова. Потому что ты теперь — моя привычка. Моя слабость.
Я кивнула. Я не могла говорить. Мне не нужно было.
Я сидела на корте — полуголая, разгорячённая, выжатая, но наполненная. И если бы он приказал сесть верхом — я бы села. Если бы сказал уйти за ним — пошла бы босиком, не оглядываясь, потому что в эту секунду я была его девочкой. Я уже собиралась опустить взгляд, спрятаться от него внутри себя, но в тот момент заметила...
Его член.
Ткань шорт натянулась, и под ней явно выделялась рубая, тяжёлая форма, почти наглая в своём присутствии. И эта мысль будто вспыхнула между моих ног снова. Я посмотрела вниз снова — коротко, робко. А потом — вверх, в его глаза. Он сразу заметил.
На его губах появилась едва заметная ухмылка — не хищная, нет. Скорее... восхищённая. Как у мужчины, который знает, что ты только что призналась без слов.
— Что, Оливия? — спросил он, тихо, спокойно, как будто уже знал ответ, но хотел услышать его именно от меня. — Хочешь?
— Я... хочу потрогать, — выдавила я из себя почти беззвучно. Голос предательски сорвался, как у школьницы, пойманной на мысли.
Рóман посмотрел на меня внимательнее, выждал, а потом, всё так же спокойно, но уже с жаром в голосе, произнёс:
— Ты умеешь делать такой массаж?
Я молча покачала головой. И глаза мои, полные растерянности, сразу встретились с его. Он ничего не сказал. Просто встал на ноги, взял мою руку и направил её к себе. Я ощутила жар даже сквозь ткань. Сердце ухнуло в пятки. Он положил мою ладонь на себя, и я почувствовала, насколько он твёрдый.
— Слушай внимательно, — сказал он, и его голос стал ниже, как шелест в темноте. — Обхвати. Не сильно. Да... вот так. Не сжимай пока — просто води. Медленно. Да. Хорошо. Медленно — вверх, вниз. Теперь чуть плотнее. Да, умничка.
Я гладила, как он говорил. Его член напрягался под моей ладонью. Шорты мешали, но в этом было что-то... возбуждающе неловкое. Я чувствовала себя неумелой, но он не торопил.
— Хорошо. Теперь посильнее. Вот здесь. У основания. Прижми ладонь... и проведи вверх. До конца. Медленно, — он прикрыл глаза, выдохнул сквозь зубы, голос стал хриплым, как будто удовольствие пробивалось сквозь контроль. — Опусти мои шорты.
Я замерла, чувствуя, что каждое слово отозвалось внизу живота. Молча посмотрела на него, в его лицо — и там было всё: удовлетворение, желание, контроль. Он наслаждался этим моментом. Моим замешательством. Моей готовностью. И особенно моим страхом. Рóман протянул руку, положил ладонь мне на волосы, слегка сжав у корней.
— Давай, малышка. Я хочу видеть, как ты это сделаешь.
Мои пальцы дрожали, когда коснулись пояса шорт. Натянутая ткань поддалась, и я медленно потянула вниз. Всё обнажилось. Я с трудом сдержала дыхание.
Он был большой. Толстый. Напряжённый до безумия. Кожа натянута, а по всей длине — выпуклые вены. Твёрдый и красивый в своей откровенной наготе. Я сглотнула. Первая мысль пронеслась в голове: он не влезет в меня никогда.
Я прикусила губу.
Глаза не могли оторваться. Сердце гремело в груди. А фантазия уже рисовала слишком ярко — как он будет иметь меня. Сдавливать. Раздвигать. Входить медленно, а потом до конца.
Он увидел всё это на моём лице и выдохнул с легкой усмешкой:
— Вот теперь обхвати. Рукой. У основания.
Я подчинилась. Ладонь сомкнулась у самого низа. Он был горячий, и живой, как пульс. Мой палец едва касался вены, и я почувствовала, как он двинулся, как откликнулся на прикосновение.
— Наслюняй, — сказал он спокойно. — Я хочу, чтобы ты сама сделала его мокрым. Ты. Не язык. Только слюна.
Я приоткрыла рот, наклонилась ближе, выпустила поток тёплой вязкой влаги ему на член — и это само по себе показалось мне невероятным. Его взгляд был прикован ко мне, а дыхание стал чуть громче.
— Хорошая девочка, — сказал он почти с лаской. — Теперь размажь. По всей длине. Сжимай сильнее у основания... и веди вверх. Медленно. До головки. Не спеши. Дай мне почувствовать, как ты изучаешь меня.
Я слушалась. Двигала ладонью, пальцы скользили по обнажённой коже, и я видела, как он становится ещё плотнее. Моё тело снова отзывалось пульсацией — от осознания, что я держу его член и могу свести его с ума, даже не будучи опытной.
— Ты не представляешь, как действуешь на меня, оливка, — сказал он, глядя в мои глаза. — Маленькая ручка. Горячая слюна. Твои ресницы, дрожащие, когда ты смотришь на мой член. Это чертовски возбуждает...
И я продолжала двигаться — чуть скорее, стараясь, чтобы ему было хорошо. Потому что сейчас, дроча ему, я больше всего на свете хотела угодить ему.
Он смотрел на меня сверху вниз, взгляд затуманен, зрачки расширены, и в этой тишине я чувствовала — он вот-вот сорвётся. Всё его тело говорило об этом. Мышцы живота напряглись, пальцы вцепились в мои волосы, чуть сильнее, чтобы я не отводила глаз, чтобы я видела всё.
— Быстрее... да... ещё... — выдохнул он сквозь сжатые зубы, грудь ходила ходуном, и каждое его слово будто билось в моих ушах горячим эхом. — Ты сводишь меня с ума... Твоей маленькой ладошкой... твоими глазами... Смотри, Оливия. Смотри, как ты это делаешь.
Я продолжала — ритмично, точно, от основания до головки, чуть сжимая, чуть ускоряясь, пока он вдруг не замер. Задержал дыхание. А потом — выдохнул тяжело, глухо, громко, и из него хлынула горячая сперма — прямая, тёплая, жадная, и всё легло на мою грудь, на кожу, на соски, мгновенно покрыв их липкой влагой. Я вздрогнула, не от отвращения — от самой сцены, и того, насколько сильно он кончил для меня.
Рорó держал мой взгляд всё это время, пока не вышла последняя капля. И только тогда, медленно, лениво, провёл своим членом по моим губам, как кистью по холсту. Я приоткрыла рот — инстинктивно, по зову, а он усмехнулся и сказал тихо, но так, что внутри всё снова затрепетало:
— В следующий раз, Оливия... ты будешь глотать. И я сделаю так, чтобы ты захлебнулась моим членом.
Я закрыла глаза и кивнула, ведь знала: он исполнит это. И я позволю.
Я сидела, всё ещё тяжело дыша, с ногами под собой, ощущая, как по груди медленно стекает его семя. На моей коже. На сосках. Между рёбер. Тёплое, липкое, как метка, которую уже не смыть. Я была не просто голой — я была помеченной.
На секунду я просто застыла, будто в трансе, будто моё тело отключилось, а внутри всё плавало в каком-то дурмане, тёплом, тяжёлом, липком от удовольствия. Я медленно натянула майку вниз — машинально, по инерции, как будто хотела спрятаться. Только вот ткань тут же прилипла к груди. Я вздрогнула, посмотрев вниз.
Пятна.
Сквозные, тёмные, предательские — ещё и на сером. Его сперма размазалась под тканью, и это выглядело... блядь. Настолько стыдно, что дыхание сбилось. Настолько возбуждающе, что я не могла не покраснеть до корней волос. Я сжала бёдра.
А он всё видел.
Рóман поднял брови с тем самым ленивым удовольствием, которое у него бывает, когда он больше чем доволен собой. Словно это он — не только трахнул меня ракеткой, но и научил меня новой версии себя. Он подтянул шорты, завязал их, всё ещё глядя на меня, как на произведение, которое сам только что создал. А потом, не спеша, подошёл к сумке, расстегнул молнию и достал чёрную толстовку — широкую, с длинными рукавами, его, пахнущую потом, одеколоном и чем-то... мужским.
Он кинул её мне:
— Надень. Спрячь, если хочешь. Хотя мне нравится, как она впиталась в твою майку. — Он усмехнулся. — Будет отлично, если ты проходишь весь день в моей сперме. Пусть все знают, кто тобой занимался в перерыве.
Я поймала толстовку, прижала к себе. Сердце стучало в груди. Что-то в его тоне, в этих словах, в этой невозмутимой пошлости с примесью гордости — взбесило меня сладко. И я, не узнав свой голос, усмехнулась:
— Может, мне ещё и бейджик с твоей фамилией на грудь повесить?
Он замер. А потом — рассмеялся. Низко, глухо, с прищуром, прикусив нижнюю губу. Его улыбка была дикая, довольная, чуть опасная.
— Смотри-ка... трахнул тебя ракеткой — и взрослой так быстро стала, а, оливка?
Я только молча улыбнулась в ответ, натягивая толстовку через голову. Она оказалась огромной — рукава закрывали ладони, запах сразу обволок меня с ног до головы. Я зарылась в ткань, прячась в ней.
Я беру в руки телефон и машинально проверяю время. Экран мгновенно выдает ворох уведомлений — сообщения от Жаклин, Нилана, отца, матери. Смотрю на них без особого участия, как на что-то, к чему я не хочу прикасаться. Быть может, я и правда поступаю не совсем правильно, игнорируя их и не возвращаясь домой. Но внутри меня такое спокойствие, какое я не чувствовала уже много месяцев. А если мне здесь легче, если я чувствую себя в безопасности — может, именно это и правильно?
Я поднимаю взгляд. Ролланд всё ещё на месте, неспешно пьёт воду. Возле него — его команда. А я сижу здесь, в его толстовке, ощущая чужое тепло и... отсутствие минусов. Пока что — ни одного. Только плюсы.
Начинается движение — перерыв почти закончился, съёмочная группа возвращается на корт. Я замечаю, как Ральф бросает на меня взгляд — короткий, но внимательный, и потом чуть хмыкает себе под нос. Его глаза на мгновение останавливаются на толстовке. Только на моей. Когда все вокруг снова в футболках и майках.
О, Господи... Мне хочется просто провалиться под землю. Что, если он всё понял? Что, если он только что мысленно переиграл всю нашу сцену здесь — прямо на корте? Жар проходит по спине. Ужас, настоящий.
Меня выдергивает из мыслей резкий звонок телефона Ролланда. Он бросает взгляд на экран — и в ту же секунду его лицо меняется. Брови резко хмурятся, плечи напрягаются, челюсть сжимается.
— Что там? — не выдерживаю я, подходя ближе.
Он не отвечает мне сразу, только переводит взгляд на Ральфа и спрашивает глухо:
— Мне стоит отвечать?
Ральф хмурится в ответ, затем коротко кивает:
— Думаю, да. Она совершеннолетняя. Они не могут ни в чём тебя обвинить.
Ахуеть — ни встать. Я замираю. «Она»? Они говорят обо мне?
Я делаю шаг вперёд, пытаюсь заглянуть в экран телефона, но Ролланд тут же отводит его к себе, заслоняя. Напряжение скручивает мне живот.
— Парни, вы о чём вообще? — голос срывается.
Молчание.
Молчание.
— Рóман! — уже громче говорю я, не скрывая раздражения.
Он выдыхает, будто сдаваясь, и смотрит на меня:
— Жаклин Рэй звонит.
Я ГОТОВА ОТВЕТИТЬ НА ВСЕ ВАШИ ВОПРОСЫ ПРО РУКОЯТКУ РАКЕТКИ😂
Спасибо за прочтение! Поставьте звёздочку (голос за главу) и напишите комментарии!