Chapter I
Глория — жена Эрнеста — говорила, что он трудолюбив, но я даже не догадывался, насколько сильно. Мы тренировались с раннего утра до заката, и хотя ночь подступала стремительно, мне оставалось лишь надеяться, что наставник смилуется и разрешит хотя бы вечером уединиться в своей комнате. Очевидно, всё было зря.
Несмотря на усталость, продолжаю мечтать о ломтиках баранины в соусе, о мягком ложе и простом, желанном отдыхе. Поднимая меч, вижу, как наставник кивает, и понимаю: игра началась. Опять позиция. Опять кинжал. Отвлекающим манёвром я поправляю упавшую на глаза чёрную прядку волос, затравленно смотрю на него. С отлично сыгранным равнодушием Эрнест убирает нож за пазуху и разглаживает на груди дублет. Я мысленно аплодирую его актерской игре, прекрасно зная, как и мужчина, вероятно, устал. Это никогда его не останавливало — даже если силы на исходе, он продолжал тренировку. Каждый раз.
Сейчас я должен занять первую позицию — самую начальную, позу готовности — но вместо этого лишь судорожно сглатываю и качаю головой. Убеждаю себя, что смогу выстоять. Получается плохо.
Меня тошнит, кружится голова. Желудок урчит, отчаянно моля о пище, но так и остаётся пустым. Я опускаюсь на одно колено, проклиная себя за то, что позавтракал одним лишь яблоком, и чем ближе Эрнест, тем сильнее моё желание подняться. «Ты слаб, но это не значит, что будешь таким всегда, — наставлял он меня. — Ты должен бить, бить и бить без устали, бороться, пока есть возможность, пытаться выжить, пока есть желание. Первый урок заключается в том, чтобы обрести эту силу».
Это больно, но боль делает меня сильнее.
Память подстёгивает, и я поднимаю голову вверх. Серые, изжившие глаза наставника глядят яро, так, будто я снова опрокинул вазу, когда крал, или солгал, когда лгать не стоило. Он всегда был строг, это его тактика воспитания — не давать спуску. Быть может, когда-то я был горд этой чертой характера Эрнеста, но сейчас отдал бы всё, только бы на его месте оказалась добрая мама или отец, вечно весёлый и энергичный.
Впервые за долгое время думаю об Элизабет. Вспоминаю, как она откидывала голову, когда смеялась, и как позволяла мне допоздна играть на заднем дворе. Помню даже свои липкие от ягод руки и тяжёлый запах гари из отцовской кузницы. Невольно думаю о том, насколько же сильно мои умершие родители отличаются от Эрнеста, и невольно испытываю жгучую по ним тоску. Наставник не такой, нет, он жесток и не видит пощады. Но его уроки гораздо лучше тех мрачных дней в приюте, когда взрослые мальчики издевались над более младшими.
Радужные картинки сменяются на мрак. Я вижу себя, запертого в шкафу, приложившего ладонь ко рту и слушающего смех двух парней, их зов моего имени. Затем себя в кровати с открытыми глазами ночью, и так до утра. Я не хотел засыпать, поскольку знал, какой по счёту кошмар мне приснится вновь.
Это хуже, гораздо хуже, чем быть приёмным сыном Эрнеста.
Сейчас как нельзя ясно осознаю, какое жалкое зрелище представляю, стоя на коленях перед ним, но ничего с этим поделать не могу. Я слишком устал, чтобы испытывать такое сильное чувство, как стыд.
Чувствую его шершавую ладонь на своём лбу. Она такая тёплая... Очевидно, я совсем замёрз, и это не удивляет. На мне лёгкая рубаха бежевого оттенка с закатанными рукавами, чёрный низ и сапоги, но учитывая, какая выдалась нынче суровая зима, одежда не по случаю погоды. Я слышу, как сердце бьётся в груди, чувствую, как морозный воздух обдаёт лицо, пылающее жаром, а лёгкие отчаянно требуют воздуха. Знаю, что горю и что, должно быть, несмотря на жар меня бьёт крупная дрожь. Дрожь скорее от страха. Дрожь от того, что я сдался, и впоследствии меня ждёт наказание.
Эрнест презирает слабость. Я же — одно её сплошное воплощение.
Дышу часто, может, даже слишком, чем взываю у него раздражение. Взгляд наставника до сих пор дикий, и он пугает намного сильнее, чем то, что ждёт меня в дальнейшем. Порка? На этот раз ожидается что-то хуже этого точно. Тренировка по-адски той, что сейчас? Тогда не буду утверждать, что доживу до совершеннолетия. Мне плохо, и я вдруг осознанно, совсем ярко ощущаю страх, природы которого не понимаю. Мышцы твердеют от холода. Я пытаюсь представить, каково это — приучить себя сражаться и убивать. Снова и снова убивать. Не только уметь красть, правильно лгать и блистать знаниями по географии, но и быть способным защитить себя, лишив жизни другого.
Мысль о том, что Эрнест решит, будто я готов тренироваться дальше, почти недоступна понимаю. Я ненавижу быть дебилом. Ненавижу, когда чувства начинают брать верх надо мной и над разумом, делая меня слабым. Но страх оказаться дебилом именно в него меня и превращает.
Нет сил бежать, но сквозь боль я встаю и прикусываю язык, казалось, протыкая его насквозь. Эрнест ничего не говорит. Не слышится сталь в его голосе, не крутится приказ на кончике языка, вообще ничего нет. Он только смотрит, смотрит и смотрит, глядит так, словно решает, правильно ли поступил, когда не сдал меня в тот день, а, напротив, похвалил за смелость и отвёл в тёплый очаг своего дома, напоив чаем и накормив досыта.
Мне не хочется его подводить, очень не хочется. Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы победить такого искусного бойца, как Эрнеста.
«Когда понятия не имеешь, куда бить — беги, Томас. Страх может сделать тебя сильным. Он сопроводит. Он, быть может, спасёт тебя».
Не уверен, что Эрнест всё говорит так, как действительно считает нужным, и не уверен, что должен верить ему. Как-никак, он бывший воин. Бывший убийца.
Опускаю взгляд, и длинные ресницы касаются порозовевших от холода щёк. Я настолько посрамлён, что плюю на свои обещания никогда не сбегать от противника, осознавая, что у меня в принципе нет другого выбора, по крайней мере, иных путей отступления точно. В последний раз смотрю на его щетину, на иконку, висящую на шее, на седину на затылке, на то, как он мнёт морщинистые руки, и решительно срываюсь с места. Ноги ватные, слушаются неохотно. Ветер напоен запахом моего поражения, таким чётким, что я волей-неволей начинаю верить в него. Наверное, сейчас мне нужно чувствовать себя полным дураком, но меня охватывает адреналин, настолько сильный, что он бурлит в крови, и я теряюсь. Из-за этого ускоряю бег. Дыхание вырывается из лёгких облачками туманного пара, снег хрустит под ногами. Вдох, выдох, ещё вдох. Хватаюсь за рукоять меча. Третий вдох. Оборачиваюсь.
Эрнест бежит вдогонку, и мне неведомо, как в свои пятьдесят два он умудряется обладать такой силой. К добру или к худу, его целеустремлённость каждый раз сводит все мои планы к терпению и выживанию — час за часом, день за днём. Он обучает меня так, как будто в будущем я стану серийным убийцей, не щадящим ни женщин, ни детей, и это пугает. Сильнее, чем что-либо.
У меня есть масса возможных уловок, которые можно пустить в ход. Нельзя медлить. Я резко останавливаюсь, и в голове стремительно проносятся мысли — как поступить, как обхитрить. Дело это, однако, нешуточное — бороться с самим наставником, тем, кого не переиграешь его же приёмами, его же ходами. Мне нужно быть начеку. Всегда, даже вдали от опасности.
Вопреки нарастающей панике начинаю смутно намечать стратегию, более простую, но ту, разгадать которую Эрнест сможет не сразу. Первая позиция, вторая, третья. Разворот.
Внутри нарастает ужас. Я оборачиваюсь, вижу, как он в двух метрах от меня самого, и не медля извлекаю меч из ножен. Слышу, как сталь стонет воздухе. Нет времени на страх, но есть время на борьбу.
Наставник щурит глаза, наблюдает за мной, выискивая слабые стороны. Я отчетливо помню все его наставления, стараюсь не повторять тех ошибок, от которых пытался избавиться. Эрнест начинает серию жестоких, смертельных ударов, пытаясь загнать меня на край утёса. Я отступаю, делаю всё, чтобы оставаться недосягаемым для его длинного, гораздо больше моего, клинка. Ещё один удар парирую, но из последних сил. Сам покрыт потом, а его капельки стекают между лопатками и скользят вниз вдоль спины.
Мне не следовало бросать ему вызов. Я еще не обучен как следует, и в свои четырнадцать мало, чем могу похвастаться. Это было опрометчиво с моей стороны.
Слежу за движениями меча, вижу, как брови Эрнеста приподняты, а в уголках рта притаилась усмешка. Он снова и снова подталкивает меня к краю, за которым виднеется пропасть, бездна — далёкая, бескрайняя. Она выглядит пугающе, но я знаю, что Эрнест не убьет меня или не намеревается убить. Он преподаёт мне урок за то, что я переоценил свои силы, хотя на деле, полагаю, вполне осознавал, насколько наши способности отличны друг от друга.
Меня пугает мысль, что Эрнест намерен биться до конца. Он прямо излучает решимость — глаза сверкают в полутьме, скулы сведены от напряжения. От него пахнет порохом и горькими травами, совсем как от Глории, что должно отвлекать, но я продолжаю бороться с мрачной решимостью. Пытаюсь отражать удары мечом, уклоняться, не медлить. Чем дольше стою на ногах, тем больше информации вспоминаю, пользуюсь ею и, совершая отвлекающий манёвр, ныряю под его щит и бью мечом в то место, где соединяются друг с другом пластины доспехов. Металл принимает на себя бОльшую часть удара, и на губах Эрнеста скользит довольная улыбка. Мне удалось оказаться подальше от края утёса, но шансы на победу продолжают оставаться нулевыми. Наставник бьётся со мной в полную силу. Впервые мы на равных, впервые я борюсь на смерть.
Он прав. В искусстве фехтования я научен у него многим приёмам, которые старик при случае чего отгадает сразу же. Кроме того, мой меч при тренировках был намного длиннее нынешнего, и если тогда я совершал ошибки, то и сейчас ожидаемо совершу их вновь.
— Ты хорош, Фрей, но этого недостаточно.
Эрнест ухмыляется, медленно кружит возле меня. Затем делает резкий выпад, который я вновь отражаю, чувствуя силу удара. Непонятна его тактика, и это всё усложняет. Вот она, извечная проблема обороны — никогда не знаешь наверняка, куда именно нанесёт удар твой противник, и потому тратишь много лишних сил и ресурсов на то, чтобы по возможности прикрыть все свои слабые места.
Меня начинает охватывать отчаяние. Можно сдаться. Можно кинуть меч со всей злости в пропасть, закричать со всей силы, что я никчёмен, но ничего из приходящего в голову мне не нравится. Это проявление слабости, и это единственное, что мне не хочется показывать ему и себе здесь и сейчас.
Проходит не так много времени, как я допускаю промах. Догадываюсь, куда воткнётся меч Эрнеста в ближайшее время, и, сделав над собой усилие, решаюсь сделать кувырок вперёд, оказываясь на краю утёса. Биение сердца отдаётся в висках, и я почти не могу думать. Кожа повлажнела от пота, дыхание сбивается ежесекундно. У меня нет сил.
Из-за невнимательности пропускаю удар, мой меч вылетает из рук, и лезвие оружия Эрнеста касается шеи. Холод от прикосновения отдаётся мурашками по коже. Мы дышим часто-часто, глядя друг на друга, и в первый раз я отмечаю на лице наставника довольную, как у кота, улыбку. Не знаю, чему он рад. Моей глупости или же смелости. Я истощён и слаб, у меня глухо ухает сердце. Всего в нескольких сантиметрах от меня обрыв, ещё шаг, и я кану в бездну.
Однако Эрнест отбирает меч от моего горла, делает шаг назад и бросает оружие в снег.
— Тебе нужно больше тренироваться, — прямо говорит он. Я киваю. — Всё время посвящать этому, слышишь? Занятия могут причинять боль, адски невыносимую, но ничего не должно останавливать тебя, когда ты будешь биться.
— Знаю.
— Тогда пользуйся этими знаниями, Фрей. Второй урок заключается в том, чтобы твой страх был настолько потуплён, что ты будешь думать только о победе, а не о выживании.
Эрнест отступает, даже не глядя на меня, и бредёт к деревянному домику на опушке леса, где тепло и где уже стоит горячий чай. Я стою, не в силах пошевелиться. Наступает тишина, и во мне чувствуется непонятная потребность оправдать себя, но понимаю, что это будет глупо. Я не должен позволять страху завладевать собою. Никогда.
* * *
Утро плавно перетекает в полдень. После изнурительной тренировки у зеркала я думаю насчёт положенного отдыха и не корю себя за лежание на кровати. Меняю позу и жду, жду, жду чего-то ещё. Очередного испытания. Очередного урока. Не буду изумлён, если прямо сейчас Эрнест войдёт в комнату, кинет камзол и скажет, чтобы перед тем, как я топал к Мэри, зашёл ещё в конюшню и проездился на недавно приобретённой лошади. Её зовут Заря, но втайне от наставника я даю ей имя Ночь, ибо считаю, что чёрный окрас и её вечная решимость как никогда должна оправдывать себя.
Неудивительно, что руки болят до сих пор после вчерашней тренировки. Мне нужна реабилитация, и потому я тупо пялюсь в потолок. Неудача при поединке с наставником беспокоит, как занозы, застрявшие под кожей, и я пытаюсь не быть таким недовольным на самого себя. Всё-таки, у Эрнеста было преимущество. Хоть это нисколько не оправдывает, мне от этой мысли становится гораздо лучше.
Дверь отворяется без стука, и я сразу понимаю, кто пожаловал. Глория, жена наставника — женщина пятидесяти лет с пучком тёмных волос на затылке. У неё грубые черты лица, мозолистые руки и кустистые брови. Она недолюбливает меня, что вполне можно понять, ведь я один из тех немногих мальчишек в её семье, толку от которого ноль. Её дочь, Аделаида, и она сама не примет меня, даже если очень сильно постарается. Впрочем, их неприязнь оправдывается и тем, что Эрнест уделяет мне намного больше времени, чем собственной жене и дочери. Он видит во мне будущее.
Прежде чем ведьма, вернее, Глория накричит на меня за бездельничество, я сажусь в кровати, бросаю на неё вопросительный взгляд и стараюсь сохранить равнодушный, а не раздражённый вид. В руках женщины корзинка с грязным бельём и, когда она осматривает мою комнату, тяжёлый вздох, больше походящий на рык, слетает с её покусанных губ. Да, покои не убраны: одежда валяется кучкой у шкафа, лук и стрелы примыкают к раме зеркала, а единственный в своём роде деревянный стул передвинут в сторону окна. Я знаю, что Глория прилежная хозяйка и не выносит беспорядок, и на этой почве мне доставляет непомерное удовольствие видеть нервный тик в её левом глазу.
— Мэри ждёт тебя, — сквозь призму недовольства бурчит она. — Ты пойдёшь вниз, как только приберешься здесь. До тех пор я не потерплю разговоров с этой недальновидной девчонкой.
— Но она прекрасна, Глория, — на зло ей скидываю одеяло на пол. — Хотя бы потому, что умеет улыбаться и радоваться, в отличии от некоторых, жизни.
— Вы поговорите дома, и только, — говорит она по своей доброте душевной. — Сегодня состоится очень важный ужин. Эрнест, думаю, говорил об этом. Он хочет познакомить тебя с влиятельной семьёй, которая сможет обеспечить место в рыцарях.
Рыцарь — о, несомненно, это лучший удел для того, кто скорее умрёт, чем будет прислуживать монархии. От этого звания меня передергивает. И не думаю с ней спорить, лишь накидываю на голый торс вчерашнюю рубаху, сую ноги в те же коричневатые сапоги и, приглаживая чёрную чёлку, хватаю с дальнего угла покоев пустой мешок от картошки. За окном валит снег, но сегодня нам с Мэри погода только на руку.
— Фрей! — суровый оклик останавливает. Глории не нравятся мои действия.
— Я уберусь, когда вернусь, обещаю, — говорю ей, пока сам уже вижу картину будущего, как в том же бардаке тренируюсь снова.
Женщина недовольна. На её месте я бы тоже не был в восторге от того, что какой-то мальчишка в её же доме её же не слушается. Но если мне удастся проскользнуть мимо неё, то это, пожалуй, увеличит шансы увильнуть и от Эрнеста.
Глория открывает рот, чтобы снова что-то произнести без всякого выражения, на одной ноте, как я опережая киваю ей в знак прощания и выбегаю из комнаты. Она измотана домашними обязанностями, но это не значит, что и я должен нести столь тяжёлую ношу на себе в том числе.
Мгновенно спускаюсь по лестнице и вижу в пороге Мэри — ту же лёгкую, как шёлк, лучезарную и бескорыстную. Сегодня на ней нежно-розового муслина платье на корсете, что подчеркивает фигуру, бёдра и декольте, плечи прикрыты меховой накидкой, а руки сцеплены в замок. Мне нравятся её непокорные белые волосы, спадающие на ключицы, румянец на щеках и лучистые глаза. Я считаю, что Мэр обладает неким сочетанием очарования и опыта, и это значит, что она может заполучить кого угодно здесь и сейчас.
— Миледи, — слегка кланяюсь ей я, и девушка улыбается в ответ, делая книксен. — Чем могу быть обязан?
— Моя матушка Мэрроу передавала Вам, что с нетерпением ждёт Вашего визита.
Подозреваю, впрочем, что это правда, но всё-таки по большей части кажется, что Мэри на ходу придумывает прикрытие для Эрнеста. Он полагает, что мы действительно занимаемся чем-то полезным, к примеру, помогаем семье Мэрроу рубить дрова, точить ножи или что-то вроде этого, когда на самом деле бежим на площадь и занимаемся кражей там.
Да, сегодня ужин, но меня так подначивает от него избавиться, что я всерьёз об этом задумываюсь. Однако насколько долго Мэри сможет отлучиться от дома? Я вырос на понимании стратегии, как на поиске слабых мест и умении их использовать. В этом я разбираюсь. Но подстраивать людей под себя, заставлять их становиться на твою сторону и делить участь — в этом гораздо менее искушён.
Мне вспоминается, что Мэри как-то раз говорила о своей постоянной жажде, и сам я сейчас вижу, что она, запыхавшаяся, явно не отказалась бы от прохлады. По этой причине быстро ретируюсь к трапезной и наливаю в стакан воду — очень бережно, используя всю ловкость, на которую способны пальцы. Не проливаю ни капли. Передаю ей стакан и оборачиваюсь на наставника, который стоит позади меня и прихлёбывает с кружки чай. Ожидаю очередных наставлений насчёт того, как не попасть в неприятности или даже новых — о необходимости держать себя как подобает. По глазам вижу, что он не уверен, стоит ли верить мне и Мэри, но мало-мальски сопоставляет факты и понимает, что худшее, что мы можем сделать — ему внука или нам дочь. Я молчу, и наставник хмурится, недовольный нами обоими. Затем, когда мне уже думается, что он уйдёт, Эрнест говорит громкое:
— Вы меня разочаровали.
Надеюсь, он ничего не знает. Надеюсь, он о чём-то другом. Иначе нашему общению с Мэри придёт неминуемый конец, коль скоро закончится драматическая часть, и все будут недовольны. Девушка округляет глаза, и гримасу искажает ужас. Я сжимаю её ладонь крепче с целью хоть как-то приободрить, искренне веря, что она не так сильно напугана.
Бархатные нотки в голосе Эрнеста сулят большие неприятности. Очень большие.
— Вы, Мэрроу, разочаровали своей наивностью, а ты, Фрей, непослушанием. Я много раз твердил, что воровство должно быть в прошлом, и теперь единственная твоя задача — быть воином, а не уличным карманником, разве нет?
Тяжело вздыхаю: всё-таки, узнал. Как давно и от кого? Этот вопрос волнует очень сильно. Скорее всего он просёк новую одежду в моём шкафу, или по неосторожности я сам попался ему на глаза. Не знаю. В любом случае, это плохо, что теперь Эрнест всё знает.
Пытаюсь оправдаться, но выходит не очень.
— Семья Мэри находится в ужасном финансовом положении, мы достаточно опытны, чтобы не попасться.
— Не оскорбляй меня больше своей ложью, — отрезает он. Зрачки расширены, тон непреклонен. — Довольно. Тебе просто нравится воровать, это в твоей крови, но я больше не собираюсь поощрять мелкие хулиганства. Эта девчонка — твоя слабость, Фрей. Ты должен понять, что тратишь время впустую, когда воруешь вместе с ней.
Мне хочется визжать от досады, но он прав. Чертовски прав. Да, возможно, в дальнейшем я пожалею, что отрёкся от свободы и выбрал путь саморазвития, но сейчас вполне уверен, что это будет правильнее всего.
Моё положение выглядит близким к безвыходному. Слова сливаются воедино, не находя нужной фразы, я пытаюсь их вытолкать, но всё тщетно. Это ужасно признавать, но гораздо естественнее то, что кражей мы действительно ничем с подругой не добьёмся. В детстве подобное считалось путём выживания, а сейчас — так, забавным развлечением, и не более. Нам нужно думать о будущем.
— Я понимаю Вас, — мягко начинает Мэри в затянувшейся тишине. — И Вы абсолютно правы. Полагаю, будет лучше, если Фрей останется сегодня дома и подготовится к вечеру, а я тем временем помогу Глории с готовкой.
Эрнест удивлён, и сам я так поражён её словами, что пытаюсь найти в них подвох. Девушке нравилось красть, более того — учиться этому. Однако, как оказалось, она действительно слишком мудрая, чтобы спорить, и я в который раз в этом убеждаюсь. Напоследок одариваю её благодарной улыбкой, идущей в разрез с тем, что было произнесено, и поднимаюсь наверх, в свою комнату, где уже лежит тёмно-зеленый камзол и манжеты.
До моего совершеннолетия осталось три года, мы не празднуем ни одно. Проходит год, два, Мэрроу выходит замуж, Глория погибает от чахотки, а Эрнест с Аделаидой уезжают в Германию на лечение, где воды и где, вероятно, они приведут своё здоровье в норму. Всё это время я тренируюсь у зеркала, везде, где только можно, и когда открываю врата в преступный мир, на горизонте появляется Теодор.
А вместе с ним гениальный план о безмерном богатстве.