Тульмонт

Весенняя ночь клонилась к утру. Она ласкала слух пением просыпающихся птиц и сверчков. Дерево трещало в огне. Маленькие пламенные язычки лизали небо, поднимали полоски дыма ввысь, к гаснущим звездам. Смерть не будет ждать рассвета, она придет так, как первый лепесток сакуры упадет на землю, предвещая скорые морозы. Тепло расцветающей природы было нежным, словно её уста в тот день. Тогда был ясная погода. Стояло лето. 

Там, где Нагато и Будзэн соединяют двоих братьев - Хонсю и Кюсю, близь берегов пролива Анато тёмной зеленью цвели луга июльской травы. Она тихо шелестела, прислушиваясь к морю, что плескалось совсем недалеко. Солнце светило ярко, словно золото, взойдя на самый зенит. Но жара он не чувствовал, ведь морской бриз дарил влагу и прохладу, вместе с прибоем волн, которые шептали сердцу ненавязчивую, ясную истину: сейчас он сжимал своей рукой само счастье. Она лежала вместе с ним, глядела как бунэ и кобая императорского флота проходят между двоих островов. Они были одни-единственные тут, пока селяне трудились на рисовых полях. 

- Помнишь? - произнес он едва слышно, но ветер с шелестом травы донес его слова до её слуха. - Мне было тогда восемь зим. 

- Помню, - прошептала она. - Ты был оборванным, заплаканным, тогда ведь ты остался один. 

- Голодный и весь в грязи. А ты сияла в своем новом кимоно. Тогда я подумал, что сама императорская дочь стоит передо мной, - его рука едва ощутимо сжала её тонкие пальцы. Она робко хмыкнула.

-  Я все помню. Только до сих пор не пойму. 

- Почему я не остался? - он почувствовал, как холодные подушки её пальцев скользят по его ладони. 

- Моя семья бы приютила тебя.

- Я был способен себя прокормить.

- Маленький ребенок, сирота без дома, без горсточки еды? - её губы улыбались, это ощущалось в её голосе. 

- Я все еще тут, живой, перед тобой, - интонация этих слов была совершенно безоружной, хотя смысл был воинственным в самом корне, поднимающий из глубин её девичьей груди воспоминания о каждом дне, когда он возвращался к ней, к одному и том же холму, наперевес с добытой где-то аркебузой и голодной, но приятной, тёплой улыбкой. 

- Я рада, - прошептала она. 

Они замолчали. Их глаза были закрыты. Шелест миллиона травинок и шум тонн воды, что поднимаются ввысь, замирают, а следом тяжело валятся на песчаный берег и отползают обратно в тёмную пучину мог заворожить навек. Его хотелось слушать и слушать, это была песня жизни. Простая, но необъяснимо родная, близкая. Каждый раз, как он уходил, стоя на этом холме она слышала эту мелодию природы и каждый раз, как он возвращался вновь - тот же шум знаменовал торжество её сердца. Он побывал во многих местах: в Бунго, Будзене и даже Ивами, но только тут, близь пролива Анато море шумело так. Прохладные волны шептали ему о доме, хотя бездомным он стал давно. И как бы он не старался, а его взгляд вечно поднимался к одному и тому же холму, в поисках её фигуры, которая всегда была там в час его прихода.

- Я ухожу, - он произнес это тихо, но уверенно.

- На Кюсю? - сказала она? 

- Нет, - он открыл глаза. - В Киото. 

- Сёгун зовет? - её голос был тихим, касаясь его слуха как тонкий лепесток розы. 

- Да, - ответил он. А следом они замолчали. 

- Возьми это, - произнесла девушка спустя несколько минут. 

Его кожу защекотали грубые волоски, она вложила дар в его руку незаметно, но не этому он  удивился. Его сердце вздрогнуло от другого. Лишь однажды она дарила ему что-то. Это была миска риса в самую первую их встречу. А следом, все шесть лет они давали друг другу лишь свой взгляд, свои тёмные силуэты, что появлялись в предрассветной мгле подле холодного моря на холме, цветущим травой летом и снегом зимой. И вот, его рука сжимала конский волос. Два длинных, аккуратных пучка были жёсткими на ощупь. 

- Только буси могут надевать мэмпо, - прошептал он, поглаживая подарок. 

- Ты всегда мечтал стать самураем, - она улыбнулась. 

Тяжело было подниматься, после часов, проведенных во внимании воде и ветру. Словно бы злые духи околдовывали сердце, ведь когда он встал - что-то внутри оборвалось, будто бы нечто было потеряно в трепетной гармонии, клубящейся в его душе. Но как только он вдохнул - легкие наполнились влажным воздухом, а затем опустошились, выгнав всю грусть наружу, ближе к небосводу, но дальше от его сердца. Она тоже бесшумно поднялась. 

Такая прекрасная, как и в первый день их встречи, в своем сером украшенным красной вышивкой кимоно, она стояла перед ним, давала ему свой спокойный каштановый взгляд, едва искрящийся от солнца и нежную улыбку на краях миниатюрных уст. Ветер колыхал её одежду и волосы, на её маленьких руках были видны будто точеные из дерева косточки пальцев и жилки, а её лицо было гладким, таким нежным, как последний порыв тёплого ветра в году.

- Мечтал, - сказал он и дневной свет осветил его улыбку. 

Она лишь тоже тихо улыбнулась ему в ответ. Его сердце выбилось из ритма, которым билось здесь всегда. Сначала едва заметно, а следом все сильнее и сильнее этот стук, превращался в настоящий барабанный бой. 

- Но ведь, - его голос был нежным, слова - текли медленно, а в паузах между ними словно бы мёд растекался шелест травы. - У каждого самурая, что обнажит свой клинок в бою есть жена, что ждет его где-то там, где он снимет мэмпо. 

- Да, - ответила она, слыша, как сбивается его дыхание. И они снова замолчали.

- Ты будешь ждать меня? - спросил он, заглянув в её глаза и почувствовав, как они рождают в его сердце солнце, такое же, как то, что светит наверху. Они горели чем-то необъяснимым, чем-то, что он не лицезрел уже многие годы. С тех пор, как он увидел отца и мать, повешенных на дереве, с тех пор, как дотла сгорела вся его деревня. 

Её вечно бледные щеки покрылись румянцем. Она была на голову ниже его, прошлой осенью ей только исполнилось четырнадцать. Он редко видел, как она пребывает в смятении. Ведь она вечно была готова ко всему, принимая каждую радость и печаль жизни со смирением и спокойствием. Её взгляд уже готов был отвернутся от него, но следом её уста открылись.

- Да, - произнесла она и его грудь расцвела так, как утро расцветает песней соловья. 

Его сухая, мужская рука поднялась к её щеке, едва касаясь её нежной кожи. Еще никогда он не трогал ничего большего чем её кисть. Только две их руки уже испробовали друг друга и одним касанием научились понимать, что на душе у их владельцев. Вторая его ладонь тоже коснулась её щеки, а следом вся его грудная клетка потянулась к ней и он припал своими устами к её устам так, как изнеможенный жаждой припадает к ручью ледяной воды. Их глаза закрылись на миг, и только сердца безумно бились в грудных клетках, как море бьется в Анато в первый шторм после зимней ледяной неволи. Секунды только трава шелестела вокруг.

Их губы разомкнулись, а глаза - открылись и они позволили друг другу еще один миг сказки под солнцем возле моря. Её рука коснулась его руки, а её глаза ныне горели не солнцем, а звездным небом, бездонным как Великий Океан. Но следом его ладонь соскользнула с её щеки, а руки поправили аркебузу за плечом. Она молчала, румянец сходил с её лица. Он развернулся и пошёл вниз по склону так, как делал всегда. Вверху парили облака, внизу смеялась в летнем ветру трава и цветы, а так же море пенилось на верхушках своих волн. И его фигура удалялась дальше и дальше. 

- Прощай, - сказала она, а ветер принес ему её слова. Он остановился. А следом обернулся. 

Смерть не будет ждать утра. Хотя это была весенняя ночь, его живот терзало холодом. Руки были скользкими от крови, а ноги, как бы он не старался, не держали его. В глазах плыло, он знал, что смерть придет. И он ответил ей. 

- Прощай. 

Я плакал. Впервые плачу от того, что я написал. Не знаю, что на меня нашло. 

Немного объяснений. 

Вот карта Японии. 

Красным помечено место, где это происходит. Если приблизить, то. 

Сверху - провинция Нагато и остров Хонсю. Снизу - Будзэн и остров Кюсю. Пролив Анато, это, логично там, где два острова почти соединяются. 

Что за конский волос и мэмпо? 

Мэмпо - это боевая маска на лицо. Она стилизованна под демоническую пасть часто и конский волос использовали в качестве усов для того, чтобы запугивать врагов. 

Так

Или так

М-да, меня понесло на все японское. Ну я стараюсь не быть посредственным, пытаюсь сделать так, чтоб это не была какая-то попса про самураев с уймой терминов ради терминов. Хотя было, конечно, желание в конце написать

さ
よ
う
な
ら