...
Они разрешили. После долгого обсуждения в узком кругу — Арион, Лорин, Харон, Кай и Эмилия — решили, что риск оправдан. Данхо должен был получить этот шанс, эту отдушину, а группа — потенциальных союзников в будущем, если всё пойдёт по плану. Кай обеспечивал доставку через цепочку доверенных лиц в Кизарэне, где у девешской диаспоры были связи, способные обойти военную цензуру и доставить личное письмо конкретным людям в Хансоне, минуя официальные каналы.
Писать оказалось мучительно сложнее, чем он думал. Он сидел в тишине архива, перед листом плотной, самодельной бумаги, и не знал, с чего начать. Чернила вставали комом в горле раньше, чем на перо. Как описать ад, красоту и перерождение в одном письме? Как сказать семи самым близким людям на свете, что часть его сердца навсегда осталась с ними, а другая — навсегда прикипела к этому подземному камню?
Он начал с самого горького. С правды.
«Ребята. Если вы читаете это, значит, я всё ещё жив. И значит, Кай, человек, который передаст это, — настоящий волшебник. Простите меня за тишину. Простите за всё, что, наверное, пришлось пережить из-за меня.
Меня объявили мёртвым? Я не удивлён. Я почти был мёртв. Не от раны, хотя и она была… неприятной. Меня убило другое. Меня убили собственные. Капитан и Дайвен… они видели, как я лежу и истекаю кровью в разбомбленном лагере. Они посмотрели на меня, оценили как сломанный инструмент и… ушли. Оставили. Бросили умирать в грязи, как мусор. Это был самый чёрный момент моей жизни. Чернее, чем любое падение, любая хейт-волна. Потому что это было предательство самого базового закона — ты не бросаешь своих.
А потом… потом меня подобрали «чужие». Те, кого мы должны были считать врагами. Девушка, которую я сам загнал в угол. Она, с одной рукой, вытащила меня с того поля смерти. Привела сюда. В место, которого не должно существовать.
Ребята, вы не представляете. Здесь, под землёй, живёт целый город. Целый народ. Их загнали сюда, как животных, отняли у них солнце, язык, детей, конечности. Но они не сломались. Они… они цветут в темноте. Они делают протезы, которые похожи на ювелирные украшения, и в каждое вплетают память о потере. Они поют песни, которым тысяча лет. Они воюют за каждый глоток чистого воздуха. И они спасли меня. Не как трофей. Сначала как свидетеля. Теперь… теперь я почти как свой. Учу их невероятно сложный язык. Ношу браслет ученика. Помогаю, как могу.
Мне… мне хорошо здесь. Странно это говорить, учитывая обстоятельства. Но здесь я чувствую себя нужным не за то, как я выгляжу или как пою. А за то, что я могу держать верёвку, пока кто-то чинит воздуховод под обстрелом. За то, что я могу записать историю старика, который помнит запах настоящей травы. Здесь есть честность, которой не было в нашей блестящей жизни. Жестокая, страшная, но честность.
И в то же время… Боже, как я скучаю по вам. Каждую секунду. Я ловлю себя на том, что напеваю нашу гармонию, пока чищу картошку в здешней столовой. Представляю, как вы отреагируете на местную «кухню». Санхо, ты бы точно поднял бунт. Мичан, ты бы нашёл, над чем посмеяться даже здесь. Дейман, Лихан… мне не хватает вашей спокойной уверенности. Мне не хватает нашей общей дури, нашей связи, нашего «тэ-ра-мин» (это здешнее слово, оно значит «плечом к плечу в узком проходе» — это про нас).
Я пишу это не для того, чтобы вас шокировать или заставить пожалеть меня. Я пишу, чтобы вы знали: я жив. Я не предатель. Я не дезертир. Я стал тем, кого бросили, и тем, кого подобрали. И теперь у меня есть дело. Я должен помочь этим людям рассказать свою правду миру. Возможно, это самый важный проект в моей жизни.
И я умоляю вас: молчите. Ни слова. Никому. Если обо мне узнают, что я жив, это поставит под угрозу не только меня, но и сотни людей здесь, и того, кто доставил это письмо. Пусть для мира Данхо останется мёртвым. Для вас же… для вас я всегда буду вашим братом, каким бы далёким я ни был. Я люблю вас. Безумно скучаю. И надеюсь, что когда-нибудь, когда вся эта жесть закончится, я смогу рассказать вам всё лично, обняв так, что затрещат кости.
Ваш Данхо (или До Ун, каким я стал здесь).
P.S. Если будет возможность и это будет безопасно… черт, даже не знаю, что попросить. Передайте привет нашему менеджеру. И… спойте что-нибудь за меня. Ту самую, нашу первую. Я буду слушать отсюда сердцем.
Письмо уехало с Каем, исчезнув в тайном туннеле, как послание в бутылке, брошенное в бурный океан войны. Неделя ожидания показалась вечностью. Каждый день Данхо ловил себя на том, что прислушивается к несуществующим шагам, ища в толпе фигуру Кая с ответом. Он работал, учил язык, помогал снимать интервью, но мыслями был там, далеко, с теми семью сердцами, которые, как он теперь боялся, могли быть разбиты его признанием или, что ещё хуже, могли не получить письмо вовсе.
И вот, через семь долгих дней, Кай вернулся. Не с пустыми руками. У него был не один конверт, а семь. Небольших, аккуратных, но явно прошедших через множество рук. Кай молча протянул их Данхо, и в его глазах читалось понимание.
Данхо ушёл в самое тихое место, какое смог найти, — в дальний угол сада под искусственным светом. Руки дрожали, когда он вскрывал первый конверт. Санхо.
Почерк был размашистым, нервным, буквы скакали, кое-где чернила были размазаны, будто от капель.
«БРАТАН. ТЫ ЖИВОЙ. Я ТЕБЯ УБЬЮ САМ, КОГДА ВСТРЕТИМСЯ, ЗА ТО, ЧТО ЗАСТАВИЛ НАС СТРАДАТЬ!!! Чёрт, Данхо… Когда пришло известие… это был худший день в жизни. Хуже, чем когда у меня бабушка умерла. Мы закрыли всё. Не могли. Просто не могли. Мичан две недели не разговаривал. Дейман замкнулся. Лихан всё время сидел в студии и играл один и тот же грустный мотив. Мы похоронили тебя в своих сердцах, идиот. А ты… ты там, в какой-то дыре, и тебе ХОРОШО?!! Конечно тебе хорошо, раз есть какая-то девчонка-сверхчеловек! Шучу. Нет, не шучу. Я в ярости. И в дикой радости. Держись там, понял? ДЕРЖИСЬ. Мы молчим. Как могила. Но мы с тобой. Всегда. Когда выберешься — готовься к тому, что мы тебя задушим в объятиях. Твой Санхо, который плакал как дурак, читая твоё письмо. И плачет сейчас.»
Второе письмо — от Мичана. Более сдержанное, но от этого не менее эмоциональное.
«Данхо. Глупец. Герой. Идиот. Мыслей миллион, а слова не лезут. Знай, что мы здесь — твой тыл. То, что сделали с тобой те… я даже назвать не могу… это beyond fucked up. Но я рад, что те, другие, оказались людьми. Завидую в каком-то смысле. Ты нашёл то, чего у нас не было даже на пике славы — настоящую причину. Будь осторожен. Будь сильным. Мы ждём. И да, Санхо прав — задушим. Мичан.»
Дейман писал коротко и по-военному чётко, но за строчками читалась буря:
«Данхо. Получено. Понял. Горжусь тобой. Соблюдаем режим молчания. Все контракты приостановлены по нашей инициативе. Ждём дальнейших инструкций. Береги себя. Возвращайся целым. Дейман.»
Лихан прислал не просто письмо, а нотную строку с мелодией и несколько строк текста:
«Это та самая, наша первая. Я её немного аранжировал. Теперь в ней есть тень, глубина и… надежда. То, о чём ты пишешь, — это не ад. Это чистая, неразбавленная жизнь. Страшная и прекрасная. Я начал писать цикл на основе твоих образов: «Каменное солнце», «Воздух как фронт», «Протез-воспоминание». Когда-нибудь сыграем вместе. Береги свою новую семью. И возвращайся к старой. Твой брат по ритму, Лихан.»
Были письма от остальных троих — такие же разные, такие же полные боли, облегчения, злости, безумной любви и поддержки. Они писали, что группа заморожена, но не распущена. Что они используют этот перерыв для личных проектов, для передышки, которую давно заслужили. Что они стали ещё ближе друг другу после этой потери. И что теперь, зная правду, они будут ждать. Сколько потребуется.
Данхо сидел, прижимая к груди стопку писем, и тихо плакал. Это не были слёзы горя или слабости. Это были слёзы очищения. Давление тоски, которое он носил в себе всё это время, лопнуло, уступив место теплу и силе. Он был не один. Его «тени под одним солнцем» были с ним. Даже через океан лжи и расстояний. Они верили ему. Они ждали.
Он нашёл Эмилию у карты воздуховодов, где она отмечала новый повреждённый участок.
«Пришёл ответ», — просто сказал он, голос ещё немного дрожал.
Она повернулась, увидела его лицо, мокрое от слёз, но светящееся изнутри, и увидела зажатые в его руке письма. Она ничего не спросила. Кивнула.
«Теперь ты можешь идти вперёд с лёгким сердцем, — сказала она. И добавила, уже почти по-дружески: — Или с тяжёлым, но точно не одиноким. За работу, «Дар, пришедший сквозь камень». Нам нужно записать интервью с Арионом. Он согласился».
Он вытер лицо, сунул драгоценные письма в самую глубь своей новой, простой одежды, рядом с сердцем. Груз всё ещё был огромен. Но теперь у него было на кого опереться. И с обеих сторон пропасти. Он взял камеру и пошёл за ней, готовый запечатлеть ещё одну частицу правды, которую предстояло вынести на свет. Его братья были с ним. И его новая семья была рядом. Этого было достаточно, чтобы продолжать бой.