глава 14
Я просыпаюсь от шума разбивающихся волн и спорящих голосов, доносящихся откуда-то снизу. И от слабых следов знакомого запаха. Я моргаю, открывая глаза, и мой взгляд падает на красную бархатную коробочку, лежащую на тумбочке.
Прошла неделя с тех пор, как Рафаэль взял меня на свою яхту. Семь дней прошло с тех пор, как я погрузилась в неизведанные воды. Вместо того чтобы вынырнуть и обнаружить, что нахожусь рядом с твердым берегом, я дрейфую, как никогда раньше.
Мы по-прежнему проводим "рабочие" вечера в офисе Рафаэля. Я продолжаю пытаться устранить странные неполадки в системах его компании, которые постоянно всплывают, что бы я ни делала, чтобы разобраться с ними. Рафаэль продолжает прятаться в своем темном углу, потягивая вино, пока не объявит, что на сегодня мы закончили.
Но в этой "новой" норме есть существенное отличие. Когда я отправляюсь в спальню, Рафаэль следует за мной.
И мы трахаемся.
В почти полной тишине. Не считая наших стонов, ворчания и постоянного пыхтения. Мы просто занимаемся сексом.
Много-много умопомрачительного, безумного секса.
Он оставляет меня в таком состоянии, что я не могу проснуться до полудня следующего дня. Когда я наконец поднимаюсь, Рафаэль уже ушел, и единственным доказательством того, что мы провели ночь вместе, остается моя воспаленная киска и запах кипариса и апельсина в воздухе.
И каждый день на тумбочке рядом с моей кроватью появляется новая бархатная коробочка.
Первым подарком было красивое золотое ожерелье с бриллиантовым кулоном в виде капли. У меня возникло искушение... чертовски сильное искушение бросить эту вещь в море. Но мне удалось сдержаться. Вместо этого я швырнула коробку в голову Рафаэля в тот вечер, прежде чем занять свое место за столом. Он даже не прокомментировал это. Просто поймал ожерелье и убрал его в карман.
На следующее утро - новая бархатная коробочка. Чуть больше, в ней лежали серьги с сапфирами и браслет. Я оставила ее рядом с его бокала с вином, прежде чем выйти из кабинета. Наш секс был гневным, но мы не произнесли ни слова.
День третий - еще одно ожерелье. На этот раз из розового золота, с огромным круглым бриллиантом-солитером. Великолепный, классический вид. Я сунула его ему в руку для пущей убедительности. Он безропотно взял его. Положил в карман брюк, и оно исчезло из виду.
На четвертый день появились наручные часы. Из чистого золота, усыпанные бриллиантами. На пятый день - дизайнерский набор "full house": серьги, колье, браслет и даже брошь, все в украшенном бриллиантами футляре. На шестой день - чертова диадема!
Каждый вечер я возвращала ему подарок без благодарности. И каждый раз Рафаэль просто убирал ее. Ни слова. Ни звука возмущения. Только указания по поводу моего следующего задания.
А потом - секс.
Эпический. Грубый. Секс.
О котором никто из нас не обсуждает.
Я откидываю одеяло и сажусь в постели. Что сегодня будет? Еще одни часы? Еще одно ожерелье? То, которое на половину моего веса в золоте и драгоценных камнях?
Вздохнув, я поднимаю крышку подарочной коробки.
И смотрю на содержимое, не в силах вздохнуть.
Тонкая цепочка из белого золота - довольно простой дизайн - с маленьким кулоном в форме ландыша. На полированных стеблях подвешены бриллианты круглой огранки, а на листьях - драгоценные камни маркиза.
Я осторожно поглаживаю сверкающую форму кончиком пальца, а в груди разливается тепло. Это выглядит изысканно и дорого, но не идет ни в какое сравнение с другими экстравагантными подарками.
Только она олицетворяет непосредственно меня. Олицетворяет нас. Не его богатство.
Когда я достаю цепочку из коробки, с нижней стороны атласной подушечки падает желтая записка. Она летит на пол и падает лицом вниз. Нагнувшись, я поднимаю записку и разворачиваю ее, чтобы посмотреть, что это такое.
Рисунок меня. Обнаженной. Волосы распущены по лицу. На шее - ожерелье из ландышей.
Я смотрю на записку в своей руке, затем на ожерелье в другой. Долго-долго разглядывая этот изящный кулон, я расстегиваю цепочку и надеваю его на шею.
* * *
Стук и звон столовых приборов эхом разносится по тихой кухне. Не обращая внимания на обеспокоенные взгляды служанок, я выдвигаю еще один ящик и добавляю его содержимое к растущей куче посуды, уже лежащей на столе.
Мне понадобится не менее получаса, чтобы все рассортировать. Может быть, даже час, если я не буду спешить. После того как я закончу, мне нужно будет найти что-то еще, чем можно занять свое время, иначе я просто слягу с катушек, пытаясь справиться со спутанным клубком эмоций, в котором я запуталась.
Меня окутывает густой туман неопределенности, в котором видны лишь размытые, искаженные формы. Чувство вины душит. Я чувствую себя лицемеркой за то, что спала с похитителем и любила каждую секунду этого. За то, что наслаждаюсь каждым мгновением, проведенным с ним, и скучаю по нему, когда его нет рядом. Я просто чертовски запуталась во всем. В его чувствах. Моих собственных. Я действительно люблю Рафаэля или это просто стокгольмский синдром? Чувствовала бы я то же самое, если бы он не заставлял меня остаться? Черт его знает. Я не могу доверять своему сердцу, не могу разобраться в своих мыслях, не могу положительно относиться к своим эмоциям, пока не выберусь из этой дымки. Рафаэль - это пелена, которая поглощает меня.
А он? Испытывает ли он ко мне истинные чувства, или это просто извращенная потребность обладать неуловимой добычей, которая не поддастся слепо на предложенную им позолоченную клетку? Все эти чертовы драгоценности... Я не намерена объяснять ему, что мне не нужны его модные побрякушки. Он умный человек, и если я ему действительно небезразлична, он должен понять это сам - мне не нужны его дорогие подарки. Мне нужна свобода. И я хочу, чтобы он больше никогда не размахивал перед моим лицом угрозой моей семье, как каким-то чертовым флагом.
Я опускаю глаза и смотрю на кулон с ландышем на моей шее. Может, он наконец-то пришел в себя?
— Мисс? — Одна из служанок трогает меня за плечо. — Отто здесь. У него для вас посылка.
Я поднимаю взгляд от ряда вилок, которые я сортирую по размеру.
— Что за посылка?
— От босса, — говорит Отто, подходя к кухонному острову и ставя на прилавок большую прямоугольную коробку. Сверху на ней красуется золотой логотип "Альбини".
Я открываю крышку и отодвигаю белую папиросную бумагу, открывая взору обилие золотистого шелка и кружев.
Платье, которое я примеряла, когда Рафаэль водил меня по магазинам.
— Босс сказал, что приедет за тобой около восьми, - добавляет Отто.
— За мной?
— Выпить с ним коктейли.
Я поднимаю бровь.
— А если я не хочу пить с ним коктейли?
— Он упомянул, что вы возможно откажетесь. И поручил мне передать, что, если вы не согласитесь, то он больше не позволит вам звонить.
Прикусив щеку, я захлопываю крышку и отодвигаю коробку. У меня есть вилки для сортировки, вместо того чтобы заниматься этой ерундой.
Приходи в себя, черт возьми.
Как можно любить этого человека и в то же время хотеть его придушить?
— Черт, - простонал я, снимая пуговицу с рубашки, чтобы осмотреть порез. Неглубокий, но довольно длинный, диагональный разрез через ребра на левой стороне моего торса. Все еще кровоточит. Нужна дезинфекция и хорошая повязка. В поисках аптечки я открываю шкафчик с лекарствами над раковиной.
Уличная драка. Не могу поверить, что я ввязался в гребаную уличную драку из-за женщины. Это была просто случайная группа тупых пьяных панков, швыряющих бутылки в стену переулка. Я мог бы просто проехать мимо них, но нет. Я остановил машину, потом ввязался в бессмысленную драку с четырьмя молодыми идиотами, чтобы хоть немного развеять свое разочарование.
Причина моего разочарования? Маленькая русская принцесса, которая делала вид, что между нами ничего не происходит. Я согласился с ее просьбой не обсуждать то, что происходит в моей спальне, потому что думал, что трахнуть ее будет достаточно. Но это не так. Я не хочу, чтобы она просто была моим ночным трахом. Мне нужны наши разговоры. Поддразнивания. Эти ужасные каракули. Я хочу всего этого и даже больше. Но она все еще настаивает на том, чтобы починить мои İT-системы как можно быстрее. Чтобы она могла уйти.
Когда я вытираю кровь и дезинфицирую порез, я использую пару полосок "Стери-Стрипс", чтобы скрепить кожу, и накладываю повязку. Закончив играть в медсестру, я направляюсь к шкафу в углу гостевой комнаты. Большая часть моей одежды находится в гардеробной моей спальни, но несколько вещей остались висеть и здесь.
Я выбираю серую рубашку цвета пурпурной бронзы и черный пиджак, выхожу из комнаты и иду по коридору к двери Василисы.
Тук. Тук.
Проходит минута.
Я стучу еще раз, но ничего не происходит.
— Василиса. — Я стучу ладонью по деревянной поверхности. От удара в боку вспыхивает острая боль.
Еще несколько мгновений царит тишина, но потом щелчок каблуков становится все ближе. Дверь распахивается.
У меня перехватывает дыхание.
И я пялюсь.
Чтоб меня.
— Не волнуйтесь, ваша собака уже готова, мистер де Санти.
Мой мозг отключается, потому что я просто продолжаю пялиться, как придурок.
Василиса кладет руки на бедра и поднимает на меня подбородок.
— Так мы идем или нет?
— Да, - говорю я.
Один гребаный слог. Это единственное, что удалось придумать моему серому веществу. Я слишком ошарашен открывшимся передо мной зрелищем. Неважно, во что одета Василиса, ее красота неземная. Но видеть ее сейчас... я не могу, черт возьми, дышать.
Мой взгляд путешествует по ее стройной ноге, выглядывающей из складок золотистого шелка, по крошечной талии и замысловатому кружеву, обнимающему грудь и руки, и, наконец, останавливается на ее лице. На ней нет никакого макияжа, за исключением глаз. С помощью подводки и черных теней она создала дымчатый взгляд, благодаря которому ее ониксовые глаза кажутся больше и выразительнее. Ее черные волосы собраны в низкий пучок на затылке, но несколько прядей оставлены свободными, естественно обрамляя лицо. Общий эффект просто поразителен.
— Ты не моя собака, - как-то умудряюсь произнести я.
— О? Значит, я могу отказаться от похода за проклятыми коктейлями, к которым ты приказал меня подготовить, и никаких последствий не будет?
Я стиснул зубы.
— Ты можешь отказаться.
— Потрясающе. Нет! — рявкает она и захлопывает дверь перед моим носом.
Я сжимаю руки в кулаки, пытаясь успокоиться, а затем снова стучу в дверь. Через мгновение она открывается.
Василиса стоит на пороге, скрестив руки на груди. Ее глаза пылают нескрываемой яростью.
— Не хочешь ли ты пойти со мной сегодня на нечто вроде вечеринки? На этот раз это не приказ, vespetta. Просто приглашение.
— Значит, ты не будешь против, если я откажусь?
— Ты можешь отказаться, и я развернусь и уйду. Я не буду тебя заставлять. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты сопровождала меня. — Я протягиваю руку и кончиком пальца глажу ее упрямый подбородок. Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось прилагать усилия, чтобы убедить женщину пойти со мной на свидание.
— Пожалуйста?
Василиса изучает меня, ее глаза расширены, она прикусывает нижнюю губу. Уже не в первый раз я на мгновение теряюсь в ее темном магнетическом взгляде, притягиваемый к ней необъяснимой силой. Я провожу пальцем по ее челюсти, затем по шее и останавливаюсь на впадинке между ключицами.
— Тебе не понравилось ожерелье?
— Понравилось.
— Но ты его не носишь, - сетую я, поглаживая гладкую кожу под ее хрупкими косточками, где, по моим представлениям, должно было лежать ожерелье. — Почему?
— Эта уловка со всеми гребаными украшениями, Рафаэль... Я чувствую себя дешевкой. Понимаешь? Как будто ты платишь мне за секс.
Мое тело замирает. Я никогда не хотел, чтобы она так себя чувствовала. Я просто... хотел, чтобы она меня полюбила. Чтобы она захотела остаться.
— Это не входило в мои намерения. И я прошу прощения, если это заставило чувствовать себя так. — Я поднимаю взгляд, встречаясь с этими темными перламутровыми глазами. — Но мне бы очень хотелось увидеть это ожерелье на тебе.
— И почему это так чертовски важно? У тебя не было проблем с теми, что я вернула тебе.
— В отличие от моих предыдущих подарков, у меня не было причин покупать его, помимо желания, чтобы ты его носила.
— А какая была другая причина?
— Чтобы понравиться тебе.
— Дорогие безделушки никогда не заставят меня полюбить человека, угрожающего убить мою семью, если я не буду плясать под его дудку.
— Очень жаль. — Я просовываю руки в разрез ее юбки и хватаю ее за ягодицы, притягивая к себе. — Однако мой член тебе вполне нравится. — Подняв ее, я несу ее в комнату и кладу ее сладкую персиковую попку на антикварный комод. Эта девушка. Она, блядь, убивает меня. Я наклоняюсь вперед, чтобы наши носы соприкоснулись. — Правда, Василиса?
— Ты очень высокого мнения о себе. Это удивительно. — Она усмехается сквозь зубы, а потом... мурлычет, когда я просовываю руки под ее трусики.
Я прижимаю большой палец к ее клитору, потирая его медленными, круговыми движениями. Несколько секунд я просто впитываю ее тихие стоны, а затем зацепляю пальцами хлипкий шнурок.
— Должен ли я напомнить тебе о том, как дрожит твое тело, когда я пожираю твою киску? Или как ты умоляешь меня о большем каждую ночь? Подними свою великолепную попку, детка. — Возможно, она смотрит на меня с презрением, но она делает то, что я прошу. Я спускаю кружевные стринги с ее ног и расстегиваю пуговицу на своих брюках. — Или, может быть, мне стоит помочь тебе вспомнить твои восторженные крики, когда я трахаю тебя до потери сознания?
— Обычные физические реакции. Ничего больше.
— Мне не хватало твоих язвительных ответов. Это так чертовски сильно меня заводит. — Я хватаю ее за бедра и погружаюсь в нее наполовину.
Василиса ахает и обхватывает руками мою шею, зарываясь пальцами в мои волосы. Мягкий, тихий вздох вырывается из ее слегка приоткрытых губ, пока я приподнимаю таз, загоняя член глубже. Мой порезанный бок кричит от боли, каждое движение вперед разрывает крепления. Было бы проще, если бы я вошел в ее маленькую тугую киску одним махом, но я боюсь причинить ей боль.
Мне снятся чертовы кошмары, что я раздавлю ее, пока мы спим. Она такая нежная. И в то же время такая чертовски дерзкая. Говорят, что самые смертоносные вещества подставляются в самых маленьких упаковках. Это правда. Мой ландыш - это моя личная марка яда, и от него нет противоядия. Не для меня. Она течет по моим венам, и ничто на этой земле не сможет очистить ее.
Я проникаю в нее еще на дюйм. С губ Василисы срывается громкий стон. Она пыхтит, подстраиваясь под мой ритм, ее стенки сжимают мой член так сильно, что я едва не срываюсь. Переместив руку к ее киске, я снова начинаю массировать ее клитор. Мне нужно, чтобы она была рядом со мной.
Василиса смотрит в мои глаза, такие разрушительно прекрасные в своей темноте. Я не понимаю, почему они меня так завораживают. Может быть, дело в желании, которое я отчетливо вижу в их глубине? Здесь нет притворства. Она не притворяется. Она не закрывает глаза, загораживая собой вид. Не пытается забыть о чудовище-мужчине, доставляющем ей удовольствие. Не деньги и не дорогие подарки заставляют ее разрываться от моих прикосновений. Только экстаз, который она находит в моих объятиях. Я. Только я. Я так привык платить за все, что хочу, что забыл, каково это - держать в руках то, что дается безвозмездно.
Но она все еще хочет уйти.
Я беру ее за челюсть и наклоняю ее лицо к себе.
— Теперь ты будешь хорошей девочкой и сделаешь глубокий вдох.
— Зачем? — задыхается она.
— Чтобы я мог дать тебе еще одну "нормальную физическую реакцию", Василиса. Глубокий вдох. Сейчас же.
Она проводит пальцами по моим волосам и вдыхает. Я вхожу в нее до конца. Ее глаза закатываются, она дрожит, ее тело сотрясается в моих объятиях. Когда я отступаю, из нее вырываются тихие стоны, но затем они превращаются в страстные стоны, когда я снова вхожу в нее.
Мой бок горит, пока я вхожу в ее мокрую киску, все быстрее и быстрее. Когда она кончает, стоны Василисы превращаются в восторженные крики, отражаясь от стен спальни. Я восхищаюсь каждой нотой, каждым рваным вздохом, каждым хриплым шепотом. Я глотаю все ее вздохи. Вырываю из ее тела каждую дрожь. Запечатлеваю все это в своей памяти.
Моя прекрасная русская принцесса.
Не сводя с нее глаз, я врываюсь в ее тепло, изливая свое семя, но сохраняя свои секреты.
— Non ti lascerò mai andare, Василиса ( пер. с итал. Я никогда тебя не отпущу).
* * *
На небольшой сцене, установленной слева от главного входа, выступает струнный квартет. Однако вместо классического произведения они исполняют популярную партитуру из кинофильма. По всему главному фойе разбросаны затянутые черной тканью столики с высокими столешницами, центральное место в которых занимают чайные лампы в крошечных аквариумах. Среди гостей - как местные жители, так и частые посетители. Одетые по высшему разряду, они смешиваются и парят возле столов, их никогда не опустошаемые бокалы для коктейлей отражают отблеск свечей.
Десятки глаз следят за нами, когда мы проходим дальше в помещение. В этом нет ничего необычного. Моя репутация всегда идет впереди меня, и мое лицо не перестает привлекать любопытные взгляды. Но сегодня все взгляды, кажется, обращены к женщине, идущей рядом со мной.
Я должен был этого ожидать. Человеческие существа по природе своей тянутся к чудесным вещам. А она так необыкновенно красива, что, как только на нее устремляется искушенный взгляд, его трудно отвести. Примитивные части нашего мозга просто не могут понять, что нечто столь потрясающе красивое может быть реальным. Поэтому пристальные взгляды неизбежны.
И все же я не могу справиться с этим. Я остро чувствую, как каждый мужчина смотрит на Василису, и у меня чешутся пальцы, чтобы вытащить пистолет и начать стрелять в этих ублюдков. Каждого. Из. Них. Прямо между глаз.
— Здесь много людей, - комментирует Василиса рядом со мной. — Ты не боишься, что кто-нибудь узнает меня и передаст весточку Братве?
— Не особо. Здешние люди знают, что не стоит совать нос в мои дела, если, конечно, они не хотят столкнуться с последствиями.
— У меня отчетливое чувство, что эти последствия не будут включать в себя работу над твоими брандмауэрами.
— Было бы трудно выполнить такую задачу без их рук, — я смотрю вниз на свою маленькую хакершу — или голов.
— Рафаэль! — раздается мужской голос.
Я крепче сжимаю талию Василисы и смотрю на источник. Назарио Бьяджи, сын младшего босса Калоджеро, протискивается сквозь стену гостей и направляется в нашу сторону. Мы вместе ходили в школу, а до того, как я покинул Сицилию, были лучшими друзьями. Назарио никогда не был посвящен в Семью, предпочтя строительную карьеру мафиозной жизни. Только поэтому ему разрешили ступить на мою территорию.
— Я рад видеть тебя сегодня вечером, - говорит он с самодовольной улыбкой, приближаясь. — Особенно в такой прекрасной компании.
Взгляд Назарио устремляется к Василисе, его глаза пожирают ее. Ярость и ревность, словно расплавленный камень, кипящий под поверхностью, взрываются в моей груди, пока я смотрю, как он протягивает к ней руку.
— Тронешь ее, и я сверну тебе шею, - — говорю я по-итальянски, затем притягиваю Василису ближе к себе и перехожу на английский. — Это Назарио Бьяджи. Один из моих деловых партнеров.
Глаза Назарио вспыхивают от удивления, но он быстро скрывает это и растягивает одну из своих кокетливых ухмылок.
— Всегда приятно познакомиться с очередной… прекрасной спутницей Рафаэля. У этой дамы есть имя?
Кровь окрашивает мое зрение, пока я пытаюсь сдержать непреодолимый импульс ударить его по лицу за то, что он посмел улыбнуться моей женщине. Назарио всегда был кокеткой, но я никогда не придавал значения тому, что он заглядывался на моих спутниц, или тому, как он ухмылялся им. Может, он и богач, магнат строительной индустрии, но его богатство даже близко не стоит с моим. Я могу купить все, что принадлежит ему, в мгновение ока. Ни одна женщина никогда не бросит меня ради него. Кроме нее. Потому что, судя по всему, мои деньги ее нисколько не интересуют.
— Рада познакомиться с вами, мистер Бьяджи, - щебечет Василиса, ее приторный тон режет меня прямо в сердце.
Он ей нравится. Конечно, нравится. Женщины всегда влюбляются в Назарио, даже если бы у него не было ни гроша за душой. Видимо, этот обладатель крошечного члена так хорош собой. Зависть захватывает меня в свои когти, разрывая мои внутренности на куски.
— Даму зовут Мишка Гамми, но я кисленькая, - с улыбкой продолжает Василиса. — И я была бы очень признательна, если бы вы перестали пялиться на мои сиськи.
Я вскидываю голову.
— Ты пялился на мое декольте? — Я рычу, снова переходя на итальянский.
— Нет, вовсе нет. — Назарио делает шаг назад и прочищает горло. — Мой отец просил меня передать сообщение. Около недели назад несколько человек из Cosa Nostra были найдены мертвыми в Палермо, у них отсутствовали языки. Отец опасается, что ты возможно к этому причастен.
— Неужели? Он поделился своими опасениями с доном?
— Да. Калоджеро заверил его, что их убила банда из Трапани. — Он качает головой, глядя на меня с подозрением. — Значит, это все-таки не твоя работа?
_ Я бы убил людей своего крестного отца только в том случае, если бы он нарушил условия нашего соглашения. Но дон никогда бы не пошел против своего слова, не так ли?
— Конечно, нет. — Он кивает, и его голос понижается. — Но если что-то подобное случится, мой отец хотел бы узнать об этом первым.
— Что ж, передай отцу, что так и будет. — Я крепче сжимаю талию Василисы и делаю движение в сторону бара. — Пойдемте выпьем.
— Мишка Гамми? — спрашивает Рафаэль, когда мы подходим к бару.
—Мне показалось, что это подходящее название для конфеты, которую разглядывают. — Я пожимаю плечами. — О чем была та дискуссия? Звучало довольно серьезно.
— Назарио деликатно сообщил мне, что мой крестный отец, похоже, теряет поддержку некоторых членов Cosa Nostra.
— Они собираются отстранить его от власти?
— Если он облажается, то да. — Он передает мне напиток, протянутый ему барменом.
— В мире Cosa Nostra никогда не бывает без драм. — Я делаю глоток своего напитка. — Виноградный сок? Серьезно?
—Я заметил, что алкоголь тебе не нравится. — Он кладет руку мне на спину и направляет нас обратно к толпе.
Эта коктейльная вечеринка проходит в холле старинного здания. Величественное фойе с куполообразным потолком украшено замысловатыми сценами ручной росписи, изображающими райские сады. Продуманные детали повсюду - стены, колонны, инкрустированный цветной мрамор.
Мой взгляд скользит по кафельному полу с невероятной цветочной мозаикой, затем по витиеватым окнам от пола до потолка и останавливается на лепном декоре и огромных старинных картинах.
— Мне кажется, я никогда не была в таком красивом здании, - шепчу я.
— Это был летний особняк дворянина XVII века, разбогатевшего на торговле шелком, — говорит Рафаэль. — Он проиграл его в карты, и в течение следующих четырехсот лет поместье несколько раз переходило из рук в руки. Когда два года назад дом был выставлен на продажу, он представлял собой практически руины. Полная реставрация заняла почти полтора года.
— Не могу поверить, что они сохранили все в прежнем виде. Даже настенные росписи?
— Они называются фресками. И да, они тоже были восстановлены.
Мой взгляд возвращается к нему.
— Ты знаешь нового владельца?
— Довольно хорошо, вообще-то. Беспринципный ублюдок. Но он питает слабость к культурным реликвиям, - Рафаэль протягивает руку и проводит костяшками пальцев по моей щеке, - — наследию... и... к дерзкой маленькой хакерше, что постоянно отвергает его подарки.
Музыканты переходят к более медленной мелодии, очень эмоциональной пьесе со скрипкой в главной роли. Все прекрасно проводят время, но я лишь отчасти замечаю людей, движущихся вокруг нас. Я полностью сосредоточена на Рафаэле, поглощенном двойными зелеными лучами, которые, кажется, пронизывают меня насквозь.
— Должна ли я воспринимать это как комплимент? Когда тебя называют слабостью, это не очень похоже на слабость, - шепчу я.
— Это зависит от твоего взгляда на подобные вещи. — Его рука движется по моему подбородку. — Допустим, кто-то откроет огонь прямо сейчас. Вероятность этого высока, учитывая количество моих врагов. Если бы я был один, я бы просто достал пистолет и нейтрализовал угрозу. Если бы мне пришлось броситься в погоню, я бы это сделал. Здесь нет ничего, что могло бы отвлечь меня от выполнения этой задачи.
— Но поскольку ты сопровождаешь меня сегодня, я буду действовать по-другому. Твоя безопасность превыше всего. Ликвидация нападавших имеет первостепенное значение, но только для того, чтобы обеспечить твое благополучие. Преследовать их, если это означает оставить тебя позади, менее важно. То есть, Василиса, ты - мой высший приоритет, но и неоспоримая ответственность.
— Так зачем ты меня привел, если я такая обуза? — Я задыхаюсь.
Глаза Рафаэля подрагивают в уголках, а губы растягивает улыбка. Он наклоняется вперед и обхватывает меня за талию, медленно приподнимая и прижимая к себе. Я хватаюсь за его плечи в поисках поддержки, встревоженная тем, что он держит весь мой вес только одной рукой. Но Рафаэля это, похоже, ничуть не беспокоит. Его глаза не отрываются от моих, пока он поднимает стаканчик в другой руке и небрежно делает глоток.
— Потому что, хочешь верь или нет, - говорит он, ставя пустой бокал на стол рядом с собой, — мне слишком нравится твое общество. И я скучал по нашим беседам.
Я задыхаюсь, не в силах отвести взгляд от его глаз. Наши лица так близко, что его теплое дыхание касается моей кожи. Моих губ.
— Ты рискуешь получить пулю, чтобы поговорить со мной где-нибудь, где я не смогу просто проигнорировать тебя?
— В любой день, - рычит Рафаэль, прежде чем его рот опускается на мой.
Его вкус проникает в меня. Огонь разливается по моим венам, самое всепоглощающее пламя сжигает меня изнутри. Боже, как же я по нему скучала.
Я пыталась отвлечься от мыслей о нем, надеясь, что выполнение рутинных дел как-то поможет ослабить опасные, беспорядочные чувства, которые я испытывала к Рафаэлю. За последнюю неделю я двенадцать раз реорганизовывала его комнату, просто потому что прикосновение к его вещам приносило мне успокоение. Кроме секса, мы вообще не прикасались друг к другу. Никаких поцелуев за пределами спальни. Я пыталась сказать себе, что эта тяга к нему - не более чем сексуальное влечение. Но это не так.
И этот поцелуй доказывает это. Когда я целую его в ответ, ощущения преобладают над всем остальным. Здравый смысл. Самосохранение. Удушающее чувство вины. Ничто не имеет значения, кроме него.
Когда его губы покидают мои, наши глаза остаются закрытыми, и внезапно мне начинает не хватать воздуха.
— Считаются ли поцелуи на публике неуважительными в Сицилии? — спрашиваю я, когда он опускает меня обратно на пол. В комнате воцарилась неожиданная тишина. Никто не разговаривает. Все просто пялятся на нас. — Почему все пялятся?
— Они смотрят с того момента, как ты вошла в комнату. Сначала это было любопытство и удивление. Теперь я уверен, что они просто боятся тебя.
Я не успеваю спросить, какого черта он имеет в виду, говоря о том, что люди боятся меня, потому что мой взгляд останавливается на темно-красном пятне, расползающемся по рубашке Рафаэля.
— Рафаэль… — Я берусь за край его пиджака и отодвигаю его. Большой участок на его левом боку пропитан кровью. — Боже правый. Что случилось?
— Небольшая оплошность с моей стороны. Я ошибочно предположил, что нет надобности в швах. — Он поправляет пиджак и застегивает пуговицы, как будто нет никаких проблем. — Гвидо позаботится обо мне, когда мы вернемся. — Его тон остается спокойным, но в его зеленых глубинах теперь плещется что-то еще. — Скоро должен появиться певец, который даст небольшое представление, а слуги вынесут торт кассата. Думаю, тебе понравится.
— Мы не будем ждать чертов торт, пока ты истекаешь кровью по всему дому! — шепчу я.
— Это сицилийское блюдо. Ты должна его попробовать.
Я смотрю на него в шоке.
— Тебе нужен врач.
— Гвидо подлатает меня. Не в первый раз.
— Я имела в виду твою голову, pridurok!
Губы Рафаэля кривятся в коварной ухмылке.
— Это русское уменьшенного ласкательные имя, vespetta?
— Это значит "придурок"! — рычу я сквозь зубы, хватаю его за руку и тяну к выходу.
На нас смотрят шокированные лица, а люди расступаются, чтобы пропустить нас. Рафаэля, похоже, не беспокоит тот факт, что я, по сути, тащу его через холл отеля. На его лице мелькает легкая ухмылка.
— Полагаю, это означает, что мы не останемся на торт? — спрашивает он, когда мы выходим на улицу.
— Ты правильно догадался.
— Угу. Мне кажется, я все-таки могу тебе понравиться, Василиса, хотя бы чуть-чуть. Пропустить десерт ради меня? Я чувствую себя особенным.
Уф. Этот мужчина. Я внимательно наблюдаю за ним, бросая частые взгляды, пока мы идем по парковке к внедорожнику Рафаэля, ища признаки беды. Кажется, он в порядке. Это нормально? Сколько крови он уже потерял?
Когда мы подходим к "Мазерати", я дергаю его за лацкан пиджака.
— Наклонись, пожалуйста. Мне нужно проверить твои зрачки.
Рафаэль упирается рукой в крышу машины и наклоняется вперед, пока его лицо не оказывается прямо напротив моего. Я обхватываю ладонями его челюсть и слегка наклоняю голову в сторону, к свету фонаря. Боже мой, какие у него красивые глаза. В них есть блеск, напоминающий мне о морском стекле, которое я нашла на берегу. Опаловый. И нагло устремлены на меня. И когда он смотрит на меня так, как сейчас, у меня создается впечатление, что он хочет проглотить меня целиком. Каждый раз от этого у меня слабеют колени.
— Зачем ты проверяешь мои зрачки, Василиса? — спрашивает он, его голос хриплый.
— Я не уверена. Врачи постоянно делают это в кино. — Я убираю прядь волос с его лба.
— Зрачковый тест проводится, чтобы проверить, не поврежден ли мозг. Это не имеет никакого отношения к кровотечению.
— Ну, я проверяю их независимо от этого. Не двигайся.
Его глаза кажутся мне нормальными. Но его кожа кажется теплой. Я касаюсь его виска кончиками пальцев, затем щеки тыльной стороной ладони. Черт, я не могу понять. Приподнявшись на цыпочки, я прижимаюсь губами к его лбу.
Рафаэль застывает как доска, каждый его мускул напряжен.
— Что ты делаешь? — спрашивает он. Тон его голоса странный. Я вижу, что ему не по себе, но не знаю, почему.
— Проверяю жар. — Я перевожу губы на его висок. Затем возвращаюсь к его лбу. Нет, температура в норме. Пока что. Я провожу костяшками пальцев по его скуле. — Нам нужно поторопиться. Тебе нужно принять антибиотики.
Рафаэль качает головой в сторону и опускается ниже, его глаза буравят меня.
— Я уже принял несколько. Но если это поможет тебе меньше волноваться, я приму их снова.
— Не думаю, что лекарства так действуют, — выдавила я, завороженная опасным блеском в его глазах.
— И я не ожидал, что ты будешь беспокоиться о моем самочувствии.
— Конечно, буду! Мы находимся практически в глуши. До поместья не меньше получаса езды. Как ты собираешься вести машину в таком состоянии?
— В каком состоянии?
— Истекая кровью! — кричу я, пока в уголках моих глаз собираются слезы.
— Мои кровеносные сосуды справляются с управлением, vespetta.
С моих губ срывается разочарованное всхлипывание. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, затем хватаю его за руку и трясу.
— Как ты можешь быть таким спокойным? Ты же ранен! Что, если у тебя будет шок? Или сильная кровопотеря? Я не знаю первой помощи, Рафаэль! А что, если мне нужно будет отвезти тебя в "Скорую", а ты не реагируешь? Я даже не знаю твою группу крови! Или есть ли у тебя аллергия на лекарства. Что, если...
Губы Рафаэля прижимаются к моим. Как обычно, когда он целует меня, я забываю обо всем, кроме него.
— Ты можешь сесть за руль, - пробормотал он мне в губы. — Или мы можем просто сесть в машину, и ты оседлаешь мой член. И ты убедишься в том, что моя кровь перенаправлена в другое место.
Я прикусываю его нижнюю губу. Сильно. Затем заставляю себя разорвать поцелуй.
— Ключи.
Глаза Рафаэля сужаются в ухмыляющиеся щелочки, пока он достает ключи из кармана и кладет их на мою протянутую ладонь. Я забираюсь на водительское сиденье и тянусь к рулю. Но он и педали, похоже, находятся в другом часовом поясе.
— Эмм... Где... - начинаю спрашивать я, но уже скольжу вперед.
— Вот, - говорит Рафаэль, держа переключатель на внешнем крае основания сиденья. — У меня нет дополнительных подушек, - продолжает он, нажимая на другой регулятор, чтобы поднять сиденье, - — но впредь я позабочусь о том, чтобы они были в машине.
— Подушки?
— Да. — Он обходит машину и садится с пассажирской стороны. — С дополнительными подушками тебе будет легче видеть из-под руля.
Я качаю головой. Сицилиец только что дразнил меня?
— У тебя есть GPS? — спрашиваю я, заводя двигатель. — Я не могу найти дорогу по этим чертовым извилистым грунтовым дорогам.
— Мне нравятся извилистые грунтовые дороги. Одна из главных причин, по которой я люблю район Таормины, - это то, что здесь не так много автострад.
— А что плохого в хорошем шоссе?
— Они портят пейзаж.
Я украдкой смотрю на него краем глаза.
— Как ты себя чувствуешь?
— Странно.
В моей голове мгновенно срабатывает сигнализация.
— Что не так?
— Я еще никогда никому не давал водить свою машину.
— Почему?
— Как я уже говорил, я не люблю, когда трогают мои вещи. Это касается и моих машин. Моей одежды. — Он включает GPS, затем встречает мой взгляд. — Моей кровати.
Прикусив нижнюю губу, я быстро смотрю на дорогу перед нами. Я ношу одежду Рафаэля с тех пор, как приехала сюда. На самом деле, он приложил немало усилий, чтобы заставить меня носить только его одежду в течение нескольких дней после моего приезда. И все это время я спала в его постели.
— Почему? — спрашиваю я.
— Потому что давным-давно я потерял все, чем владел, и у меня не осталось ничего, что принадлежало бы мне. Все, что у меня есть сейчас, я добывал с кровью и потом, но при этом большая часть своей души тоже была пожертвована. — Легкая каденция его слов меняется, а тон меняется, приобретая остроту. — Я не делюсь вещами, за которые мне пришлось отдать свою душу, Василиса.
— Но ты делился ими со мной.
— Да. — Из уголков его игривых глаз выглядывают вороньи лапки. — Потому что ты тоже моя.
Это такая шовинистическая фраза. Но вместо того, чтобы потревожить меня, его чувство собственничества посылает приятное тепло в мою грудь. От его слов я таю. Боже, помоги мне. Я нахожусь в нескольких мгновениях от того, чтобы свернуться калачиком у него под боком и мурлыкать, как маленький счастливый котенок.
— Я не твоя, - бормочу я и сворачиваю на главную дорогу. — Из-за потери крови ты бредишь.
— Значит, так и будет. — Рафаэль открывает бардачок и достает пачку сигарет.
— Да что с тобой такое? — Я таращусь на него.
— Что?
— Курение может увеличить вероятность того, что ты истечешь кровью, а также повлиять на заживление раны, вот что. — Я вырываю пачку у него из рук и бросаю ее в открытое окно.
— Ты ведь понимаешь, что если я умру, ты сможешь вернуться домой? — Он кладет свою теплую ладонь мне на бедро, на кожу, обнаженную разрезом моего платья. — Знаешь, я живо представляю себе твое прекрасное обещание о том, где собаки будут грызть меня и обгаживать мои останки. Это, пожалуй, самая интригующая угроза смерти, которую я когда-либо получал.
Мои пальцы крепко сжимают руль, и я не свожу глаз с дороги за лобовым стеклом. Он прав. Если его не будет, я смогу выйти на свободу. Такая возможность даже не приходила мне в голову. На самом деле, одна мысль о том, что с ним может случиться что-то плохое, вызывает ощущение тяжести в желудке.
Я сильнее нажимаю на педаль газа.
Его рука скользит по моей внутренней стороне бедра, затем поднимается выше.
— Ммм... Я и не знал, что быть пассажиром так приятно.
Кончики его пальцев слегка касаются моей покрытой трусиками киски.
— Рафаэль. — Я втягиваю дрожащий воздух. — Я веду машину.
— И ты отлично справляешься. — Еще одно нежное поглаживание, и сила его пальцев усиливается. — Как тебе внедорожник?
Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я едва не съезжаю с дороги, слишком близко подойдя к придорожному барьеру.
— Ощущение, будто управляешь танком. Я предпочитаю машины с более низкой посадкой.
— Хорошо. Я закажу для тебя спортивный кабриолет.
— Я не хочу, чтобы ты покупал мне машину! Пожалуйста, убери руку.
— Нет. Я не думаю, что сделаю это.
Его прикосновения становятся все смелее, а давление сильнее. Несмотря на тонкое кружево, препятствующее контакту кожи с кожей, его ловкие пальцы проникают внутрь моих складок. Абразивность ткани на моей чувствительной коже только усиливает мою реакцию. Навигатор показывает, что мы находимся менее чем в пяти минутах езды от поместья. Но я ни за что не останусь в сознании так долго, если он продолжит свои ласки.
— Я остановлю машину, — задыхаюсь я.
— И позволишь мне истечь кровью до смерти? У меня внезапно появилось головокружение. — Быстрым движением он отодвигает промежность трусиков в сторону и вводит в меня палец. — Ты вся мокрая, Василиса.
Я задыхаюсь, едва не потеряв контроль над проклятым автомобилем. Его большой палец обводит мой клитор, сладкая мука заставляет меня хныкать. Мои ногти впиваются в кожу руля, когда я сжимаю его сильнее. По моим нервным путям пробегают разряды электрического тока, пока Рафаэль продолжает настойчиво дразнить мою нежную плоть. Медленные движения внутрь и наружу, затем еще более энергичные. А потом он меняет угол наклона запястья и проталкивает палец глубже.
— Мы сейчас разобьемся. — Мои внутренние мышцы спазмируются. Я сойду с ума, если он не прекратит свои действия.
В конце дороги показалось поместье. Я собираю остатки здравомыслия и самообладания в кулак и сосредотачиваюсь на железной арматуре, которая слишком медленно съезжает с дороги. Мы врежемся в эту дурацкую штуку. Я нажимаю на клаксон, как сумасшедшая, которой я, очевидно, являюсь в данный момент.
Maserati проносится сквозь щель, пропуская на считанные дюймы и конструкцию, и шокированного охранника, держащего ворота открытыми. Моя киска плачет в сладчайшей агонии, а Рафаэль продолжает свои движения, вытаскивая палец почти полностью, только чтобы ввести его еще глубже.
Когда мы подъезжаем к дому, я уже настолько выбилась из сил, что едва успеваю нажать на тормоза. От толчка мое тело подается вперед, насаживаясь на палец Рафаэля. Перед глазами вспыхивают белые звезды, когда я кончаю на его руку.
Воздух с хрипом выходит из моих легких. Все, что я могу сделать, - это держать руль в смертельной хватке, когда Рафаэль наконец отпускает мою киску и начинает расстегивать брюки.
— Твои навыки вождения на высоте, vespetta, - говорит он и расстегивает оба ремня безопасности. — Посмотрим, как ты справишься с ездой.
Огромные руки хватают меня за талию, и в мгновение ока я оказываюсь на нем, с твердым членом, дразнящим мой вход.
— Ты сумасшедший, — задыхаюсь я, опускаясь вниз и принимая его внутрь. — Если ты истечешь кровью, это будет полностью твоя вина.
Глаза, полные похоти, щурятся от смеха, когда Рафаэль погружается в меня снизу.
— Ты станешь моей смертью, Василиса. Так или иначе.
Я держусь за шею Рафаэля, сидя на нем верхом, наклоняя бедра так, чтобы вобрать в себя больше его. Моя киска трепещет, и я уже на грани того, чтобы кончить снова. Его левая рука прижимается к моему лицу, а другой он дразнит мою киску, надавливая большим пальцем на то место, где сходятся мои складочки. Это сводит меня с ума. Звуки моего дыхания наполняют джип, когда я позволяю себе потеряться в глазах Рафаэля. Безумие. Это сладкое безумие, от которого я никогда не захочу оправиться.
Грудь Рафаэля вздымается и опускается, дыхание учащается, становится все более рваным. Смотреть на то, как он раздевается, - само по себе эротическое наслаждение, но когда он тянет меня вперед, прижимаясь своим ртом к моему в диком, одержимом поцелуе, я полностью теряю себя. Оргазмическое блаженство поглощает меня, сжигая последние остатки стен, которые я воздвигла вокруг своего сердца в тщетной попытке не дать Рафаэлю де Санти завладеть им.