Холодная Завеса Красного

19.

Пип-пип-пип-пип-пип...

Это пищит кардиограмма моего сердца, подпрыгивая на экране.

Я все-таки оказалась на «исправительном» столе...

Пока голова еще ясная, я пытаюсь вспомнить тот момент, когда вообще начала ненавидеть Вождя и все его Всевидящее Око... Тот момент, который и привел меня сюда, на исправительный стол... Момент, когда возникла ненависть внутри меня не так, чтобы мириться с неизбежным, наблюдая за Системой со стороны, не страдая и не испытывая ее угнетений на своей шкуре, а по-настоящему, как участник действий, как тот, кого Система задела своей поганой дланью непосредственно. Как жертва...

Отрывки воспоминаний, приходящие в голову, разлетаются как куски фарфорового чайника, разбившегося вдребезги об пол. Окрашенная в чайный цвет жидкость покрывает ровным слоем плинтуса и нижние ящики кухонного гарнитура, выделенного государством вместе с сотой. Хватаю тряпку и начинаю впитывать ею все, что можно собрать. Я роняю чайник, потому что мама сообщает мне о смерти бабушки от рака головного мозга. Мне девять...

Но это не тот момент. Воронка засасывает меня еще глубже. Мне десять. Нас загружают в школьный автобус, и мы едем на Площадь Единства. Это еще один огромный праздник, но в тот год к нему готовятся особо. Указом Вождя в самом центре площади воздвигли памятник Уставу в виде развернутой книги на высоченном постаменте. Это «подарок Вождя своему народу». Так гласят все заголовки новостей по телевизору и в газетах. Половина населения Города выстраивается вокруг памятника, и все готовятся к приезду лидера. Мы втроем – я, Вики и Лео стоим рядом. В одно мгновение я вижу, как Лео скручивается пополам – он получает резиновой дубинкой в район солнечного сплетения.

- Ты слишком высокий, чтобы стоять с десятилетними! – кричит надзиратель.

Вики хватается за голову. Лео лежит на земле, не дыша. Всем приказано не нарушать строя, люди остаются на местах, боясь расправы. Никто к нему так и не подходит, только мы с Вики трясем его тело, не зная, что делать.

Тиопентал натрия начинает поступать в кровь. Чувствую, как он разливается по суставам, медленно обездвиживая меня. Я вспоминаю Лео на исправительном столе, пока голова еще может вспомнить, иначе потом от анестетиков я перестану чувствовать что-либо. Смогу ли я пережить то, что пережил он? Этот ток. Почему все сводится к страданиям? Почему за свой свободный и неподчиняющийся нрав ты получаешь наказание тела?

Майкл держит мою руку. Когда Марсель нажмет на рычаг, он ее, конечно, отпустит, но пока мы – продолжение друг друга. Не хочу, чтобы он отпускал меня. Верю ему безгранично...

В моем теле в трех местах находятся пока еще действующие датчики, способные выдать меня с потрохами. И пока не совсем поздно, наступило время избавится от них. Мы можем сделать это только так – «закоротить» их, пропустив через меня огромный разряд электричества. Времени на то, чтоб разрезать меня и убрать их – нет. Да и Виктор бы заметил шрамы. В тот момент, когда они отключатся, заработают новые – три датчика, которые будут замещать старые. Они будут находиться вне тела. Чтобы запутать Всевидящее Око...

Единственное, что пугает меня – я могу умереть...

Если бы процедура была легкая, ее бы делали все, кто только может. В подвалах, складах с непрозрачными стенами, землянках. Но это не так. Не так-то много людей проходило через нее до этого. По крайней мере в этом кабинете, в этом захламленном консульском кабинете с бывшим «исправительным» столом, который они достали на свалке и переоборудовали под хирургический. Интересно, сколько людей лишились жизни, лежа на нем, до меня? Интересно, окажусь ли среди них и я? Марсель делал это дважды. Оба раза в этом кабинете с двумя союзными гражданами, поэтому я чувствую себя спокойно. Но... что будет на третий раз? Тем двоим удалось сбежать из Союза, а я... Вдруг я не очнусь? Вдруг мне не повезет? Марсель твердит, главное, попасть в диастолу, иначе сердце может не выдержать...

Я пытаюсь вспомнить тот ли это момент, когда они безнаказанно ударили Лео? Тот ли это момент окончательно и бесповоротно спустивший затвор? Мне кажется все это длится вечность... Я снова погружаюсь в воронку воспоминаний, точнее она сама засасывает меня, словно возвращая к истоку...

Я где-то у самого начала, в густых, как плотный серый туман воспоминаниях. Я даже чувствую, какие они вязкие на ощупь. Я пытаюсь раздвинуть руками окутавшее меня вещество, составляющее материал памяти и прошлого, и вижу себя шестилетней девочкой, просыпающейся от громкого крика, на кроватке в гостях у бабушки и дедушки. На этой кровати когда-то спала моя мама. Сквозь сон я слышу внезапный женский визг. Я соплю и думаю, что это часть кошмара, но бабушка кричит вновь и вновь. Без десяти пять утра нагрянули они – надзиратели с санитарной обработкой. Мои детские воспоминания приводят меня в общий зал, где я застаю бабушку на коленях, склонившуюся над моим дедом. Глаза его открыты и недвижимы, а рука согнута в локте и все еще сжимается в кулак. Инфаркт миокарда. Значение этих слов я пойму позже, а пока я знаю, что надзиратели нашли его радиоприемник, настроенный на волны иностранных государств, и лишили его за это жизни. Он сопротивлялся при аресте и получил удар шокером. Если бы этого не случилось, ему бы грозила колония в тундре. На так и не освоенных северянами землях. Но там, на месте, в зале соты, надзиратели решили его судьбу по-другому. Может быть, сама вселенная освободила его от ссылки... Остановила его сердце.

Наверное, это тот самый момент... Когда я неосознанно возненавидела все это лживое правительство, тоталитарность и беззаконие. Наверное, именно тогда я поняла, что безнаказанность власти всегда будет преследовать нас, и никакого светлого будущего впереди нас вовсе нет, мы не построим равенствующий коммунизм... Мы не сможем построить здесь ничего кроме идущего в мертвый тупик государства. Это тот самый момент. Я была тогда маленькая и не понимала всего этого осознанно. Я не знала, что конкретно плохого было в том радио. Но я точно понимала, что дед больше никогда не поднимется с пола и не войдет в эту дверь, и визг бабушки я слышала впервые и он значил, что произошло что-то непоправимое. Я проживаю его опять и опять, и наркоз, похоже возвращает меня к этому времени и в это место. Я снова здесь, на площади Единства, у подножия памятника Уставу. Я смотрю на всех сверху, снова вижу лежащего Лео, снова остро чувствую сжатое сердце от несправедливости произошедшего... Я снова здесь, согнулась над своим дедом, рядом с бабушкой, я глажу ее мягкие волосы своей маленькой ручкой, но она не видит меня. Я снова на Социознании зачитываю наизусть Псалтырь, и строгий надзиратель смотрит на меня, держа в руках указку. Я снова всматриваюсь в глаза Брэндона Грейси. Но никто из них не видит меня... Я невесома, как будто бы я – душа без тела... Я кружусь меж воспоминаний, просматривая их вновь и вновь, проживая еще раз все те моменты, которые сделали из меня то, кем я сейчас являюсь. Они раз за разом сводили на нет мои несколько чувств, рожденных во мне, но атрофировавшихся в виду отсутствия надобности – любовь, доброту и надежду. Они отполировали до блеска мое сердце, сделав его плоским и невосприимчивым к вере во все самое лучшее. И в тот самый момент, когда меня лишили последней надежды на справедливость, из меня получилось нечто колючее, злое и едкое. Некий побочный эффект великосоюзной Системы – ее продукт, без надежды на счастливую реинкарнацию в светлое будущее. Некий комок остатков от химической реакции, пучок строительных материалов от холодной красной завесы, каркас того, что могло раньше быть, но не будет, потому что все перегорело. Сгорело дотла и остался только этот каркас. Каркас любви, каркас мечты, каркас надежды...

Я - продукт великосоюзной Системы...

- Нина? Нина?! – Майкл трясет меня за плечи. Но я не чувствую его прикосновений. Я смотрю на него сверху, из-под потолка.

Неужели не получилось? Как жаль, думаю я. Как жаль, что я не смогла сделать, то, что мы задумали. У нас был хороший план. Марсель должен был перепрограммировать мои датчики, а Мария и Стэйси должны были взять их с собой в поездку в Сибирь. Как будто вместо Стэйси еду я, ведь она американка и у нее нет датчиков... Мы готовились к этому плану целых пять дней... У нас было кое-что припрятано для Виктора. То, чего он никак не ожидал...

Неужели это все коту под хвост?

Но больше всего меня удручает отсутствие эмоций. Мне даже не жаль, мне уже все равно. Наверное, эмоции – прерогатива чувствующего тела... А я вне его...

- Нина, вернись! – командует Майкл.

Я вижу, что у него мокрые глаза.

Мое тело где-то на задворках Консульства, среди комнат, где я никогда доселе не бывала, среди замкнутых идущих одна за другой дверей, заставленных коробками и складами бумаг и папок, в комнате, захламленной музыкальным инструментом, на «исправительном» столе ... Майкл сказал, что будет немного больно... Но мне не было больно ни капли.

Виктор однажды процитировал мне отрывок из Псалтыря про бабочку-однодневку. Он тогда шестым чувством понял, что я и есть та самая бабочка-однодневка. Такие, как я, долго не живут, они слишком слабые, слишком хилые, чтобы пережить эту Систему. Она же – слишком сильная и твердая для них. Под ее мощью такие, как я, падают замертво, и вся их злоба на Систему превращается в байки и сказочные легенды. Мол, да, была одна бабочка, но она была однодневка... Виктор, сам того не понимая, подобрал мне точное сравнение... Но я надеялась, что окажусь сильнее... И, тем не менее, я не смогла... мое тело не смогло...

___________________________________________________________________________

- Нина... Нина... - Майкл теребит мое тело, его голос сейчас сорвется.

Я слышу его голос совершенно отчетливо, даже чересчур, он выступает раздражителем моим очнувшихся нервных клеток. Но мне не хочется слышать голоса, мне хочется снова заснуть, потому что виденный мной сон был спокойным и умиротворяющим. Я была в теплой колыбели. И там было хорошо...

- Нина! Вернись! Вернись!

Я открываю глаза.

Вместо ожидаемой картинки, запомнившейся до того, как я выпала из сознания, вижу густую коричневую пелену, сквозь которую пробивается свет хирургической лампы. На его фоне вижу химическую реакцию палочек и колбочек в моих глазах, которые борются за то, чтобы вернуть мне зрение. Постепенно коричневая пелена редеет, и я начинаю видеть. Кажется, прошло как минимум полдня с тех пор, как я легла на исправительный стол, но испуганный взгляд Майкла говорит об обратном. Не больше получаса.

Мой взгляд фокусируется на мельтешащем передо мной Майкле. Он выдыхает, будто все полчаса стоял, не дыша, и крепко обхватывает меня руками.

- Слава богу... - снова выдыхает он. – Ты отходила дольше, чем нужно.

- Я же говорил, что все в норме. Ты зря волнуешься... - говорит Марсель, набирая в шприц еще какой-то жидкости и делая мне укол в руку. Затем он хватает капсулу с зафиксированными в ней тремя крошечными чипами и подносит к моим глазам.

- Вот они. Новехонькие. Рабочие. Про старые забудь, будет желание за границей удалишь, - дает он совет, - или может быть, оставишь на память... - размышляет Марсель.

- Она удалит, - отвечает ему Майкл за меня, - я бы ничего не оставлял на память о Союзе, - ты удалишь, - говорит он уже мне.

Я хочу встать. Делаю небольшой рывок и приподнимаюсь, но на глаза, как страшная ведьма на метле, вновь надвигается коричневая пелена, и я тут же падаю на стол.

- Лежи. Ты уже сделала все, что нужно. Остался всего один небольшой шажок, но он завтра. А сейчас поспи до вечера. – Успокаивает меня Майкл.

- Я не хочу провести на нем ночь, - моя рука бьет по столу, и он понимает, что я имею в виду исправительный стол.

- Я знаю, я тебя перенесу. Девочки готовят спальню.

Он снова наклоняется надо мной, мы в комнате одни. Я получаю мягкий и нежный поцелуй в нос. Когда он прикасается к нему губами, я чувствую, какая я холодная... его губы мне кажутся обжигающими.

Вечер наступает очень быстро. Я просыпаюсь уже в другом месте, под теплым одеялом. Комната обставлена платяными шкафами, обоями, картой мира. Я лежу на нижнем ярусе двухъярусной кровати. Но в комнате я одна. Когда-то я смотрела мультик по телевизору, в котором маленькая девочка проснулась в кукольном домике, а выйдя наружу, поняла, что уменьшилась до размеров этого кукольного домика и сама превратилась в куклу. Я спешу выглянуть наружу, чтобы убедиться в своей глупости. Просто, плотные кирпичные стены действуют на меня удручающе. Наверное, когда я буду жить в другой стране, пройдет несколько лет, прежде чем я привыкну к плотным стенам...

Стэйси замазывает мои темные круги под глазами.

- Все готово? – спрашивает она у Марии, когда та подходит.

- Да, - у Марии в руках три моих датчика, пустая сумка для путешествий, букет красивых алых роз и бутылочка с касторовым маслом.

Я беру все это и сажусь в машину. Мы едем в район «Холм-7». Водитель высаживает меня и коротко кивает. Я прощаюсь. Начиная с этой секунды, я действую строго по плану, который мы разрабатывали в течение нескольких дней после того, как позвонила Вики и сказала про фургон с Андреем. Ничего лишнего, ничего спонтанного, иначе пиши пропало.

Я поднимаюсь на семидесятый этаж. В полах у меня запрятана бутылка, я стараюсь ее нести так, чтобы она не выпирала. Сегодня понедельник, первый день недели, и я пришла позже обычного, но Виктор больше не имеет права на меня злиться – мы больше не ячейка общества – отныне нас связывает нечто большее – я, как и он, работаю на Великий Союз, на Всевидящее Око. На прошлой неделе я передала Виктору пару важных вещей из консульства Соединенных Штатов, которые он принял с большой охотой.

Я вхожу в квартиру с букетом и сумкой и иду по стеклянному коридору. За несколько шагов до общей комнаты слышу звук телевизора и наигранно наивный женский голос из передачи. Ведущая что-то шутит про Европу, и ее компаньонка смеется над шуткой. За кадром слышны аплодисменты и хохот. Виктор полулежит на диване с большим приплюснутым бокалом, по цвету жидкости и запаху из комнаты, я понимаю, что на сей раз это не пиво или белое вино, а виски. Он медленно поворачивает голову на меня, и я с удовольствием замечаю, что он уже не трезв. Надо же, что с тобой происходит, Виктор? Не думала, что он когда-то проявит такую слабость. За это я еще раз убеждаюсь, что права и мои действия – верны. Виктор – слаб, а Система, как уже известно, пожирает слабых...

Виктор смотрит на букет в моих руках. Он такой огромный, что не заметить его нельзя.

- Что это? – почти безучастно спрашивает он.

- От Майкла. – Мне не зачем скрываться.

Виктор стискивает зубы, и его желваки надуваются. Но он отворачивается и делает большой глоток из бокала. Я беру самую большую вазу, наливаю в нее много воды и ставлю ее на пол в самый дальний угол кухни вместе с цветами. Так чтобы были на видном месте, но при этом не слишком видны.

- Зачем сумка? – кидает мне вслед Виктор, видя, как я направляюсь с ней в спальню.

- Завтра уезжаю в командировку в Забайкалье.

- Цель?

- Американцы получили доступ в Оловянную-4.

Виктор хмыкает.

- Странно, что им туда еще надо. Два года назад в городке все прикрыли.

- Не знаю.

Я собираю сумку и ложусь спать. Слышу, как Виктор пропадает на час в своем кабинете за портретом. Наверное, проверяет мою информацию. Но ошибок не должно быть, мы и вправду все продумали до мелочей. Через некоторое время он появляется в спальне и плюхается на кровать, не раздеваясь.

Что с тобой происходит, Виктор? Мне стыдно смотреть, как когда-то сильный человек, превратился в любителя выпить... Что это? Ты понял, что в очередной раз поставил служение Системе выше, чем семья, и, наконец, осознал, что это была ошибка? Понял, что уже ничего не вернуть? Как тогда, с твоими родителями?

За двадцать пять минут до утреннего гимна я встаю с кровати и направляюсь в зал. Сумка собрана, осталось сделать несколько вещей: я готовлю себе завтрак. Никогда не думала, что на вкус это окажется гадостью, но делать нечего – я жарю яйца на касторовом масле из бутылки, которую принесла с собой. Разливаю четверть бутылки на пол и стол для готовки. Вытираю тряпкой. Яйца годны, чтобы насытиться, но не более. Вкус у яичницы на мой взгляд абсолютно отвратный. Я не доедаю, оставляю пару желтков в сковородке, как будто невзначай, накрываю сковородку крышкой и бросаю это все на плите. Достаю новый пакет с сухой едой моего Риго и, делая в нем надрез, ставлю его на пол в один из углов на кухне. Он не должен бросаться в глаза. Теперь касаемо утренней газеты – почтальон, должно быть, уже разнес свежую почту. Тихонько выхожу на лестничную клетку и еще раз благодарю дом управляющего, что на лестнице нет камеры. Все верно, почтальон был только что, и я просовываю руку в ящик номер 7007. Пальцы нащупывают бумагу, и я выуживаю ее наружу. Оглядываюсь по сторонам – все чисто. У меня в руках капсула с рициновой химерой - биохимическим гибридом яда рицин, которым когда-то незаметно убирали инакомыслящих. А сейчас этот гибрид и вовсе совершенен. Нужно всего-то один вдох... Я натягиваю перчатку на правую руку и, раскрывая капсулу, намазываю еле видимые кристаллики на разворот газеты. Снимаю перчатку, выворачиваю ее наружу, и в один из резиновых пальцев кладу использованную капсулу. Сворачиваю газету и вновь кладу на свое место.

Возвращаюсь в дом, открываю дверь в комнату – Виктор все еще спит в той же самой позе, что плюхнулся вечером. Это хорошо. Я кладу резиновую перчатку с капсулой в сумку, беру пластиковый паспорт, треплю Риго за уши напоследок, и направляюсь к двери. Вдруг что-то заставляет меня остановиться. Мне хочется попрощаться. Нахлынуло очень жалостливое чувство. Я знаю, это одно из тех чувств, что всегда приходят не по плану и срывают всю операцию. Но что может сорвать эту операцию уже сейчас? Вряд ли что-то... И я решаю попрощаться с Виктором.

Он едва слышно храпит, потому что растянулся на спине. У него отросли волосы чуть больше, чем он позволяет им расти по обыкновению – значит, дольше, чем водится, не был в парикмахерской. Значит, либо дела, либо сплин. Я делаю ставку на второе. Я уже видела его сплин вчера. Отрадно видеть своего врага загибающимся.

- Я поехала, - шепчу я так, чтобы он и слышал, и одновременно не слышал. Еще не могу решить для себя, чего хочу больше... Целую его в лоб.

И тут Виктор открывает глаза. Мое сердце делает большой кувырок и с силой выталкивает сразу несколько литров крови. От этого я краснею. Черт побери...

Он смотрит на меня так, как будто уже обо всем догадался и сейчас проверяет, поднимется ли у меня рука уничтожить его. Он вперился в меня глазами и пронзает меня на сквозь. Мой взгляд никогда не был сильнее его. Но, в чем я еще раз убеждаюсь, всегда был терпеливее. Поэтому я смотрю на него до конца. Вчерашний алкоголь дает о себе знать, и он моргает, смачивая роговицу. Я тянусь к стакану с водой и подношу ему ко рту.

- Увидимся через пару-тройку дней, - говорю я и начинаю вставать.

Виктор неторопливо делает глоток и, ставя стакан на тумбочку, хватает меня за руку в самый последний момент. Мне кажется, все моментально рушится.

Он смотрит на меня непроницаемым взглядом, и я пытаюсь высвободиться.

- Виктор!

Партнер привстает в постели и поворачивает меня к себе.

Я знаю, что он хочет сказать. Что Великий Союз возлагает на меня надежды, что я – гражданин своей страны и теперь – ее доверенный шпион, что все, что будет в поездке, должно быть осмысленно и продуманно, никаких лишних действий. Но вместо этого он молчит. Я решаю успокоить его и говорю:

- Майкла не будет.

Он высвобождает мою руку, и я ухожу.

Спускаюсь в лифте на первый этаж.

Сажусь в ожидающую меня машину. Доезжаю до Консульства.

Меня ждут Майкл, Стэйси и Мария. Стэйси уже распустила волосы и поменяла очки на линзы. Она даже похожа на меня, если не вглядываться слишком пристально. Я передаю ей свою сумку с пластиковым паспортом и капсулу с датчиками. Из консульства выходит группа в семь человек, среди которых, закрывшись зонтами и коллегами, переминаясь с ноги на ногу от холодного ливня, бежит к машине и Стэйси. Майкл смотрит на все это из окна, но я не могу подойти ближе. Мы вместе уничтожаем резиновую перчатку со следами рицина. Три дня я должна буду находиться здесь, во внутренних комнатах консульства, спасаясь личными вещами из черного рюкзака, который припасла заранее на Ленинской 160.

Процесс отсчета пошел...

Лифт поднимает меня на семидесятый этаж. Дверь квартиру 7007 закрыта и непрозрачна, как всегда. Заглядываю в щелочку почтового ящика и обнаруживаю его пустым. Вынимаю пластиковый паспорт и прислоняю к замку, он загорается зеленым и открывает дверь со звуком «пффф», как обычно. Мне в ноги бросается Риго, сбивая меня и облизывая. Он целых три дня не видел никого живого, проносится у меня в голове. Я захожу в глубь квартиры в ботинках, направляюсь прямиком в общий зал, и, войдя, тут же застываю на месте – на полу из-за перегородки кухни вижу ступни Виктора. С опаской подхожу поближе, чтобы разглядеть его полностью. Виктор лежит на полу, замерев, в попытке дотянуться до настенного коммутатора. Бросаю взгляд на диван – его черный портативный коммутатор слишком далеко, застрял между подушек. На нем выходные брюки, значит, он мог бы успеть на работу. На плите сковородка без крышки – в ней не хватает одного желтка. На журнальном столике раскрыта газета. На полу кухни в углу рассыпан сухой корм Риго – пес догадался, что я припасла его там для него. В мусорном ящике – букет от Майкла, и опять все именно так, как я рассчитывала – Виктор выкинул его со злости, оставив Риго целую вазу воды. Я прислоняю пальцы к шее Партнера и пытаюсь нащупать пульс. Пульса нет.

Рицин не оставляет следов. Рицин не оставляет шансов. Тем более, если это химера, созданная в Штатах. Никто никогда не догадается. Я звоню по настенному коммутатору и говорю, что мой Партнер бездыханен. Затем беру газету и иду гулять с Риго. Мы гуляем далеко-далеко за пределами шлагбаума «Холм-7» и выкидываем газету в городскую мусорку на всякий случай.

Я не жалею о том, что сделала.

О чем здесь можно жалеть?

Я всего лишь защищала свою семью. А Виктор встал на пути, и его нельзя было сдвинуть никак иначе. Только так. То, о чем я узнала в последние несколько дней, не давало мне покоя. Я поняла, что Виктор никогда не отпустит меня – он не сжалился даже над своими родителями. И мать, и отец его оба «исправлены» более десяти раз, и сейчас находились в разряде «отсталых» в пансионате 46-го сектора центральной зоны. Виктор сам определил их в пансионат для «отсталых». Последний десятый раз Виктор сам «исправлял» своего отца. Формальная причина – злоупотребление алкоголем и нарушение запрета на поношение священных понятий «Вождь», «Устав» и «Псалтырь». Действительная причина – стыд от того, что у него такой отец – наинеблагонадежнейший из всех элементов. У такого сына такой отец... Виктор не мог сделать по-другому. Он не спал ночами потому, что стыд за содеянное одолевал его, а еще потому что он, несмотря ни на что, хотел расти выше, но на нем лежал позор его происхождения – рабочая зона номер четыре. Наверное, и я была оттуда, потому что мы схожи происхождением. Виктор взял меня, чтобы я служила ему напоминанием прошлого. Чтобы не повторять ошибок. А он, в свою очередь, стал для меня чем-то вроде олицетворения самой Системы и Ока Вождя. В его лице я стала ненавидеть всех их больше и сильнее, потому что они приобрели телесные очертания. Они всю жизнь обманывали нас, говоря, что существует Суперкомпьютер, но на самом деле функции этой машины выполняли они сами – люди из правительства. Все эти лотереи в санитарную обработку, назначение профессии и Партнера – не что иное, как выдумка, устраиваемая ими на основе предпочтений и выгоды для Союза. Но самое главное – Вождь нашей страны, в действительности, с прогрессирующей болезнью Альцгеймера. Он очень плох, но от нас это скрывают. Процентов восемьдесят эфирного времени, когда он произносит свои речи, говорит не он. Говорит его двойник. И это похоже на правду – мы уже более года не видели его на трибуне. Последний День Памяти прошел очень скромно.

Все это ложь. Вся эта Система на поверку оказалась сплошным фарсом. Игрой.

Виктор оказался человеком с редкой среди нас аллергией на клещевину – плоды обыкновенной клещевины, из которых делают касторовое масло. Да, не будь рициновой химеры, он бы не смог дышать из-за отека легких, но его бы смогли спасти врачи. Никто никогда не догадается, что действительная причина его смерти – яд рицин, содержащийся в той же клещевине и усугубивший его аллергию летальным исходом. Ему нужно было просто сделать две вещи одновременно: съесть яичницу и вдохнуть из разворота газеты...

Я знаю, что со смертью Виктора Великий Союз в моей жизни не закончился, и холодная завеса красного не спала. Но я одержала мою личную маленькую победу, которая сделала меня свободнее. Сейчас, когда я смотрю на себя в зеркале, я вижу совершенно другого человека. Я ненавижу весь этот мир и людей, создавших его таким, или сделавших все, чтобы он в итоге превратился в то, что мы имеем. Я ненавижу всю эту Систему, все это устройство, сам Устав. То, что перед моими глазами - образец верха человеческого страха и ненависти. Злобы и умиления властью. Купания в ее волнах. И я во всем этом бескрайнем море ненависти - всего лишь маленький кораблик, который только что избежал одного айсберга, однако, на пути у которого еще много других айсбергов. Но то, что я вижу перед собой сейчас - ответ на давний вопрос. Сокрушима ли Система? И ответ этот – да. Система сокрушима. Отдельные ее адепты, ее составляющие, частички холодной красной стены поколебимы и зыблемы. А значит с ними поколебимо и само все это псевдо-равенствующее объединение. Я не виновата, в том, что убила Виктора. Я всего лишь защищала себя и свою семью. Я не виновата в том, что сделала это. Ни капли. Вся вина на них. Этих людях. На этой Системе. Это она сделала меня такой. Создала, воспитала, прожевала, высосала мои соки, наполнила своей желчью, горькой и едкой на вкус, и выплюнула такой, какая я сейчас есть. Система сама виновата в том, что воспитала меня такой. Я – продукт великосоюзной Системы.

Из веселой и беззаботной девчушки я превратилась в зверя с иголками, готовыми вонзиться в чужого при первой возможности. Я знаю, пройдет какое-то количество времени, прежде чем мои дикобразьи иголки, которыми я обросла для защиты себя, спадут. И я еще долго буду оборачиваться вслед Системе и Всевидящему Оку, ожидая опасности, но пока – я выиграла свою маленькую войну.