Холодная Завеса Красного

17.

Мама шумит на кухне посудой. Сковородка шкварчит маслом с разбитыми яйцами. Чайник громко бурлит водой, издавая пары обжигающего воздуха. Вот, кажется, мама обожглась и слегка выругалась из-за этого, но тут же позабыв, продолжает дальше держать сковородку над огнем. Папа уже расположился в кухне за столом и читает великосоюзную газету. Одну из нескольких, выпускаемых в стране и одобренных правительством. Неодобренных нет.

- Внесли изменения в Большую Библиотеку, в раздел «История», начало 21 века, период попытки захвата власти иностранными государствами, - говорит он.

- Что изменили, дорогой? – отзывается мама, снова хватаясь за мочку уха.

- Подробности и причины попытки захвата. Желание подчинить Великий Союз, разграбить наследие, природные богатства и новые ядерные технологии. – Цитирует отец.

Мама качает головой и снова занимается готовкой.

Я слушаю происходящее под одеялом, пряча голову от солнечного света и мамы. Мне всего лишь семь лет, и я вовсе не думаю о том, что значит «правительство переписало раздел истории» ... Для меня пока еще важнее скрыться от глаз мамы под подушкой и поспать еще один часок. Хотя учить Псалтырь я уже всем сердцем ненавижу. А еще мне не по душе усатая физиономия Вождя, бросающаяся в глаза на каждом шагу. И надзиратели, приходящие в нашу школу каждую четверть, чтобы взять у всех анализы, сделать прививки и проэкзаменовать две самые важные книги страны наизусть у каждого ребенка из нашего класса. Меня все они бесят. Я уже тогда хочу это все это отменить.

- Нина, вставай. – Мама шепчет надо мной и целует меня в лоб, сдергивая одеяло. – У меня кое-что для тебя есть, - говорит она, - открой рот, закрой глаза. – Я повинуюсь и широко разеваю рот, куда она тут же украдкой сует кусочек шоколада и захлопывает рот рукой. У меня хорошая мама. Это я знаю точно.

Папа отвлекся от газеты и наблюдает за нарушением запрета. Шоколад есть запрещено. Он «разжижает мозг и тот начинает гнить». Так написано в Уставе.

- Повадишь дочь, - говорит он, стараясь произносить слова непонятно для тех, кто умеет читать по губам. Как будто цедя меж зубов.

Мама машет на него кухонным полотенцем и снимает кофейник с огня.

Мне всегда было интересно, почему раньше, до Союза, шоколад ели горстями. В Большой Библиотеке мало об этом написано, но я знаю от родителей, что в царские времена все то, что сейчас запрещено, было разрешено. Раньше вообще все было по-другому. Но каждый год они издают новый запрет и что-то меняют в старых.

- Завтрак! – уже громко кричит она, словно пытаясь известить и соседей тоже.

Я улыбаюсь и спускаю ноги с кровати, попадая в тапочки... Подо мной еще спит еще маленький Бонэ, растянувшись полунагишом. Ему пока только двенадцать...

Воскресенье.

Это был всего лишь сон. Таких снов я вижу все меньше и меньше, как будто беззаботность детства ускользает от меня, навсегда исчезая. Я забываю, что значит спокойствие и благодать. Все больше тревоги и опасений. Даже сон мой стал короче и чутче в последнее время. Все, что было раньше – было в другой жизни. И с прежней жизнью связывают только тонкие нитки воспоминаний, рвущиеся с каждым днем.

Я вздрагиваю, как будто в самый последний момент избегая падения с высоты во сне. Перед глазами тут же встает незашторенное солнце. Яркие лучи света проникают в самую вглубь сонных мыслей. Я теряю последнюю нитку приятного теплого сновидения о родительском доме. Пусть даже и все еще в границах Союза. Но там мы были вместе. Там мы не были под угрозой. Там было детство.

Я с не смытым макияжем на лице. Пришедшая вчера и заснувшая почти сразу. Я проспала больше двенадцати часов, после того, как довезли Лео до дома. В голове встают картинки и слова из разговора с Вики. Ее выкрики. Ее злость, которую я раньше не видела. Злость на ее лице... вот что с нами делает жизнь. Но больше всего эхом вторят ее вот эти слова: «я убью его», и нарастают в голове со звоном. «Я убью его» - я все еще вижу, с какой ненавистью она выкрикивает эти слова у подъезда.

«Я УБЬЮ ЕГО».

Я не застала Виктора дома. Я не застала Виктора нигде, где все еще могла застать. Я ехала домой с одной только мыслью – прекратить это все. Сказать ему «прости», покаяться и обещать не нарушать больше запретов. Но его не оказалось дома. И Вики, крутившая пальцем у виска, услышав мои слова о желании ему покаяться, все еще тоже всплывает в моих мыслях. Она простит и поймет меня, когда останется жива. Когда он пошлет за ней фургон, но сжалится, потому что я его об этом попросила. Потому что я успела покаяться. А пока она не понимает и продолжает крутить пальцем у виска, говоря, что я дура...

Не могу ничего делать. Как будто руки свинцовые и неподъемные. Как будто это не мои руки, а пришитые к моему телу чьи-то чужие конечности. Они меня не слушаются. Ноги еле ходят. Ничего не хочу. Одно только сейчас меня беспокоит – пока я не найду Виктора, я не смогу спокойно жить. Он будет думать, что я все еще против него. И пока он так будет думать, будет мстить. Это заставляет меня встать с кровати, умыться и одеться. Что-то в голове подсказывает собрать свой черный рюкзак. Собрать так, как будто я еду на войну. Положить туда все, что может пригодиться, как если бы меня закрыли в бункере при взрыве. Так я и делаю. Рюкзак я отвожу на Ленинскую, 160-267. Мою прозрачную квартиру, мой запасной вариант. Мое убежище. Мое прозрачное убежище.

Настенный коммутатор пуст и глух. Внутри мне одиноко и невыносимо. Я одеваю рюкзак в белую наволочку и кладу на постель в виде подушки. Никто не догадается сквозь эти прозрачные стены, что там не подушка, а рюкзак. Только если пощупать... И вдруг раздается звонок. Такой дребезжащий, как обычно. Громкий, так что роняешь все из рук. Пугающий, так что сердце начинает биться. Звонки коммутатора в этой стране как всегда только по важным событиям. Но я таких не жду, так зачем же звонок?

Подхожу к коммутатору и поднимаю трубку. Такое ощущение, что даже за этим процессом уже кто-то наблюдает издалека. Я осматриваюсь, но нигде не замечаю Виктора. Видеоокно коммутатора загорается, и передо мной появляется женщина в строгом костюме.

- Нинель Бергин, KX915866134?

Я усаживаюсь напротив на стул и смотрю ей в глаза.

- Да, это я.

- Ваши родители на связи. Соединяю.

Сейчас наш звонок запишется, и запись будет лежать где-то в хранилищах Великого Союза. На полках Министерства Надзирательства. Его просмотрят, если что. Если вдруг понадобится объявить кого-то из нас, участвовавших в разговоре, врагом народа... Эту запись откопают и откроют. Просмотрят и найдут что-то, что можно использовать. Но выхода нет. Раз мама звонит, значит там что-то важное.

- Мама?

Мама, волнуясь, сидит напротив экрана. Она немного ерзает, и это выдает ее смятение.

- Папа?

Папа садится рядом.

- Что случилось? – спрашиваю я.

- Нина, доченька, ты приедешь сегодня?

Что-то очень сильно настораживает меня в этом вопросе. В этом всем. В их ерзающих позах. В их звонке. В их лицах... За секунду в голове возникают одна за другой две тысячи разных мыслей, одна из которых «там Виктор».

- Нина, доченька. Просто тут Виктор интересуется, не могли бы мы вместе попить чая с тортом.

Как же я права.

Конечно, только Виктор мог заставить родителей поднять трубку коммутатора. Он преследует свои цели.

И как же я ошиблась одновременно с тем...

Ошиблась я насчет того, что думала, родителей он оставит на закуску. Он меня переплюнул. Он перешагнул через одну ступеньку, не тронув Вики. А я думала, такие, как он, доскональные, поэтапные и мстительные, не переплевывают через свой план. Но откуда мне было знать его план наверняка.

В видеоокне показывается Виктор, как будто застенчиво глядя в экран. Он слегка заглядывает в объектив и приветственно машет рукой. Словно он самый лучший Партнер на свете, и вчера он не пытался убить моего лучшего друга. Словно мы с ним сильно любим друг друга, и он сделал мне приятное и навестил родителей. Я знаю, именно такого он и хотел. Союза, брака, Партнерства. Я сжимаю кулаки, и ногти оставляют белесые рытвины на ладонях. Хорошо, что кулаки не видно в объективе. Как призрачна моя идея покаяться. Как быстро гнев берет свое. Мне нужно лучше контролировать свои мысли, иначе я выдам себя...

- Здравствуй, дорогая, – улыбаясь, произносит Виктор.

- Здравствуй, Виктор. Я тебя везде искала.

- А я здесь, - он разводит руками, как будто нашалил и хочет, чтобы его не ругали.

Это все маски. Мы с Виктором смотрим друг на друга через коммутатор, и все понимаем. Я различаю ненависть ко мне за то, что проявила к нему неуважение. Я даже вижу в его глазах оттенок ненависти к самому себе за то, что позволил это сделать с ним. Нас разделяет окно коммутатора. Оно как будто сглаживает то, что может соскочить с языка и развязать необъявленную войну. Но я вовремя вспоминаю о том, что у него заложники.

- Я приеду, мама. Тем более, что Виктор давно хотел к вам подняться. Еще со дня моего переезда. – Я говорю совершенно спокойно. Теперь только небо решает наши судьбы.

Автобус несет меня в зону «пяти часов». В мое беззаботное детство, омраченное только усатой физиономией Вождя, зубрежкой и одинаковыми каждый день котлетами из хлеба и коровьей печени на полдник. Даже надзиратели не запечатлелись в моей памяти чернеющим пятном настолько, чтобы омрачить воспоминания о четвертой рабочей зоне.

Но Виктор все испортил. Он вошел в мое детство, и натоптал в нем грязными ботинками. И сейчас он сидит на моей постели, в окружении моих родителей, а у меня такое чувство, что тем перышком, которым он щекочет мое горло, он хочет преградить весь кислород...

Железный лифт грохочет, как всегда. Поднимаюсь и думаю только об одном: как они позволили ему зайти? Ведь я предупреждала. Как они могли?

Двери открываются, и я направляюсь к квартире, просматривая то, что там внутри. Они еще меня не видят. Мама действительно режет торт, папа несет в комнату четвертый стул. Подходя ближе, вижу Виктора, сидящего на диване, нагнувшегося к моему маленькому Риго, и треплющего ему шею. Шея – это самое уязвимое место, проносится у меня в голове. Когда животные в стае, они преклоняют шею перед вожаком в знак повиновения. Показывая вожаку, что они доверяют ему свою шею, а значит жизнь. Перекусить шею не стоит труда. И я боюсь за шею Риго. Она сейчас в руках этого монстра...

И вот Риго замечает меня и, вскакивая на лапы, бежит ко мне, высунув язык.

- Нина! – кричит мама.

Я обнимаю отца и мать.

- Нина... - говорит спокойно Виктор, вставая с дивана. – Мы заждались.

Он целует меня в левую щеку и ведет за руку к столу.

- Уже все голодны, давай съедим по кусочку и поедем. Мы так давно не проводили время вместе.

Все это время я молчу. Не могу говорить. Боюсь, что если открою рот, сорвусь и выскажу всю мою злость. Боюсь, что разобью тонкий лед, по которому сейчас топчемся мы трое – мама, папа и я. Пока война не объявлена – она не война. Как только ты произносишь слово война вслух, она обретает силу. Или, может, мне так только кажется. Но я чувствую, что мне надо увести его отсюда как можно скорее, и тогда родители останутся не тронутыми...

- Виктор, как Ваши родители? – интересуется мама, когда мы молчим слишком долго.

Виктор снова благодарит за то, что поинтересовались их судьбой и отвечает:

- С ними все в порядке. Оба работают.

- Надо же, - вставляет отец. – Мы полагали, Вы захотите их оградить от работы в старом возрасте. У Вас ведь имеются для того возможности.

Виктор едва заметно стискивает челюсти. Так, что вижу это только я, потому что уже успела привыкнуть к этому тщательно скрываемому им движению. Научилась различать, когда его что-то задевает. В этот момент его задело что-то связанное с тем, что он мог бы им помочь. Исправить ситуацию. Интересно, как оно на самом деле?

Когда мы доедаем по кусочку, ровно как он и обещал, Виктор встает и прощается. И я встаю следом. Боюсь слишком горячо обнимать их напоследок, как будто могу выдать ему напоказ всю свою любовь к ним, так что он поймет, что они для меня много значат. Даже Риго отодвигаю подальше. Мы прощаемся холодно.

Я ведь выбрала его. Теперь я – хороший Партнер...

Иногда я осекаю себя – откуда мне знать? Этот мир существует так уже много лет, и все в нем прекрасно, значит и Устав – идеальный документ с идеальными сводами. И Партнер, который достается по распределению Суперкомпьютером – самое прекрасное, что могло тебе дать правительство. Ведь он идеален. Он выбран тебе самой умной в мире машиной.

Иногда я осекаю себя – почему мне не смириться со всем этим?

Иногда я осекаю себя, почему я против этой лжи и лицемерного порядка, неужели я права и все действительно так ужасно? Неужели один человек может быть настолько прав? Неужели один человек может видеть плохое в том, в чем не видят плохого миллионы? Могу ли я ошибаться?

Могу ли заблуждаться?

Может быть, на моих глазах пелена и я вижу лишь призрачный сон, которого никогда не было, и никогда не будет? И реальность – это то, что вокруг. А я всего лишь схожу с ума? Полагаю, что мой мир неидеален? Почему я усомнилась в красоте Великого Союза?

Но потом я понимаю, что я права. Раньше у меня не было доказательств. Раньше я действительно могла полагать, что это сон. Но мне дали вдохнуть... Мне дали почувствовать. Краешком глаза увидеть иной мир. Попробовать на вкус чужой свободный воздух, который они принесли с собой. И я поняла, что права. Жить можно по-другому. Так, где все счастливы и равны, но с избытком. Где равенство – не строгий обдирающий тебя до нитки режим, а политический строй, наделяющий тебя правами и обязанностями, но ты в них счастлив и не угнетен... Режим, который словом «режим» не обозвать. Страна, где ты не боишься, доживешь ли до завтра. Государство, где ты имеешь право говорить и быть услышанным. Страна, где тебя не убивают за лишнее слово. Страна, где тобой дорожат...

И завтра я собираюсь расспросить Майкла подробней о том, как у них в Соединенных Штатах...

Мы поднимаемся на семидесятый этаж. Нас встречает картина с Вождем. В голове промелькивает мысль, не проболтался ли ему правитель о том, что я наведывалась вовнутрь. Возможно, Виктор сам почувствует, что я была внутри. Я не следила за собой и тем, как выходила, когда в слезах бежала прочь, увидев Лео на экране исправительного отделения.

Виктор просит заварить ему чая, и пока я это делаю, он занят своим любимым делом – как маньяк вдыхает запах типографской краски из газеты, что он не успел прочесть с утра. Утром его здесь не было. Я наблюдаю за ним, пока он перелистывает огромные листы бумаги. Когда я приношу чай, он хватает меня за рукав и останавливает возле себя.

Мы молчим. Не знаю, почему молчит он, но я боюсь нарушить то несказанное, что еще может отвести от беды.

- Может быть, ты что-то хочешь сказать? – спрашивает он, наконец.

Наверное, я бы хотела сказать многое, но из горла выдавливается только «прости меня». Должно быть, мой язык умнее меня. Он вовремя понял, что нужно соврать, потому что меня начинает трясти.

- Думаю, не стоит озвучивать то, что ты там больше не работаешь?

Я коротко киваю.

- Вот и молодец. Иди сюда.

Виктор притягивает меня к себе и начинает целовать.

- Я очень соскучился по тебе. Нам нужно начать сначала. У нас получится? – шепотом спрашивает он.

Он похож сейчас на сумасшедшего маньяка, который знает, что один в лесу и с жертвой можно делать все, что хочешь. Но я и в правду здесь одна, и мне никто не поможет. Его безумные глаза пугают меня, и я спешу согласиться.

- Да, Виктор, мы начнем все сначала.

И даже отдаюсь ему более похоже на правду, чем раньше. Чтобы убедить его. Чтобы отвадить его от близких. Я много читала в книгах про такие заболевания. Если делать вид, что любишь, он в это поверит.

Но как же я ненавижу тебя, Виктор... знал бы ты...