Холодная Завеса Красного

15.

Американцы постепенно заканчивают работу, и все больше народу прибывает во внутренний дворик.

Над костром сооружают гриль, и свежие сосиски начинают коптиться над дымом, распространяя между нами вкусный запах, от которого текут слюни. Стэйси и Мария руководят процессом, наблюдая, чтобы всем всего хватило. Во двор выкатили бочку с пуншем и бочонок пива. На столик выставили напитки покрепче – текилу и водку. Неужели это все дозволено членам Консульства? Почему им такие поблажки? Я не против, но мой пытливый ум не сможет успокоиться, пока не найдет ответа на этот вопрос.

Мария тянет ко мне свой стаканчик и произносит:

- Цзинь! За свободу.

И я делаю большой глоток пунша за эту свободу. За нее я выпью хоть до дна. Жалко только, что это все на словах...

Впрочем, может, те, кто пьют, пытаются как раз стать свободнее? В Союзе много таких. Они уже перестали видеть светлое будущее, обещанное им Вождем. Они плюют на «мозгоправки», возвращаются домой после прочистки, держатся какое-то время, а потом снова срываются. Их называют словосочетанием «неблагонадежный элемент». Они под наблюдением Ока все время. Надзиратели почти не сводят с них глаз. И рано или поздно они заканчивают в пансионатах – мягкое название колоний для неблагонадежных элементов. Зарешеченные окна, железные высокие заборы...

Но зато они свободны. Они наплевали на Вождя и позволили ему делать со своей телесной оболочкой все, что в рамках «исправительных» законов. Зато в душе они танцуют. Им уже ничего не страшно...

Но....

Нет, Нина, убеждаю я сама себя.

Нет.

Только сильный страх, переходящий в безразличие, способен «отпустить» тебя настолько, чтобы ты забыл о борьбе. О надежде. О возможном другом будущем. Забыть и «забыться» - значит стать слабым. Кто делает поток? Те, кто в потоке. Но если один за другим они изменят направление, то и поток изменит свое русло... Мы не должны сдаваться. Свободу надо находить в себе. Внутри. А не искать ее снаружи.

- О чем ты думаешь? – кто-то трогает меня за локоть, и я понимаю, что все это время стою одна в тени березы, разглядывая пустое дно пластикового стаканчика.

- Там на дне нет никаких ответов. Так у нас говорят, - произносит мужской голос.

Я поднимаю глаза и смотрю на него. Это ОН.

Он улыбается и протягивает руку.

Мне уже немножко хорошо, и я стала чуть-чуть свободнее искусственно. Поэтому я широко улыбаюсь в ответ.

- Майкл, - говорит Он.

Я улыбаюсь еще шире. Майкл...

- Нина.

- Ооо, - протягивает он, – красивое имя.

- Вы первый, чья реакция такая, - удивляюсь я в ответ.

Когда я представляла тот момент, когда мы, наконец, заговорим, то мне казалось, я стану пунцово-красной. Но, слава богу, кожа моего лица под тенью дерева даже немного холодна на ощупь.

- «Ты». «Ты первый, чья реакция такая», - поправляет он меня.

- Ты, - повторяю я.

- Ты, я так понимаю, вместо Татьяны.

- Татьяны?

- Да, - твердо отвечает он, - девушки, которую забрали.

Я округляю глаза и представляю много способов «забрать». И кто мог это сделать. И видимо вопрос отобразился у меня на лбу, потому что он, не мешкая, добавляет:

- Ваши. Она, как было сказано, «утратила доверие Вождя».

Я ничего не говорю, но резко поворачиваюсь на Марию.

Теперь мы оба смотрим на нее.

- Мария просто оказалась поумнее, - спокойно отвечает он, допивая то, что оставалось у него в стаканчике.

Я ничего не отвечаю. Я не знаю, кто передо мной. Овечка или волк – мне еще непонятно. Еще рано реагировать на его слова открыто. Рано доверять.

- Ты хорошо говоришь на нашем языке, - говорю я.

- Я здесь давно. Уже три года. Все это время учу язык. И не только.

Он неотрывно смотрит на меня, и от этого взгляда я розовею. Как будто в самую мою душу заглядывает. Туда, куда я никого никогда не пускаю.

К нам подбегает Стэйси и сует в руки по карандашу и клейкой бумажке.

- Вы играете с нами в «угадай, кто ты?» - интересуется она.

- Что это? – спрашиваю я.

Майкл смотрит на меня секунду, а затем царапает карандашом бумагу и, не церемонясь, прикрепляет ее липкой стороной ко мне на лоб.

- Ты должна угадать, какую известную личность я тебе загадал.

Какую знаменитость он мог мне загадать, кроме Вождя? Кого-то из Америки? Нет, это исключено. Из Союза? Кого он сам может знать?

- Ладно, я подсказываю. Это музыкант.

- Ты нарушаешь правила, - перечит Стэйси.

- Мы не играем, - прерывает ее Майкл, - у нас заминка, - между нами слишком большой... gap, - он пытается подобрать эквивалент на нашем языке, но у него так и не получается.

- Пробел, прыжок, пространство... - перебирает Стэйси перевод того, что он имел в виду, и убегает к остальным с карандашом.

- Да-да. Но ничего, все исправимо, я расскажу. Вот видишь. Хотя я и учу язык, все равно некоторые слова не могу вспомнить...

И он срывает липкую бумажку с моего лба и дает прочитать мне. На ней выведены три большие буквы «Ц О Й».

Майкл смотрит на меня и ждет.

Эти три буквы «ЦОЙ» я видела в разделе Большой Библиотеки «Запрещенные певцы и музыканты», как призывавшие к перевороту и бунтам. О них едва упоминается в школьной программе, и то в контексте «враги народа» и «пропагандисты революции». Но мама говорила, что союзовцы не должны позабыть это имя. И я расскажу о Цое своим детям. Только мне намного сложнее. Мне нечего им рассказать... Я не смогу им поведать того, что могла бы – все давно стерто и скрыто. Их песен мы никогда не услышим.

- Ты знаешь, кто такой Цой?

- Цой запрещен, - отрезаю я. Мне стыдно, я не знаю его песен. – Я не слышала, о чем он пел... Знаю только, что в десятых его творчество было запрещено, и информация о нем везде была уничтожена.

- Только не у нас. – Он выуживает из кармана что-то похожее на портативный коммутатор и давит на кнопку. Следом за коммутатором из кармана появляется какой-то шарик, который Майкл вставляет в мое ухо.

- Что это?

- Тсс, - шепчет Майкл.

Кажется, он возбужден и не хочет, чтобы что-то нарушило таинственность этого момента.

Другой шарик он помещает в свое ухо и экран коммутатора загорается светом. Я начинаю слышать увеличивающиеся в объеме звуки музыки.

Сигареты в руках, чай на столе - эта схема проста,

И больше нет ничего, все находится в нас.

"Перемен!" - требуют наши сердца.

"Перемен!" - требуют наши глаза.

В нашем смехе и в наших слезах,

И в пульсации вен:

"Перемен! Мы ждем перемен!"

- Такие песни пел... - произносит Майкл. – Жалко, что ваши последние поколения не имеют понятия, о чем они.

- Не выключай, - шепчу я.

Мы не можем похвастаться мудростью глаз

И умелыми жестами рук,

Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять.

Сигареты в руках, чай на столе - так замыкается круг,

И вдруг нам становится страшно что-то менять.

- Я теперь понимаю, почему его запретили, - говорю я.

- Почему? – интересуется Майкл.

- За ним бы пошли миллионы.

- Но, к сожалению, не пошли. Он не успел.

- Судьба такая.

- Ты многого не знаешь, Нина.

- Например? – любопытствую я.

- Это была не судьба.

- Что тогда? – я удивленно приподнимаю брови.

- Это все было продумано. И рассчитано. Его смерть.

Я застываю и смотрю на него изумленно. Как так?

- Ну, не смотри на меня так, как будто я сказал какую-то глупость.

- А разве нет?? Говорили, что он умер в автокатастрофе.

Майкл смотрит на меня в ответ, и у него то же удивление на лице.

- Неужели вы совсем ничего не знаете?? – спрашивает он.

Он проводит рукой по волосам, и они отдают рыжиной в лучах солнца, проскальзывающего сквозь густую листву.

- Как же тяжело. Как жутко... - Говорит он себе под нос.

Я знаю, о чем он. Но могу только пожать плечами. Действительно жутко. Между нами такой большой gap. Вся наша страна – один большой gap. На электрокардиограмме это тонкая сплошная линия. На языке болезни – это кома. А в жизни – это наш Союз. Наш большой, сплоченный Союз... И мы в нем тоже, как впавшие в кому. Не живем, не двигаемся. Ни живые, ни мертвые. Искусственно питаемся. Активность мозга на нуле. И так миллионы. Страна мертвых людей...

Я смотрю на Майкла, и он поворачивается на меня в ответ. У него в глазах жизнь. За ними я вижу смеющихся людей. Детвору, резвящуюся в зеленых парках. Жвачки, конфеты. Да, еще бог знает, что. Мой мозг и придумать не может, что там у них может быть. А самое главное вижу очертания своих свободных детишек. Даже слышу их громкий смех. Их улыбки. Они могли бы такими стать.

Сверху капает первая капля дождя, она приземляется мне на лоб.

- Что еще ты можешь мне рассказать из сокрытого от глаз остальных? – я вытираю ее ладонью.

Если бы датчики могли улавливать каждый раз, когда человек узнает что-то из запретного, и в ответ посылали носителю боль, от которой сводит мышцы, моя последняя неделя состояла бы вся из конвульсий.

- Расскажи мне еще, - я прошу его. Если бы он замолчал, я бы даже стала умолять.

- Хорошо. Но не торопись - у нас много времени.

- Это ты так думаешь. А меня дома ждет Партнер-тиран и его молчаливый настенный друг. Каждый день может быть последним.

- Комитет? – спрашивает Майкл, резко поворачиваясь на меня.

Я тихо киваю и снова опрокидываю сто грамм текилы. Капли дождя начинают бить по коже сильнее, смывая мою пудру. Алкоголь расходится по венам, и я чувствую, как в теле что-то начинает слабо пульсировать. Такого со мной еще не было.

- Партнер из Комитета? – снова переспрашивает Майкл, не сводя с меня глаз. Мне в стакан попадают несколько капель.

Я снова киваю.

- Тогда стоп. – Он отбирает у меня стаканчик, который я уже успела обновить. – Чего ты разогналась. Комитет – это не игрушки, - говорит он, усаживая меня на скамейку.

- Мне надоело его бояться. И злиться. Надо с этим кончать...

Я откидываюсь на спинку. Прохладный ветер обдувает мое лицо, и я вижу темнеющее небо между листьев. Мне сейчас действительно хорошо.

- Нина. Ты была в кабинете?

- В каком кабинете? – если бы мне разрешили сейчас заснуть прямо здесь на скамейке, я бы подогнула под себя ноги и свернулась калачиком. Мне надоело постоянно думать и просчитывать вперед. Навредить ли это. Навредит ли то. С кем можно поговорить, а от кого следует держаться подальше. У кого спросить совета, а кого следует послать. Надоело. Есть только сейчас. Только этот миг. И темно-синее небо надо мной. И деревья. Если бы можно было здесь остаться навсегда, я бы осталась...

- Нина! Ты была в кабинете? – трясет меня Майкл.

- В каком кабинете? – снова спрашиваю я.

- За портретом.

Я прихожу в себя. За портретом?? Кабинет???

- Что за кабинет?

- Его кабинет. За портретом. Ты вообще ничего не знаешь?

- Что я должна знать?

- Твой Партнер из КНБ. Ты сейчас у него как на ладони, решила напиться при этом? И ты ему не сказала, что ты здесь??

- Нет... Откуда ты обо всем догадался...?

- Нина. Сейчас послушай меня, тебе надо вернуться домой. Пока не поздно. Убивать себя еще рано, - он поднимает меня за подмышки. - Я буду ждать тебя в понедельник. Если не захочешь ждать ответов целых два дня, открой дверь за портретом. Внутри ты их найдешь.

Он зовет кого-то на помощь, и втроем мы идем до машины. Дождь превращается в ливень, и пока мы до нее доходим, я промокаю насквозь. Майкл дает инструкции, накрывая голову рукой. Водитель коротко кивает и надевает фуражку. Я еду.

Возле башни Звездной он меня высаживает. Я поднимаюсь на семидесятый этаж. Захожу домой, слегка покачиваясь. Зачем же я так напилась? Готова увидеть Виктора в любой момент. Готова, что любой момент станет последним. Мне нечем ему возразить... Но в голове встают слова Майкла «убивать себя еще рано».

И Виктора не оказывается дома. Я плюхаюсь на простыню поперек кровати и тут же забываюсь сном.

Мой коммутатор слабо издает звуки. Его зарядка почти на нуле, и он пищит отрывистым сигналом.

Открываю глаза.

В них ярко ударяет солнце из незашторенных окон. Я проспала до одиннадцати. Голова гремит.

Не двигаясь, тянусь за коммутатором и смотрю на экран. За вчерашний день аж десять пропущенных звонков от Виктора и два сообщения от Вики. Первое из них: "Пропал Лео". Второе: «Лео не отзывается со вчерашнего дня". Я откидываюсь на спину и смотрю в белый потолок. Начинаю вспоминать в подробностях вчерашний вечер. Трогаю вздувшиеся от боли вены на лбу...

В память приходит Майкл.

Майкл.

Майкл.

Больше ничего, только он один.

Раздвигаю мысленно туман, опеленавший мои мысли, и ищу точку опоры. То, за что можно зацепиться, чтобы вспомнить.

...Кабинет. Кабинет за портретом. Точно... Я сгребаю себя с постели и иду в коридор.

Вождь вперяется в меня своим взглядом. Настолько злобно, что я отшатываюсь. Как его открыть? Как же тебя открыть, Вождь? Начинаю шарить руками за рамой. Прощупывая все, что можно. Трогаю сам холст. Ничего не могу понять. Как же его открыть...

Все это время Вождь злобно смотрит на меня. Может быть, все дело в его глазах? Я трогаю Зрачок Вождя. Он мягкий. Как будто сделан из желе. Но на руках не остается липкой грязи. Может быть это и есть ключ? Одновременно прислоняю указательный и средний палец к его обоим зрачкам, чувствуя на ощупь прохладную жижу. Кощунство.

Но за рамой что-то щелкает, и я выуживаю пальцы обратно. Неужели все так просто? Виктор не заморачивался. Наверное, не думал, что его Партнер когда-то это сделает. Это все-таки иронично. То, что мы с Виктором вот так нашли друг друга. То, что ты, Виктор, нашел меня, самую неподходящую тебе. То, что целых пять лет ждал и ошибся. Надо же. Надо же было тебе, Виктор, выбрать себе в Партнеры человека, который всеми фибрами души ненавидит Великий Союз, все его устройство, тебя самого и сейчас взламывает твое святая святых?? Какая злая ирония у наших с тобой жизней.

Дверь приоткрыта, и я берусь за нее одной рукой. Там – точка невозврата. По-другому после этого уже не будет. То, что там внутри, меня изменит и покалечит навсегда.

С богом.

Распахиваю во всю ширь.

Передо мной большой пункт наблюдения. Три огромных монитора во все стены. Они показывают записи онлайн. Посреди кабинета огромный стол и удобное кресло. Еще десять интерактивных мониторов. Такое я читала только в разделах фантастики Большой Библиотеки. На всех них видео, но все они беззвучны, видимо, чтобы не привлекать внимание из-за портрета. Еще несколько из них открыты с текстовыми файлами. Посередине, как будто брошенный самым последним, перед уходом Виктора, видеофайл, в котором я улавливаю знакомое очертание. Это очертание я знаю еще с детских лет. С начальной школы. Он всегда был таким несуразным, этот длинный мальчишка, которого показывают на видео. А сейчас, я вижу, как он лежит на постели, но мне кажется, она слишком неудобная, она больше похожа на исправительный стол.

Когда я начинаю соображать, к горлу подкатывает комок, и из меня вырывается огромный рев боли. Я закрываю рот рукой, но рев не сдержать.

Вот он предел. Вот мой предел.

Я больше ничего не вижу, только снова размытые очертания длинного мальчишки на жесткой кровати с привязанными руками, корчащегося от боли. Размытые из-за слез, в которых я все вижу, как под лупой...