Искры Свободы

Тишина казалась почти священной, и лишь сухой треск факелов нарушал ее, гулким эхом отражаясь от каменных сводов подземного зала, где воздух был настолько тяжелым, будто за долгие столетия успел вобрать в себя бесчисленные крики тех, кому уже никогда не суждено было увидеть дневной свет. В самом центре зала, окруженный семью неподвижными фигурами в темных одеждах, лежал ребенок, которому едва ли исполнилось десять лет. Его худое тело дрожало от страха, тонкие руки были крепко стянуты грубыми веревками, впившимися в запястья так глубоко, что под ними уже проступали кровавые ссадины, а широко распахнутые глаза метались из стороны в сторону, словно отчаянно искали спасение там, где его никогда не существовало.

Самый высокий из семерых медленно поднял руку, и зал погрузился в едва различимый шепот, похожий скорее на дыхание самой темноты, чем на человеческий голос.

— Auréta draëten veràten...

Заклинание, родившееся почти неслышно, постепенно разрасталось, становясь все глубже и тяжелее, пока остальные не подхватили его, сливая свои голоса в единый, вязкий и холодный хор, от которого каменные стены будто начали дрожать.

— Ael veràth Elytra.
— Velum draen, veliren morèn.
— Serethil aurelil, morin velorin...
— Aerim aethelumeth Elytra...
— Serath et Narev...

Каждое слово звучало так, словно принадлежало не людям, а чему-то неизмеримо более древнему, что существовало задолго до рождения первых цивилизаций и продолжало жить под толщей земли, терпеливо ожидая момента, когда его вновь позовут.

Ребенок отчаянно вскрикнул, однако крик почти сразу захлебнулся, превратившись в хриплое сипение, потому что грудь болезненно сдавило невидимой силой, не позволяя вдохнуть полной грудью.

— Draënor tharen, aurelinum velir...

Один из служителей неторопливо провел по его коже тонкой, как бритва, пластиной. Лезвие без усилия рассекло плоть, и густая теплая кровь мгновенно выступила на коже, после чего тонкими струйками потекла в глубокие борозды, вырезанные в каменном полу.

— Aelir morathir. Aelir seroth.

Древний символ медленно наполнялся алой кровью.

— Nar'eth... Fareth... Ryneth...

Голоса становились громче, ритм все жестче, а само пространство, казалось, начинало дышать в такт этому жуткому песнопению.

— Kelaren varum. Theren aren.

Ребенок снова попытался закричать, однако его голос бесследно растворился в нарастающем гуле.

— Morvel no. Therun dra.
— Velthir revenar.

Когда кровь заполнила последнюю линию символа, высеченный на полу знак вспыхнул тусклым багровым светом, который медленно расползался по камню, словно живое существо, а все семеро одновременно подняли руки к потолку, будто преподнося чье-то страдание в дар существу, скрытому за пределами человеческого понимания.

— Forma. Sanguis. Anima.

Воздух вокруг стал неестественно холодным, и вместе с этим холодом по залу прокатилась давящая тяжесть, от которой невозможно было ни скрыться, ни сделать вдох.

— Vitae motus est. Corpus forma. Spiritum nexus.

Пламя факелов беспокойно задрожало, вытягиваясь вверх длинными языками, будто его тянула невидимая сила.

— Sivraen. Nar'eth. Serath.

Символ вспыхнул еще ярче.

— Auréta veràth Veràten...

Последние слова уже нельзя было назвать человеческими. Они походили на шепот самой бездны, медленно просачивавшийся сквозь трещины в камне.

— Tharorin... tharorin... tharorin...

В тот миг, когда последняя капля крови сорвалась вниз и коснулась самого центра знака, по подземному залу пронесся ледяной ветер, которого не могло существовать в этом закрытом месте. Факелы одновременно качнулись, их пламя почти погасло, а прямо над телом ребенка возникла тень, лишенная какой-либо формы, но настолько тяжелая и плотная, словно сама смерть ненадолго обрела материальный облик. Никто из семерых не осмелился поднять на нее взгляд. Все одновременно склонили головы, и в звенящей тишине, которая внезапно накрыла зал, прозвучали слова, заставившие даже каменные стены будто содрогнуться:

— Да будет вечен Этерн.

После этого наступила тишина, еще более тяжелая, чем прежде. Ребенок больше не двигался. Его широко раскрытые глаза навсегда застыли, устремившись в пустоту, а боль, запечатленная в них в последнее мгновение жизни, словно навеки впиталась в древний камень, превратив этот зал в место, где сама тьма помнила каждую принесенную ей жертву.

Учителя нередко повторяли одну и ту же фразу, которую каждый ученик академии знал почти наизусть:

— В Новамериале человек рождается свободным, но лишь знание дает ему право выбирать собственный путь.

Тогда никто из них еще не мог представить, что существуют дороги, ступив на которые однажды, человек перестает принадлежать самому себе, а некоторые решения начинают менять судьбу задолго до того, как становятся осознанным выбором.

В первый день нового учебного года ученики третьего курса собрались в большом зале, высокий потолок которого украшала искусно расписанная карта континента. Под сводами неспешно перекатывался приглушенный гул голосов, смешиваясь с шелестом переворачиваемых страниц и размеренным стуком шагов по отполированному мрамору, однако все эти звуки оборвались почти одновременно, едва в дверях появился куратор курса.

Это был высокий мужчина с безупречной осанкой, облаченный в свободную тунику цвета слоновой кости, поверх которой через плечо была перекинута золотистая драпировка, украшенная тонкой вышивкой, служившей символом высокой ученой степени. Подойдя к кафедре, он неторопливо положил на нее свернутый свиток с таким спокойствием и аккуратностью, что со стороны могло показаться, будто перед ним лежал не обычный список имен, а приговор, способный изменить чью-то жизнь.

— Сегодня я объявлю тех, кто будет представлять нашу академию в программе обмена с Люнбреем.

По залу прокатился приглушенный ропот. Каждый из присутствующих прекрасно понимал, что речь идет вовсе не о простой поездке. Люнбрей славился суровой дисциплиной, закрытым обществом и традициями, смысл которых оставался загадкой даже для самых образованных жителей Новамериала. Попасть туда означало оказаться среди людей, чьи взгляды на жизнь были настолько чужды, что их невозможно было постичь, не прожив рядом хотя бы несколько месяцев.

Куратор медленно развернул свиток.

— Селин Арден.

Десятки взглядов почти одновременно устремились к девушке с длинными густыми волосами насыщенного красного цвета и ровной челкой, скрывавшей часть ее спокойного лица. Она, как и всегда, сидела немного поодаль от остальных, не проявляя ни любопытства, ни волнения. Услышав свое имя, Селин лишь ненадолго подняла взгляд, после чего вновь спокойно опустила его, словно произошедшее не имело для нее никакого значения.

Учеба давалась ей удивительно легко. Казалось, знания сами находили дорогу в ее память, не требуя ни усилий, ни бессонных ночей, однако настоящую страсть в ней пробуждали совсем другие вещи. Древние культы, забытые легенды, религиозные традиции исчезнувших народов, философия веры и ритуалы, через которые люди на протяжении веков пытались разговаривать с тем, что всегда находилось за пределами человеческого понимания, интересовали ее гораздо сильнее любых наук. Большинство считало подобное увлечение странным, однако именно эта глубина мышления и умение видеть больше остальных однажды привлекли внимание преподавателей.

— Йохан Вареншильд.

Высокий широкоплечий юноша со слегка смуглой кожей, темно-коричневыми волосами и такими же темными глазами медленно поднял голову от стола. На его лице не появилось ни удивления, ни радости — лишь привычная сосредоточенность, из-за которой многие ошибочно принимали его за вечно раздраженного человека. Йохан редко говорил больше необходимого, предпочитая словам поступки, а в его уверенных движениях чувствовалась сила, закаленная долгими тренировками. Однокурсников пугала его молчаливость, преподавателей нередко выводило из себя упрямство, однако именно подобные люди лучше других выдерживали испытания, способные сломить тех, кто привык искать легкие пути.

— Майло Варенхальт.

Серебристые волосы, холодные серые глаза и идеально аккуратные конспекты давно стали его отличительными чертами. Если Йохан производил впечатление человека, привыкшего полагаться на силу собственного тела, то Майло являлся воплощением холодного расчета и дисциплины. Он почти никогда не допускал ошибок, а потому преподаватели без колебаний доверяли ему проверку работ других учеников, прекрасно зная, что ни одна неточность не ускользнет от его внимания. Не менее требовательным Майло был и к окружающим, редко позволяя себе снисходительность.

— Кай Харрис.

По залу сразу прокатилась волна тихого смеха, словно само его имя невольно вызывало у людей улыбку. Кай обладал удивительной способностью менять настроение любого помещения, в которое входил. Его темная кожа, черные волосы, янтарные глаза и открытая улыбка мгновенно притягивали внимание, однако за этой легкостью скрывался человек, способный брать ответственность тогда, когда остальные предпочитали отступить. В нем было что-то похожее на живой огонь: теплое, притягательное и одновременно опасное, потому что даже самая маленькая искра однажды способна превратиться в пожар.

Закончив читать, куратор свернул свиток.

— Эти четверо будут официально представлять академию в Люнбрее.

В зале воцарилась короткая тишина, которую спустя несколько секунд нарушил чей-то осторожный голос:

— А можно участвовать добровольно?

Куратор спокойно поднял взгляд.

— Можно. Однако помните, что это не возможность увидеть другой город и не увлекательное приключение. Это ответственность, последствия которой каждому придется нести самостоятельно.

Первой руку подняла Юна — девушка с длинными серебристыми волосами, ясными голубыми глазами и неизменно мечтательным выражением лица. В ту минуту она почти не думала о том, что ждет их впереди. Единственная мысль, не дававшая ей покоя, заключалась в том, что Селин может отправиться в Люнбрей без нее.

Следом неторопливо поднялся Урия. Лениво потянувшись и едва заметно зевнув, он выглядел так, словно согласился лишь ради возможности ненадолго забыть о домашних заданиях, хотя почти каждый в академии понимал, что настоящая причина была совсем иной. Урия уже давно привык держаться рядом с Майло, полагаясь на него значительно чаще, чем хотел признавать вслух.

Последним поднялся Люк — светловолосый юноша с мягкими кудрями и голубыми глазами, в которых сейчас читалась непривычная решимость.

— Я тоже хочу участвовать.

Его ответ никого не удивил. Все знали, что куда бы ни отправился Йохан, Люк почти всегда следовал за ним, будто интуитивно чувствуя, что однажды именно его присутствие может удержать друга от поступка, последствия которого уже невозможно будет исправить.

Куратор медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда именно вы составите команду обмена. Семь человек.

Большой зал вновь наполнился оживленными голосами, в которых смешались удивление, любопытство и зависть, однако для семерых учеников, чьи имена только что прозвучали под сводами академии, привычная жизнь уже начала меняться, хотя никто из них пока даже не подозревал, насколько высокой окажется цена этого выбора.

Утренний воздух Ореншейда был прохладным и удивительно прозрачным. Над мощеными дорожками медленно стелился тонкий белесый туман, который не напоминал привычную утреннюю дымку, рождающуюся над садами после прохладной ночи, а скорее походил на холодное дыхание чего-то огромного, безмолвного и бесконечно равнодушного к человеческим судьбам. Возвышавшаяся над холмом академия с ее белокаменными стенами и устремленными в небо шпилями молча наблюдала за происходящим, словно давно привыкла провожать своих учеников туда, откуда некоторые возвращались уже совсем другими.

У самых ворот ожидал автобус. Его бледно-зеленая краска местами облупилась, обнажив темный металл, решетка на крыше заметно перекосилась, а заднее стекло пересекала длинная трещина, похожая на замерзшую молнию. На первый взгляд он производил впечатление крепкой, пусть и старой машины, однако стоило задержать на нем взгляд немного дольше, как возникало странное ощущение, будто эта надежность существовала лишь до тех пор, пока в нее хотелось верить. От влажной земли под колесами тянуло сыростью, ржавчиной и запахом холодного железа.

Именно этому автобусу предстояло доставить их в Люнбрей.

Йохан вышел из здания одним из последних, привычным движением поправив спортивную сумку, висевшую на плече. Внутри лежало лишь самое необходимое: сменная одежда, фляга, компас и плотные кожаные перчатки. Он никогда не любил брать лишние вещи, считая, что все действительно нужное человек способен найти уже в дороге, и до сих пор жизнь ни разу не заставила его усомниться в правильности этого правила.

Во дворе царило привычное оживление. Юна уже успела выстроить на ступенях автобуса настоящую крепость из чемоданов и сумок, одновременно споря с Урией, который, лениво ухмыляясь, крутил в руках флягу, будто происходящее не имело к нему никакого отношения. Немного поодаль Майло сосредоточенно сверял список участников, с таким видом, словно всерьез допускал, что кто-нибудь может забыть не только документы, но и собственную совесть, а Люк неторопливо нес тяжелый рюкзак, из которого выглядывали книги, явно занимавшие в нем гораздо больше места, чем одежда.

Селин Йохан заметил далеко не сразу. Она стояла немного в стороне от остальных, будто происходящее вокруг касалось ее лишь отчасти. Длинная белая драпировка мягкими складками ниспадала почти до земли, тонкий ремень лишь слегка подчеркивал силуэт, а тяжелые темно-красные волосы спокойно лежали на плечах, напоминая языки затухающего пламени. Через плечо была перекинута простая тканевая сумка, из бокового кармана которой выглядывала небольшая деревянная шкатулка с металлическими вставками. Эта вещь выглядела слишком необычно, чтобы быть случайным украшением, словно была создана специально для ее рук и хранила внутри нечто гораздо более ценное, чем могло показаться на первый взгляд.

Однако внимание Йохана привлекла вовсе не шкатулка.

Она смотрела вперед, туда, где за воротами начиналась дорога, и в этом неподвижном взгляде ощущалось странное спокойствие человека, который уже давно мысленно покинул это место, оставив здесь лишь собственное тело.

Йохан едва заметно нахмурился. Он прожил в Новамериале недостаточно долго, чтобы считать себя частью этой страны, однако даже ему было очевидно, что местные люди были более открытыми и общительными, что-то в ней ему показалось знакомым. В ее осанке, в неподвижности, в том спокойствии, с которым она словно наблюдала не за дорогой, а за чем-то недоступным взгляду остальных, было нечто тревожно знакомое. Подобный взгляд он видел лишь однажды — много лет назад, у человека, которого до сих пор иногда вспоминал. Старый друг редко говорил о вещах, выходивших за пределы привычного мира, но всякий раз, когда разговор все же касался подобных тем, в его глазах появлялось точно такое же выражение, словно он видел гораздо больше, чем был готов рассказать.

Словно почувствовав чужой взгляд, Селин медленно повернула голову. Их глаза встретились. Она не улыбнулась и не отвела взгляд. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она просто смотрела на него так же спокойно и внимательно, словно с той же холодной рассудительностью оценивала человека напротив, пытаясь понять о нем не меньше, чем он пытался понять о ней.

Йохан первым отвел глаза. 

«Наверное, показалось», — промелькнуло у него в голове. «Город большой. Люди разные.» Однако неприятное ощущение никуда не исчезло. 

Двигатель автобуса негромко загудел, нарушая утреннюю тишину. Один за другим ученики заняли свои места.

Селин села у окна, привычно отвернувшись к стеклу. Почти сразу рядом с ней опустилась Юна, каким-то невероятным образом сумев разместить на одном сиденье не только себя, но и три огромные сумки, после чего, едва автобус тронулся с места, оживленно наклонилась к подруге.

— Слушай, — почти заговорщически произнесла она, понизив голос так, будто собиралась открыть величайшую государственную тайну, — у меня недавно было свидание. Ну... почти свидание. И знаешь, что меня в нем больше всего раздражало?

Селин продолжала смотреть в окно, где медленно проплывали стены академии.

— Что?

— Он ни разу не сказал ничего прямо. Постоянные намеки, недомолвки, молчание вместо ответа, а потом еще и обижался, что я его, видите ли, не понимаю. Загадочный какой-то.

Селин ненадолго задумалась.

— Как смешно называть это загадочностью , — спокойно ответила она. — Скорее способ переложить ответственность.

Юна удивленно повернулась к ней.

— Как это?

— Если человек ничего не говорит прямо, он всегда остается в выигрышном положении. Угадала его мысли — значит, молодец. Не угадала — виновата уже ты, потому что недостаточно старалась его понять.

Юна медленно выдохнула и устало опустилась на спинку сиденья.

— Вот поэтому я совершенно не понимаю людей.

На этот раз Селин все же перевела взгляд с окна на нее. В ее глазах не было ни насмешки, ни сочувствия, только спокойная уверенность человека, который слишком долго наблюдал за окружающими.

— Людей понять гораздо проще, чем кажется. Нужно лишь смотреть не на то, что они говорят, а на то, что они делают.

Юна ненадолго задумалась, после чего осторожно спросила:

— А ты... сама всегда так умеешь?

Между ними повисла короткая пауза.

— Учусь, — тихо ответила Селин, вновь отвернувшись к окну.

Юна уже открыла рот, собираясь задать следующий вопрос, однако что-то в этом единственном слове — спокойном, коротком и удивительно окончательном — заставило ее промолчать. Казалось, за ним скрывалась дверь, которую сама Селин пока не позволяла открывать никому.

Майло занял место у прохода, привычно выбрав позицию, с которой можно было наблюдать сразу за всем салоном. Сам он назвал бы это предусмотрительностью, остальные же давно считали подобную привычку очередным проявлением его желания держать происходящее под контролем. Кай устроился наискосок, без всякого стеснения вытянув ноги на соседнее сиденье, а Люк сел рядом с Йоханом, прекрасно понимая, что тот предпочел бы провести всю дорогу в одиночестве, хотя никогда не сказал бы об этом вслух.

Последним в автобус поднялся Урия. Лениво опустившись на сиденье, он несколько раз поерзал, устраиваясь поудобнее, после чего достал из кармана узкую темную пачку и легонько постучал в перегородку возле водителя.

— Музыку включите.

Водитель что-то недовольно пробурчал себе под нос, однако спустя несколько секунд старое радио ожило, наполнив салон первыми аккордами Take Me Home Tonight.

Урия удовлетворенно кивнул, извлек из пачки тонкую темную сигарету с серебристым фильтром, на которой золотистыми буквами было выведено название «Файр», щелкнул зажигалкой и спокойно сделал первую затяжку.

— Ты серьезно? — возмущенно воскликнула Юна, замахав руками перед лицом. — Прямо в автобусе?

— Атмосфера, — невозмутимо ответил Урия, выпуская тонкую струйку дыма. — Дорога, солнце, свобода.

— Немедленно убери, — холодно произнес Майло. — Это нарушение правил.

— Расслабься, профессор.

— В Люнбрее за один только «Файр» тебя уже потащили бы в храм, — сухо заметил Майло. — Там свобода заканчивается раньше, чем человек успевает открыть зажигалку.

На губах Урии появилась насмешливая улыбка, однако отвечать он не стал. Его молчание оказалось красноречивее любых слов.

— Оставь его, — лениво бросил Йохан, продолжая смотреть в окно. — Это все равно приятнее, чем слушать твое вечное ворчание.

Майло резко повернулся к нему, однако, встретившись взглядом с совершенно спокойным лицом Йохана, лишь сжал губы и предпочел промолчать.

— А я бы попробовал, — неожиданно вмешался Кай, протягивая руку к Урии.

— Вот, наконец, здравомыслящий человек, — довольно усмехнулся тот.

Кай взял сигарету, щелкнул зажигалкой, осторожно затянулся и уже через секунду громко закашлялся, откидываясь на спинку кресла и заливаясь смехом.

— Какая гадость... Но, признаю, бодрит.

Урия расхохотался так громко, что водитель раздраженно поднял взгляд на зеркало заднего вида.

— Вы ведете себя как маленькие дети, — устало покачал головой Люк.

Йохан наконец отвернулся от окна и коротко посмотрел на него.

— Потому что мы и есть дети.

Он спокойно забрал у Урии сигарету, сделал затяжку, после чего так же молча вернул ее обратно. Лицо его осталось совершенно невозмутимым, лишь глаза на мгновение слегка сузились от крепкого дыма.

Селин за происходящим наблюдала без малейших эмоций. Она сидела все так же прямо, спокойно следя за тем, как сизый дым медленно расползается по салону, не выражая ни раздражения, ни осуждения, ни любопытства. Казалось, подобные сцены давно перестали вызывать у нее хоть какие-либо чувства.

Постепенно разговоры стихли.

Автобус размеренно катился вперед, оставляя позади шумный Ореншейд. За окнами исчезли последние городские кварталы, уступив место просторным полям, за которыми начинались редкие светлые перелески. Чем дальше они удалялись от столицы, тем гуще становился лес. Деревья все плотнее подступали к дороге, их темные кроны постепенно заслоняли небо, отчего даже дневной свет начинал казаться холоднее.

Радио негромко играло где-то на фоне, пока музыка неожиданно не оборвалась, уступив место голосу диктора.

— ...по данным властей города Люнбрея, поисковая операция продолжается уже третьи сутки. Пятнадцатилетний подросток был в последний раз замечен в заподном квартале города. Несмотря на усилия службы розыска...

Кай сразу выпрямился.

— Подождите... Люнбрей?

— Именно туда мы и направляемся, — спокойно ответил Майло, хотя в его голосе впервые за всю поездку прозвучало едва уловимое напряжение.

Люк задумчиво нахмурился.

— Третьи сутки... И до сих пор никаких следов.

Юна подтянула ноги к себе и крепче обняла колени.

— Не нравится мне это.

— Перестаньте накручивать себя, — лениво произнес Урия, продолжая смотреть в окно и медленно вращая между пальцами уже потухший «Файр». — Скорее всего, парень просто ушел сам.

Кай удивленно повернулся к нему.

— Что значит — сам?

Урия пожал плечами.

— Именно то и значит. Бывает, что дома жить хуже, чем где угодно еще. Родители превращают жизнь ребенка в клетку, а потом однажды он принимает решение уйти. После этого взрослые начинают бегать, поднимать тревогу, кричать, что ребенок пропал, хотя на самом деле он просто больше не хочет возвращаться.

Он ненадолго замолчал, продолжая смотреть куда-то в темнеющий лес.

— Когда человек уже сделал свой выбор, зачастую становится слишком поздно что-либо менять.

В салоне повисла тяжелая тишина.

— Думаешь, все действительно так? — негромко спросила Юна.

— Думаю, не стоит жалеть того, кто сам решил уйти, — спокойно ответил Урия, и в его голосе не было ни насмешки, ни жестокости. — Возможно, там ему намного лучше, чем было дома.

Никто больше не нашелся что ответить. Кай медленно откинулся на спинку кресла. Майло молча отвернулся к окну. Люк опустил взгляд, погрузившись в собственные мысли. Радио вновь переключилось на музыку, однако теперь никто уже не слушал ее. Разговор угас сам собой, словно костер, в который перестали подбрасывать дрова.

Тем временем за окнами окончательно сгустились сумерки. Лес все плотнее смыкался вокруг дороги, темные стволы деревьев уходили в непроглядную глубину, а их переплетенные кроны почти полностью скрывали небо. Свет фар выхватывал из темноты лишь узкую полосу асфальта впереди, не разгоняя мрак, а лишь напоминая о том, насколько бескрайней и живой казалась тьма, терпеливо ожидавшая их за пределами этого дрожащего круга света.

Автобус неожиданно дернулся так резко, что несколько человек невольно подались вперед. Из-под днища донесся протяжный металлический скрежет, двигатель несколько раз натужно вздохнул и затих. Машина медленно докатилась по инерции еще несколько метров и окончательно остановилась.

Водитель выругался так, словно подобное случалось с ним далеко не впервые, выключил зажигание и, бросив короткое: «Сидите пока», выскочил наружу. Через секунду громко хлопнула дверь, а еще мгновение спустя раздался знакомый каждому автомобилисту звук открывающегося капота.

В салоне повисло неловкое молчание.

— Ну вот, — первым нарушил его Урия. — Наша карета официально превратилась в тыкву.

— Пойдем посмотрим? — спросил Кай.

Йохан уже поднялся с места.

— Пойдем.

Юна, наоборот, только сильнее прижалась к спинке кресла.

— А я лучше здесь останусь.

— Тогда я тоже, — спокойно сказал Люк. — Не хочу, чтобы тебе было скучно.

Она благодарно улыбнулась ему, хотя по лицу было видно, что дело вовсе не в скуке.

Остальные вышли из автобуса.

Снаружи оказалось заметно прохладнее. От леса тянуло влажной землей, смолой и густым запахом хвои, который обычно казался приятным, но здесь почему-то ощущался иначе. Деревья начинались почти сразу за обочиной, скрывая за собой все, что находилось дальше, и только узкая полоса асфальта еще напоминала, что где-то существует привычный мир.

Кай машинально достал из кармана зажигалку и щелкнул колесиком. На секунду вспыхнул огонек, осветив влажную кромку дороги, после чего ветер сразу же погасил пламя.

— Да уж... Темновато.

— Спасибо, — без особого выражения ответил Йохан. — Мы бы сами не догадались.

Урия усмехнулся, покопался в сумке и извлек небольшой фонарик.

— Вот поэтому нормальные люди берут с собой полезные вещи.

Он включил его. Луч оказался слабым и заметно дрожал, но даже такого света было достаточно, чтобы различить дорогу перед собой.

— Цивилизация спасена.

Пока остальные переговаривались, Селин молча наклонилась, подняла длинную сухую ветку и протянула ее Юне через открытое окно.

— Возьми.

Юна недоуменно посмотрела сначала на палку, потом на нее.

— Зачем?

— Если что-нибудь выскочит, сможешь отбиться.

Несколько секунд стояла тишина.

— Ты сейчас серьезно?

Селин спокойно кивнула.

Юна мгновенно отпрянула от окна.

— Хватит! Вы специально это делаете! Я вообще не должна была соглашаться на эту поездку. Лучше бы дома сидела.

Урия негромко фыркнул.

Йохан усмехнулся краем губ.

Селин так же спокойно положила ветку обратно на землю, словно ничего необычного не произошло, и перевела взгляд на лес. Что-то в выражении ее лица изменилось. Это было почти незаметно, но легкая улыбка исчезла так быстро, будто ее и не существовало.

Когда они углубились между деревьями, под подошвами Йохана захрустели сухие ветки. Он почти сразу почувствовал, что воздух здесь другой — прохладнее, тяжелее, будто лес жил по собственным законам, не имеющим ничего общего с дорогой, оставшейся за спиной. Странное ощущение не отпускало. Казалось, стоит остановиться, и тишина вокруг станет настолько плотной, что в ней можно будет различить чужое дыхание.

«Черт... Не нравится мне это место.»

Кай шел рядом, стараясь не показывать беспокойства, хотя взгляд сам собой скользил между деревьями. Темнота не скрывала ничего определенного, но воображение с готовностью дорисовывало то, чего не хватало глазам. Каждый хруст под ногами заставлял невольно прислушиваться к тому, не ответит ли ему такой же хруст где-нибудь впереди.

Селин двигалась чуть позади. Она почти не издавала звуков, словно привычно подстраивалась под ритм леса. Ветки цеплялись за ее накидку, капюшон скрывал волосы, а сама она смотрела не столько под ноги, сколько вокруг, внимательно отмечая что-то, чего остальные будто не замечали.

Один только Урия вел себя так, словно оказался на обычной прогулке. Он специально наступал на каждую сухую ветку, не обращая внимания на поднявшийся шум.

— Ну и где ваш великий Люнбрей? — спросил он, оглядываясь по сторонам. — Пока это больше похоже на место, где снимают дешевые фильмы ужасов. Для полного счастья осталось только встретить какого-нибудь маньяка.

Он немного помолчал и добавил уже задумчивее:

— Хотя... может, он уже идет следом. Просто воспитанный и не хочет перебивать разговор.

— Урия, — устало произнес Йохан.

— Что? Я вообще-то пытаюсь поддерживать моральный дух коллектива.

— Пока получается наоборот.

— Странно. Мне казалось, нагнетаешь здесь исключительно ты.

Позади послышался недовольный голос Майло.

— Мы вообще не должны были уходить от автобуса. Сейчас ночь, мы в незнакомом лесу, без карты, без связи, и это, между прочим, очень плохая идея.

— Слушай, — перебил его Урия, — тебе никогда не хотелось провести небольшой эксперимент?

— Какой?

— Хотя бы минут пять не комментировать все происходящее.

Майло посмотрел на него долгим взглядом.

— Когда тебя съест медведь, я действительно попробую.

— Вот и договорились.

Урия улыбнулся так искренне, словно только что заключил выгодную сделку.

Чем дальше они отходили от дороги, тем слабее становился свет фонарика. Луч Урии уже не уходил далеко вперед, а почти сразу упирался в стволы, выхватывая из темноты лишь клочья мокрой коры, спутанные кусты и выступающие из земли корни. Воздух здесь был прохладнее. Пахло сыростью, смолой и чем-то еще, что Йохан уловил не сразу. Лишь спустя несколько шагов он понял, что это гарь. Не свежий дым, а запах старого костра, давно погасшего, но почему-то до сих пор не исчезнувшего.

Он невольно остановился.

— Подождите.

Остальные тоже замерли.

Несколько секунд не происходило ничего, а потом из глубины леса донесся размеренный звук, тихий, почти неразличимый.

Кап... кап... кап...

Будто где-то неподалеку медленно падала вода.

Кай нахмурился.

— Слышите?

— Похоже на воду, — не слишком уверенно сказал Майло.

— Или не на воду, — пробормотал Кай.

Йохан машинально поднял голову.

Над ними неподвижно переплетались сухие ветви. Ни одной капли. Даже листья не шевелились.

— Ветки сухие, — негромко заметила Селин.

Никто ей не ответил.

Они двинулись дальше, сами того не замечая, что теперь идут значительно ближе друг к другу. Под ногами давно исчезла дорога. Толстый слой хвои мягко пружинил при каждом шаге, а запах гари становился отчетливее, хотя вокруг не было видно ни следов огня, ни обугленных деревьев.

Через несколько минут Йохан снова остановился и поднял руку.

— Смотрите.

На влажной земле темнели следы.

Человеческие.

Отпечатки тяжелых ботинок тянулись между деревьями неровной цепочкой. В нескольких местах носок глубоко уходил в землю, словно человек спотыкался, терял равновесие, падал и тут же снова поднимался.

— Кто-то бежал, — тихо сказал Кай.

— Или убегал, — поправила его Селин.

Майло сразу обернулся в сторону дороги.

— Нам нужно возвращаться.

— Потому что увидели следы? — Урия пожал плечами. — Это может быть кто угодно.

— Именно поэтому.

Йохан присел на корточки и коснулся земли кончиками пальцев.

Она была влажной.

Следы сохранили форму слишком хорошо.

— Свежие, — сказал он. — Не больше пары часов.

Селин присела рядом. Она почти не смотрела под ноги. Ее внимание задержалось на сломанной ветке, затем на темном клочке ткани, зацепившемся за кору, после чего она снова перевела взгляд на следы.

— Он несколько раз падал.

— От кого он убегал? — спросил Кай.

Селин не ответила сразу.

Она поднялась, еще раз посмотрела туда, где цепочка следов исчезала между деревьями, и только потом спокойно произнесла:

— Не знаю.

Она ненадолго замолчала.

— Но мне кажется странным другое.

Все посмотрели на нее.

— Наш автобус ломается посреди дороги. Мы заходим именно в этот участок леса. И почти сразу находим свежие следы человека, который явно спасался бегством.

Урия неловко усмехнулся.

— Звучит как начало дешевой конспирологической истории.

— Возможно.

Селин произнесла это так спокойно, будто соглашалась с ним.

— Но совпадения редко бывают такими точными.

— Может, — согласилась Селин. Она произнесла это так спокойно, что возразить было не к чему. — Или нет.

Селин сделала еще несколько шагов, остановилась и присела. Некоторое время она молча рассматривала землю, словно пыталась уловить то, что легко было пропустить с первого взгляда. Почва впереди заметно отличалась от остальной: темная, почти черная, она расплывалась неровным пятном, слишком широким для обычной сырости. Чуть дальше, среди хвои, лежали камни. На первый взгляд самые обычные, но кто-то когда-то сложил их в круг. Теперь один был опрокинут, остальные продолжали стоять на своих местах.

Она осторожно провела взглядом по кругу, задержалась на перевернутом камне и медленно поднялась.

— Здесь уже были до нас.

Йохан подошел ближе.

— Что нашла?

Селин ненадолго посмотрела на пятно под ногами, потом перевела взгляд на лес.

— Это место выбрали не случайно.

Большего она не сказала.

Остальные не понимали, что именно привлекло ее внимание. Для них это были всего лишь камни, разбросанные в лесу, и темная земля, которую легко можно было принять за след старого дождя. Никто из них не видел в этом ничего необычного.

Селин не собиралась объяснять.

Не сейчас.

Каждая лишняя минута, проведенная здесь, почему-то казалась ошибкой.

Йохан еще раз посмотрел на уходящие вперед следы.

— Мне все это не нравится. Кто бы ни оставил их, он бежал к дороге. Значит, убегал отсюда.

Кай не сводил взгляда с цепочки отпечатков. Что-то внутри настойчиво требовало идти дальше. Найти человека. Убедиться, что тот жив. Или хотя бы узнать, что произошло. Он так сильно сжал кулаки, что ногти больно впились в ладони.

— Если он еще жив... значит, он там.

— Возможно.

Селин говорила спокойно.

— Но мы все равно не пойдем.

Кай резко повернулся к ней.

— Почему?

Она не ответила сразу. Вместо этого подошла к следам и присела возле одного из отпечатков.

— Посмотри внимательнее.

Он нехотя подошел.

— Видишь?

Кай молчал.

— Он несколько раз упал. Это заметно.

Она провела рукой вдоль цепочки следов.

— Но направление почти не меняется.

Теперь молчали уже все.

— Человек, который бежит в панике, редко движется так ровно.

Майло нахмурился.

— Хочешь сказать...

— Я пока ничего не хочу сказать.

Она поднялась.

— Просто запомните это.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Селин снова посмотрела на следы.

— Если он действительно спасался, значит, он знал, куда бежать.

Она говорила почти вполголоса, словно размышляла вслух.

— А если он знал дорогу... остается только понять, откуда.

Этого оказалось достаточно.

Кай больше не спорил.

Не потому, что полностью согласился.

Потому что впервые за все время сам заметил то, чего раньше не видел.

Следы действительно почти не петляли.

Йохан шумно выдохнул.

Ему не нравилось уходить. Не нравилось оставлять вопросы без ответов. Но еще сильнее ему не нравилось чувство, что они понимают происходящее значительно хуже, чем им кажется.

— Возвращаемся.

Слова прозвучали неохотно.

— Но если позже выяснится, что мы могли кого-то спасти...

Он не договорил.

— Поэтому сначала нужно понять, что здесь произошло, — спокойно закончила за него Селин. — А потом уже искать того, кому действительно можно помочь.

Майло молча кивнул.

Урия впервые за долгое время ничего не сказал. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в темноту между деревьями так долго, словно надеялся увидеть там хоть какое-то движение. Не увидел. Они медленно повернули обратно. Селин пошла первой и остальные также двинулись следом. И только когда лес начал понемногу редеть, Йохану показалось, будто где-то за их спинами тихо хрустнула ветка.

Он остановился, обернулся. Между деревьями по-прежнему было пусто. Только темнота. И все же несколько секунд он продолжал смотреть в глубину леса, не в силах избавиться от ощущения, что кто-то проводил их взглядом до самой дороги.

Когда они вышли к дороге, Йохан сам не заметил, как сделал глубокий вдох. Воздух здесь был таким же прохладным, но больше не казался тяжелым. Пахло сырой травой, остывающим асфальтом и бензином от заглохшего автобуса. Только теперь он понял, насколько густой была тишина под деревьями.

До машины никто не произнес ни слова.

Йохан шел первым, машинально придерживая ремень сумки. Кай не отставал ни на шаг, но несколько раз все же оглянулся через плечо, словно ожидал увидеть между деревьями какое-то движение. Майло заметно ускорил шаг, едва показалась дорога. Урия шел последним. Обычно именно он не переносил молчания, однако сейчас не пытался ни пошутить, ни отпустить очередное замечание, и это казалось страннее любых разговоров.

Автобус стоял там же, где они его оставили.

Юна сидела на ступеньках с длинной палкой в руках и что-то увлеченно рассказывала Люку, размахивая ею так, будто уже успела представить себя героиней какой-нибудь приключенческой истории.

— А если бы из леса кто-нибудь вышел, я бы сразу...

Она резко махнула палкой.

— Вот так!

Люк рассмеялся, но, заметив возвращающихся друзей, почти сразу перестал улыбаться.

— Что случилось?

Йохан даже не посмотрел в его сторону.

— Ничего.

Он поднялся в автобус и прошел к своему месту.

— Вообще ничего, — поддержал Урия, заходя следом. — Отличная прогулка. Свежий воздух. Всем советую.

В его голосе привычная насмешка звучала слишком натянуто.

Майло молча поставил рюкзак рядом с сиденьем и только потом посмотрел на Урию.

— Знаешь... иногда лучше промолчать.

Урия уже открыл рот, собираясь ответить, но неожиданно передумал и лишь пожал плечами.

Это заметили все.

Кай сел у окна. Он не опустил шторку и до последнего смотрел на темную полосу леса, которая медленно исчезала за стеклом. Казалось, его беспокоило вовсе не то, что они увидели, а то, чего увидеть так и не смогли.

Селин задержалась у входа всего на мгновение.

Юна все еще держала палку.

— Не выбрасывай, — спокойно сказала она.

— Почему?

— Просто не выбрасывай.

Юна нервно улыбнулась, ожидая, что сейчас кто-нибудь рассмеется.

Никто не рассмеялся.

Она медленно опустила палку на колени и впервые внимательно посмотрела на лица друзей.

Вопросов больше не последовало.

Автобус долго не заводился. Стартер несколько раз беспомощно провернулся, двигатель захлебнулся, водитель раздраженно ударил ладонью по приборной панели и снова повернул ключ. На этот раз мотор нехотя ожил, словно ему самому не хотелось продолжать путь.

Машина медленно тронулась с места.

За окном поплыли деревья.

Лес постепенно растворился в темноте, однако никто не спешил расслабляться. Йохан поймал себя на том, что несколько раз машинально посмотрел в зеркало заднего вида, хотя прекрасно понимал, что увидеть там уже ничего не сможет.

Дорога тянулась всю ночь. Автобус то и дело потряхивало на выбоинах, двигатель хрипел все громче, а за окнами не было ничего, кроме бесконечной темноты и редких дорожных столбов, на мгновение выныривавших из мрака и сразу исчезавших позади. Лишь под утро впереди появились первые дома. Когда колеса застучали по булыжной мостовой, небо уже начинало светлеть. Люнбрей встречал их молчанием.

Здесь даже рассвет выглядел иначе. Свет не заливал улицы, а медленно просачивался между крышами, словно неохотно уступая место новому дню. Каменные дома теснились друг к другу так плотно, что узкие окна напоминали сомкнутые веки, а пустые улицы казались непривычно безлюдными для такого часа. Город будто уже проснулся, но пока не собирался показывать этого чужакам.

У ворот Дома Учения их уже ждали.

Мужчина был молод, едва ли старше двадцати восьми лет. Темные волосы были гладко зачесаны назад и казались влажными в холодном утреннем свете. Четко очерченные скулы, короткая щетина и спокойный, тяжелый взгляд создавали впечатление человека, привыкшего к тому, что его приказы исполняют без лишних вопросов.

В его лице не было ничего угрожающего. Именно это настораживало сильнее всего. Он не пытался казаться суровым. Ему это было просто не нужно. За его спиной возвышался фасад Дома Учения. Высокий витраж изображал семь звезд, соединенных в круг, а немного правее стояла каменная статуя человека с поднятыми руками. Камень успел потемнеть от времени, однако черты лица сохранились удивительно хорошо.

Мужчина молча дождался, пока все выйдут из автобуса. Лишь тогда он слегка кивнул. Это движение вполне могло бы сойти за приветствие, если бы не глаза. Они оставались неподвижными, внимательными и спокойными, словно он успел рассмотреть каждого еще до того, как они подошли.

Юна незаметно придвинулась ближе к Люку.

— Мне не по себе, — едва слышно призналась она.

— Мне тоже, — неожиданно ответил Майло.

Никто не улыбнулся.

— Добро пожаловать в Люнбрей.

Голос мужчины оказался низким и удивительно ровным. Он не повышал его и не пытался звучать внушительно, однако каждое слово прозвучало так отчетливо, будто давно было произнесено сотни раз.

— Меня зовут Сахрил. Я вестарий этого Дома Учения. С сегодняшнего дня вы будете жить и обучаться здесь.

Он сделал небольшую паузу.

— И постигать путь к Великому Вечному.

Йохан сам не понял, почему именно в этот момент ему захотелось расправить плечи. Слова прозвучали совершенно спокойно, однако в них ощущалась привычка говорить так, чтобы не оставлять места для возражений.

Селин смотрела прямо на Сахрила. Он тоже посмотрел на нее. Их взгляды встретились лишь на мгновение. Этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. Она не смогла бы объяснить, почему, ей показалось, будто Сахрил узнал в ней что-то, чего знать никак не мог.

В следующее мгновение ощущение исчезло так же внезапно, как появилось. Лицо Селин осталось совершенно спокойным.

— Следуйте за мной.

Он не обернулся, проверяя, идут ли они следом. Просто вошел внутрь. Остальные переглянулись и молча двинулись за ним. Тяжелые двери медленно закрылись за их спинами. Глухой удар эхом прокатился по всему зданию. Внутри оказалось прохладно. Не так, как бывает в каменных зданиях жарким летом. Здесь прохлада словно не зависела ни от времени года, ни от погоды за окном. Высокие своды терялись в полумраке, а узкие витражи пропускали совсем немного света. Темно-синее стекло почти не окрашивало стены, зато золотые звезды, соединенные тонкими линиями, выделялись особенно ярко.

Сахрил шел впереди неторопливо, заложив руки за спину.

— Дом Учения состоит из трех частей, — произнес он. — Здесь вы будете жить, учиться и молиться. Большего человеку не требуется.

Они вошли в просторный зал.

Белый мраморный пол был отполирован почти до зеркального блеска. В самом центре темным камнем был выложен круг из семи звезд. Стены украшали большие полотна. На одних были изображены созвездия, на других — люди с поднятыми к небу руками, стоявшие вокруг таких же кругов.

Йохан задержал взгляд на одной из картин. По какой-то причине она показалась ему знакомой. Хотя он был уверен, что видит ее впервые.

— Это Зал Знаний, — сказал Сахрил. — Каждый день начинается здесь.

— Красиво, — тихо прошептала Юна.

Она немного помолчала.

— Только...

Люк посмотрел на нее.

— Что?

— Не знаю.

Она обняла себя за локти.

— Здесь как будто слишком тихо.

Никто не стал спорить. Жилой корпус выглядел еще проще. Длинные одинаковые коридоры тянулись один за другим. За каждой дверью их ожидала почти одинаковая комната: кровать, письменный стол, шкаф и небольшая полка над изголовьем. Никаких украшений. Ни картин. Ни растений. Даже окна были одинаковыми.

— Скромность избавляет человека от ненужных привязанностей, — спокойно сказал Сахрил. — Все необходимое здесь уже есть.

Урия медленно осмотрел комнату. Потом еще раз.

— Если честно... мне кажется, они забыли добавить сюда самое необходимое.

Сахрил остановился.

— Что именно?

Урия оглядел пустые стены.

— Хоть что-нибудь, что напоминало бы, что здесь вообще живут люди.

— Тут даже зеркало маленькое. Как вообще жить?

— Смотри в стену, — сказал Йохан. — Не привыкать.

— Говори за себя.

Сахрил никак не отреагировал на слова Урии. Казалось, он их даже не услышал. Не изменился ни его шаг, ни выражение лица, и только глухое эхо их собственных шагов продолжало сопровождать небольшую процессию, пока они пересекали очередной коридор.

Следующим оказался внутренний двор, почти полностью занятый крытой ареной. Под навесом темнел деревянный помост, отполированный до гладкости бесчисленными тренировками. Вдоль стен поднимались ряды скамей для зрителей, а в воздухе отчетливо чувствовался запах дерева, железа и старого пота, который, казалось, успел навсегда впитаться в балки и каменную кладку.

Йохан невольно задержал взгляд на арене. Здесь все выглядело понятным. Пространство, движение, сила — язык, который он всегда понимал лучше слов. Кай тоже внимательно осматривался, прикидывая расстояние между стойками, высоту перекладин и размеры площадки, словно уже представлял, какие упражнения им придется выполнять.

— Физическая дисциплина укрепляет дух, — спокойно произнес Сахрил. — Тело, не способное выдержать испытания, никогда не станет надежной опорой для веры.

Никто не ответил.

Через несколько минут они вошли в другой зал.

Высокие арки поддерживали сводчатый потолок, терявшийся где-то в полумраке. Узкие окна почти не пропускали дневной свет, поэтому главным источником освещения оставались десятки свечей, расставленных вокруг каменного алтаря. Над ним возвышался уже знакомый символ семи звезд, вырезанный из светлого камня так тщательно, будто мастер рассчитывал, что его работа переживет не одно столетие.

Воздух пах горячим воском, ладаном и еще чем-то едва уловимым. Этот запах показался Селин знакомым, хотя она никак не могла вспомнить, где ощущала его раньше.

— Зал Созерцания, — сказал Сахрил. — Каждый день начинается молитвой и заканчивается ею. Человек слышит себя только тогда, когда перестает искать шум.

Селин дольше остальных смотрела на алтарь. Ее взгляд медленно скользнул по символу, по подсвечникам, по каменным плитам пола. Пальцы едва заметно дрогнули. Всего один раз. Она сразу убрала руку за спину. Сахрил обернулся так неожиданно, словно почувствовал это движение. Несколько секунд он молча смотрел на группу, задержав взгляд на Селин немного дольше, чем на остальных.

— В Люнбрее не существует случайностей, — произнес он наконец. — Каждый, кто переступает порог Дома Учения, приходит сюда по причине, даже если сам пока не способен ее понять.

Никто не нарушил тишину. Сахрил больше ничего не сказал и спокойно направился к выходу. К вечеру знакомство с Домом Учения подошло к концу. 

У входа в жилой корпус девушек и юношей развели по разным крыльям. Никто не возражал. После долгой дороги и бесконечной экскурсии сил на разговоры почти не осталось.

Коридоры по обе стороны здания выглядели одинаково. Белые стены без единого украшения, одинаковые двери, редкие светильники под потолком и длинные полосы серого каменного пола, по которому шаги звучали непривычно глухо.

Комната девушек тоже ничем не отличалась от остальных.

Четыре деревянные кровати стояли вдоль стен на одинаковом расстоянии друг от друга. Рядом с каждой — небольшой шкаф и узкая тумба. Узкие окна пропускали совсем немного света, отчего серые стены казались еще холоднее.

Юна медленно огляделась и тяжело опустилась на ближайшую кровать.

— Знаешь... — пробормотала она, проводя ладонью по покрывалу. — У моей бабушки в подвале и то уютнее.

Никто не засмеялся. Селин молча села на край своей кровати. Комната выглядела совершенно обычной. Наверное. Однако взгляд снова и снова возвращался к дальней стене. Штукатурка возле угла была едва заметно неровной, словно ее однажды вскрывали и потом старательно заделали обратно. Почти под самым потолком темнела вентиляционная решетка. Слишком широкая для такого небольшого помещения.

Похожую она уже видела. В коридоре. Потом еще одну. И еще. Настолько одинаковые детали редко появлялись случайно. Она ничего не сказала. Лишь мысленно отметила это для себя. К ночи разговоры постепенно стихли. Сначала уснула одна из девушек, затем другая. Юна еще долго ворочалась, тихо бормоча что-то себе под нос и время от времени тяжело вздыхая, но вскоре и ее дыхание стало глубоким и ровным. Селин лежала с закрытыми глазами.Со стороны могло показаться, что она тоже спит. Но сон все не приходил.

Ночь окончательно опустилась на Дом Учения, и вскоре после того, как затихли последние шаги служителей, а дыхание спящих девушек стало ровным и размеренным, Селин открыла глаза, словно вовсе не засыпала. Несколько мгновений она неподвижно лежала, вслушиваясь в густую тишину, которая окутывала комнату так плотно, что казалось, будто само здание перестало дышать, после чего бесшумно поднялась с кровати, накинула на плечи легкую накидку и подошла к дальней стене, где еще вечером заметила вентиляционную решетку. Ее пальцы безошибочно нашли холодные металлические края, покрытые тонкой влажной пленкой, и, осторожно потянув их на себя, она сняла решетку так аккуратно, что та не издала ни единого звука, затем прислонила ее к стене и замерла, позволяя тишине убедить себя в том, что никто из соседок не проснулся. Лишь убедившись, что в комнате по-прежнему слышно только спокойное дыхание спящих, Селин подтянулась и легко проскользнула в темный проход, который оказался настолько узким, что приходилось двигаться почти ползком, ощущая ладонями холодный металл и сухую пыль, покрывавшую поверхность воздуховода. Воздух здесь казался застывшим, словно за долгие годы никто не тревожил его своим присутствием, а темнота была настолько густой, что поглощала не только очертания предметов, но и само ощущение пространства, поэтому двигаться приходилось исключительно на ощупь, полагаясь лишь на память, которая успела сохранить расположение коридоров и поворотов, пока их водили по Дому Учения. Она уже давно потеряла счет времени, когда под ладонью едва заметно дрогнул металл, заставив ее замереть, однако в следующую секунду под ногой что-то неожиданно подалось, и тишину разорвал протяжный скрип скрытого механизма, после которого пол исчез так внезапно, что она даже не успела вдохнуть. Мир сорвался вниз вместе с ней, холодный воздух ударил в лицо, крик застрял где-то в груди, так и не превратившись в звук, а темнота сомкнулась вокруг с такой легкостью, словно всегда знала, что однажды примет в себя еще одного человека.

Рассвет в Люнбрее наступил незаметно, и холодный свет, просачивавшийся сквозь узкие окна, не приносил с собой ни тепла, ни ощущения нового дня, а лишь постепенно вытеснял ночной мрак из коридоров Дома Учения, пока размеренный стук в двери не разнесся по всему жилому крылу.

— Подъем. Время облачения.

Возле каждой кровати уже лежала одинаково сложенная одежда — длинная светлая туника с широкими рукавами, круглым воротом, украшенным тонкой оборкой, и узкой лентой вместо привычного воротника, причем ткань была настолько легкой и мягкой, что казалась почти невесомой, однако стоило надеть ее, как исчезало ощущение собственной индивидуальности, потому что каждый человек становился похож на остальных настолько, будто различия между ними никогда не существовали.

— Мы похожи на призраков, — с натянутой улыбкой сказала Юна, разглядывая свое отражение в оконном стекле, однако улыбка исчезла прежде, чем успела задержаться на лице, поскольку взгляд невольно остановился на соседней кровати.

Постель Селин была аккуратно застелена, словно к ней никто не прикасался, подушка лежала ровно, а сложенная с вечера туника так и осталась на прежнем месте. Юна медленно подошла ближе, коснулась ладонью простыни и тут же резко отдернула руку, почувствовав, что ткань была холодной, будто на этой кровати никто не спал уже очень давно.

— Где Селин?

Девушки растерянно переглянулись.

— Может быть, ее вызвали служители? — неуверенно предположила одна из них.

Юна отрицательно покачала головой, и на этот раз в ее голосе не осталось привычной мягкости.

— Нет. Ее здесь не было всю ночь. Я всегда плохо сплю в незнакомых местах и просыпаюсь от любого шороха, поэтому обязательно услышала бы, если бы она вернулась.

После этих слов в комнате воцарилось тяжелое молчание, потому что ни одна из девушек уже не могла придумать объяснение, которое звучало бы достаточно убедительно.

Не теряя ни секунды, Юна выбежала в коридор и почти сразу свернула к мужскому крылу, где остальные только заканчивали переодеваться. Урия стоял посреди комнаты, с явным недоверием разглядывая длинную светлую тунику, словно ему предложили облачиться не в форму учеников, а в тяжелую театральную занавесь, совершенно не предназначенную для живого человека.

— Великолепно, — протянул он, расправляя широкие рукава. — Теперь мы выглядим как настоящие сектанты в простынях.

— Сейчас не время для шуток, — спокойно сказал Люк, поправляя воротник.

Урия лишь пожал плечами.

— А я и не шучу.

Голос его звучал так же легко, как всегда, однако привычной ухмылки на лице не было, и именно это казалось самым непривычным. Кай молча затягивал тонкую ленту на вороте, делая каждое движение резко и почти зло, будто пытался справиться вовсе не с одеждой, а с чем-то гораздо более тяжелым, что медленно нарастало внутри. Йохан одним движением натянул тунику через голову и раздраженно одернул ткань на плечах, словно она мешала ему уже одним своим существованием, тогда как Майло вполголоса продолжал что-то бормотать о бессмысленности подобных правил и показного аскетизма, прекрасно понимая, что никто его не слушает.

В этот момент дверь распахнулась так резко, что все невольно обернулись.

На пороге стояла Юна.

Она тяжело дышала, словно бежала через весь Дом Учения, а ее лицо побледнело настолько, что казалось почти одного цвета с новой одеждой. Несколько мгновений она безуспешно пыталась справиться с дыханием, после чего тихо, но так отчетливо, что каждое слово прозвучало особенно ясно, произнесла:

— Селин пропала.

Комната словно застыла. Никто не пошевелился.

— Ее нет, — продолжила Юна, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — Кровать не тронута. Туника осталась на месте. Ее просто... нет.

Кай вскочил так резко, что стоявший рядом стул с глухим стуком отъехал назад.

— Что значит — нет?

— Я не знаю! — почти сорвалась Юна, и в ее голосе впервые прозвучало отчаяние. — Она исчезла. Как будто ее вообще не было в комнате.

Повисла тишина. Такая, в которой каждый слышал только собственные мысли.

Урия медленно опустил руки и больше не пытался сказать хоть что-нибудь. Майло побледнел так заметно, что даже белая ткань туники уже не казалась такой светлой рядом с его лицом. Люк внимательно смотрел на Юну, словно надеялся, что сейчас прозвучит еще одна фраза, способная объяснить произошедшее, однако она лишь молча покачала головой.

Йохан по-прежнему стоял у стены.

Со стороны могло показаться, что он совсем не отреагировал на услышанное, однако пальцы его медленно сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он не произнес ни слова, хотя внутри уже поднималось тяжелое, почти забытое чувство, которое невозможно было спутать ни со злостью, ни со страхом.

Не снова.

Мысль вспыхнула неожиданно ясно и так же быстро исчезла, оставив после себя лишь глухую тяжесть где-то под ребрами.

Никто больше не заговорил.

За высокими окнами Дом Учения жил своей привычной жизнью. Сквозь серое небо медленно пробивался холодный утренний свет, пустые улицы Люнбрея оставались безлюдными, а старые каменные стены выглядели так же безмолвно, как и накануне вечером, словно исчезновение человека не нарушило здесь ровным счетом ничего и город продолжал хранить свои тайны с тем же безразличным спокойствием, с каким делал это долгие годы.