18. Последнее отчаяние.
Открыв глаза в холодном поту, я судорожна пыталась осмотреться по сторонам, но тело не слушалось. Первым пришло ощущение холода. Тяжесть в конечностях, будто я снова пролежала месяц без движения. Я попыталась вспомнить, где я, но в голове стоял густой, непроглядный туман, сквозь который пробивались лишь обрывки кошмара: искаженное болью лицо Саши, грохот...
«Саша!» — прозвучало в моей голове словно осознание.
Я рывком попыталась сесть, но тело не слушалось, отозвавшись лишь пронзительной слабостью.
— Не двигайтесь, госпожа. — Голос прозвучал прямо в сознании, голос Ады.
— Что... что случилось? — мой собственный голос был чужим, хриплым шепотом.
— Вы использовали то самое заклинание, что когда-то привело к вашей коме. Если бы не Саша...
— Саша... — снова выдохнула я, и на этот раз мне хватило сил повернуть голову.
Он лежал в паре шагов от меня. Лицо было неестественно бледным, но губы сжаты в знакомой упрямой складке. Его грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Жив!
Волна облегчения была такой мощной, что на мгновение смыла слабость. Я потянулась к нему рукой, но пальцы лишь беспомощно поцарапали землю.
— Он... он дал вам зелье маны, — тихо сказала Ада. — Из последних сил дал тебе проглатить всё, когда вы были без сознания. Это спасло вас от комы. Но вы сейчас на грани, госпожа...
«На грани...» — Да, именно так я себя и чувствовала. Как будто я одной ногой близка к тому, чтобы снова оказаться в Хрониках на месяц...
Я снова попыталась подняться, на этот раз уперевшись локтями в холодную, утоптанную землю. Мир поплыл перед глазами, но я заставила себя сфокусироваться на Саше. Он просто спал. Такой же, каким я видела его тысячу раз, когда он засыпал за учебниками. Только сейчас его сон был слишком глубоким.
И тогда накатила вторая волна. Не облегчения, а леденящего ужаса.
— Саша? — позвала я, и голос снова сорвался на шепот. — Саша, проснись!
Я доползла до него, схватила за плечо. Его тело было теплым, но безжизненным, как у тряпичной куклы. Я трясла его, сначала слабо, потом всё отчаяннее.
— Проснись! Братец, пожалуйста!
Он не реагировал. Совсем. Его веки не дрогнули. Только ровное, механическое дыхание свидетельствовало о том, что в нём ещё теплится жизнь. Паника, сжала моё горло. В ушах зазвенело, мир сузился до его бледного лица.
— Почему он не просыпается? Ада, почему?!
— Его душа... Она повреждена. Или скована... Я... не знаю. Не понимаю, что с ним сделало ваше заклинание...
«Не знаю». Эти слова отозвались во мне ледяным эхом. Её неуверенность была страшнее всего.
Внезапно воздух сгустился, наполнившись знакомым, давящим присутствием. Задрожала земля. Я инстинктивно прикрыла тело брата собой, подняв голову.
Он шёл через поле боя, как хозяин по своему владению. Ургаш. Его плащ был порван в нескольких местах, на доспехах виднелись свежие сколы и подпалины. Но походка была твёрдой, уверенной. Он был потрёпан, но не побеждён. А в его глазах плясали искры торжествующей жестокости.
— Какая трогательная сцена, — его голос был тихим, но эхом раздавался вокруг. — Брат и сестра. Вновь вместе.
Я не отвечала. Всё моё существо было сосредоточено на Саше, на его дыхании. Ургаш был просто фоном, шумом.
— Твой брат проявил неожиданную стойкость. И глупость. Тратить последние силы на безнадёжное дело... Это семейная черта?
Он усмехнулся, оглядывая опустошённое поле. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Но это был не страх за себя. Это был ужас за того, кто лежал за моей спиной.
— Не бойся, дитя. Я не трону его. Зачем? Он и так уже мой. А вот твоя семья... твои верные защитники...
Он щёлкнул пальцами, и из клубящейся тьмы на окраине поля выползли два массивных адских пса. Их пасти были окровавлены, а в зубах они волокли... тела.
В этот момент, мне показалось, что моё сердце и дыхание остановились.
Первым был папа. Его лицо, всегда такое живое и выразительное, теперь было застывшей маской. Глаза закрыты. Я ждала, что грудь вздрогнёт, но она оставалась неподвижной.
Потом — мама. Её светлые волосы были растрёпаны и покрыты пылью. Настя и Белла... их хрупкие тела казались совсем маленькими в пасти чудовищ.
Последним они притащили Ариму. Он дышал. Его грусть поднималась и опускалась прерывисто, с хрипом. Но то, что я увидела, заставило мой онемевший разум содрогнуться. Из его спины, сквозь разорванную одежду, прорастали два сломанных, окровавленных крыла, тёмного красных, по форме напоминающих крилья летучих мышей. А из спутанных волос торчали обломанные рога. Демон. Он всегда был демоном...
И тут я заметила остальное. В нескольких шагах, прислонившись к обломку скалы, сидел Данталион. Его изящная поза и усмешка куда-то исчезли. Он был страшно ранен. Грудь была проломлена, рука висела под неестественным углом. Он едва держал голову, и его взгляд был пустым и отсутствующим. Он был на грани. Так же, как и его повелитель, Ургаш, он нёс на себе следы ужасной битвы.
Дрожащим голосом, чуть ли не по слогам, я сказала: "Ада... Они... Все...", словно задавая вопрос о их состоянии.
В ответ на это я услышала то, что мне показалось хуже всего: "Госпожа... Мне очень жаль..."
Мои глаза приковались к неподвижным фигурам моих родных. Они лежали в пыли, брошенные, как старый хлам.
Что-то во мне сломалось. Не резко, а медленно и необратимо, как лёд под тяжестью, которую он больше не может выдержать. Звон в ушах стал оглушительным. Я перестала чувствовать холод, боль, панику. Всё внутри замерло и опустело. Я просто смотрела.
И в этой абсолютной, беззвучной пустоте я почувствовала, как что-то щёлкает. Не снаружи, а внутри, в самых потаенных глубинах моего существа. Будто перегорела последняя нить, державшая меня.
Я не закричала. Не зарыдала. Я медленно, как лунатик, поднялась на ноги. Мои конечности двигались сами по себе.
Я почувствовала, как по моим волосам пробежала странная волна — не жар и не холод, а нечто, что на мгновение лишило их ощутимой массы. Я краем глаза видела, как мои пряди по бокам быстро станолвились пепельно-белыми, начиная от корней, и заканчивая кончиками.
Ургаш что-то говорил. Его голос гремел где-то далеко, за толстой стеклянной стеной моего отчаяния. Он говорил о силе, о подчинении. Слова были бессмысленными звуками.
Мой взгляд упал на него. На его мощную кирасу, на которой играли отблески адского пламени. И в этом холодном, безжизненном состоянии я поняла, что должна прикоснуться к этому свету. Должна погасить его.
Я не бежала, а делала шаг за шагом. Медленно, неотвратимо, как судьба, я приближалась к демону.
Он прервал свою речь, увидев меня. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, потом раздражение. Он не видел угрозы в этой обессиленной, замерзшей девочке с белыми, как смерть, волосами.
— Хочешь присоединиться к ним? — прорычал он. — Не заставляй себя ждать.
Я протянула руку. Не для заклинания. Просто кулак. Вся моя опустошённость, вся боль, всё одиночество, вся ярость, которую я не могла выразить криком, сконцентрировались в этом одном, жалком жесте.
Мой кулак ударил в его доспех. Негромко, глухо. Как будто ребёнок бьёт по каменной стене. И в момент соприкосновения мир взорвался. Не звуком, а беззвучным разрывом самой реальности. Из точки, где мои костяшки встретились с металлом, вырвалась не вспышка света, а трещина. Чёрная, бездонная, поглощающая всё.
Кираса Ургаша не распалась и не расплавилась. Она просто... перестала существовать. Исчезла, будто её стёрли ластиком. Клочья плаща последовали за ней. Плоть на его груди исторгла фонтан тёмной крови, и он впервые зарокотал не от гнева, а от боли и изумления.
Я стояла, всё так же пустая, глядя на свою руку, на кровавую рану на теле повелителя демонов. Я не чувствовала триумфа. Только ту же ледяную пустоту.
Ярость Ургаша была физической силой. Одной отмашкой руки, он отбросил меня назад, и я упала на спину рядом с Сашей. Он поднял руку, залитую чёрной кровью, и в его глазах загорелся огонь настоящего, непритворного гнева. Он хотел только одного — стереть меня с лица земли.
— Ты... никчёмное... насекомое! — его голос заглушал всё.
Он собрал энергию в своей ладони, в виде оранжевой сферы. Я понимала, что нужно бежать, но... Сил не было даже на то, чтобы подняться на ноги. Моё маленькое ничто было потрачено. Внутри не осталось ничего.
И тут пространство между нами... застыло. Воздух стал ещё более густым, как смола. Сгусток энергии в руке Ургаша погас, будто его задули. Сам он замер в неестественной позе, и на его лице застыл страх. Из этого застывшего пространства, словно из тени, шагнул мужчина. Он был высоким и стройным. Одет в простые, строгие одежды, которые не скрывали и не подчёркивали его силу. Его лицо было прекрасным и абсолютно безразличным, как у статуи.
Его взгляд скользнул по мне, по моим белым волосам, по неподвижному Саше, по ране на груди Ургаша. В его глазах не было ни гнева, ни одобрения. Лишь холодная констатация факта.
Потом он повернулся к Ургашу.
— Мой запрет, — его голос был тихим, но он резал сознание, как лезвие, — был для тебя пустым звуком, Ургаш?
Ургаш, казалось, съёжился. Вся его ярость испарилась, уступив место первобытному ужасу.
— Господин Люцифер, я... — его голос звучал хрипло, почти умоляюще.
— Ты не просто убил их. Ты посмел осквернить мой закон.
— Люци... фер? — медленно произнесла я.
Мужчина медленно обвёл взглядом поле: трупы моей семьи, умирающего Ариму, раненого Данталиона, меня и Сашу.
— Заберай своих отбросов и исчезни, — произнёс он с ледяным презрением. — Мы вернёмся к этому разговору. Что касается этих детей... — его взгляд снова упал на меня, — ...если я узнаю, что ты посмел приблизиться к ним, твоя голова станет их трофеем.
Медленно подойдя ко мне и Саше, он прошептал: "Всё будет хорошо, дитя..."
И мир растворился. Не было ни вспышки, ни звука. Просто черная пелена. Последнее, что я помнила, прежде чем сознание окончательно отступило, — это сильный запах вишни, и шелест веток на сильном ветру.