Её грех - моё наказание

Третий этаж клуба окутан полумраком. Тусклый свет люстры проливает блеклые лучи, не в силах осветить пустоту в центре зала. Три массивных стола у стен, за которыми в полной тишине расположились четверо из Бонтен. Ран, Санзу и Коко сидят молча, их взгляды напряжённо скользят по комнате, но лишь один человек в этом зале чувствует что-то большее.

Майки. Его тело напряжено, сердце бьётся быстрее обычного. Внутри растёт тревога – липкая, удушающая, без объяснения причин. Он не знает, за кого волнуется, но ощущение преследует его, сжимая горло железной хваткой.

Двери распахиваются. В проёме появляется Нацуми – её шаги мягкие, но каждый из них несёт угрозу. Следом за ней идёт Лоренцо – высокий, массивный, с каменным выражением лица. Он привык повиноваться, привык следовать за ней, даже если инстинкты кричат ему остановиться.

Маттэо стоит на балконе, разговаривая по телефону. Он громко и яростно спорит, срываясь на крик, но, завидев гостью, обрывает разговор и входит внутрь.

– Мои люди привезут его через пару минут, – ухмыляется он, подходя ближе. – Так не терпится увидеться с Джуном, да? Он так подрос!

В его голосе слышна откровенная насмешка. Лишь одно слово крутится в голове Нацуми – ударить. Разбить это самодовольное лицо. Но нет. Её цель – не он.

– Ты говорил, у него есть жена и дети. Ты же пригласил их всех, верно? – голос Нацуми звучит холодно, без эмоций.

Маттэо открывает рот, но не успевает ответить. Двери снова открываются.

Джун Ясуда.

Младший брат. Тот, кто разрушил её. Тот, кто сделал ад реальностью.

Кислород обрывается в лёгких. Паника, гнев, ненависть, боль – всё смешивается в один всепоглощающий вихрь. Мир вокруг перестаёт существовать. Остались только они двое. Она и он.

Джуна ставят на колени перед ней. Грубая верёвка стягивает его голову, впиваясь в кожу. Это проделки Маттэо – извращённая жестокость, но ещё не крайняя степень. Первый уровень ада.

– Жена то его где? Где мои племяннички? – голос Нацуми звучит ровно, но в глазах – огонь.

Двери открываются в третий раз.

Лоренцо замирает. Его взгляд стекленеет, сердце пропускает удар. В комнату входит девушка – с завязанными руками, рот затянут тем же жгутом. Она идёт медленно, не сопротивляется, но в её глазах читается страх.

Нацуми подходит ближе, безжалостно сжимает её запястье. Девушка всхлипывает, её щёка мокрая от слёз. Лоренцо делает шаг вперёд, но останавливается. Он верит, что Нацуми не тронет беззащитных. Она же не такая… правда?

– Что ты нашла в этом ублюдке? – шипит Нацуми, разглядывая жену брата. – Всегда хотела увидеть ту, что пойдёт за ним. За его грехи ответит вся его семья.

Её взгляд падает на Джуна.

– Ты пожалеешь обо всём. И ты поверишь, что я всегда была лучше тебя. Это будут твои последние слова, Ясуда.

В её руке появляется пистолет. Дуло нацелено в голову его жены.

Лоренцо больше не может стоять в стороне. В два шага он оказывается рядом и выбивает оружие из её рук.

Тишина. Звенящая, жгучая.

Нацуми медленно поворачивается к нему. В её глазах тёмное безумие.

– Ты щенок… – тихо говорит она. – Что, смелости набрался?

Лоренцо сжимает челюсти. Друзья. Восемь лет. Всё, что он для неё делал – а теперь он просто «щенок»?

Он хватает девушку и притягивает к себе, закрывая её собой. Она дрожит, слёзы текут по её лицу.

– Хватит! – его голос дрожит от ярости. – Ты переходишь все границы! Это бесчеловечно, Нацуми! Ты никогда не убивала, и не будешь!

– С каких пор ты стал бояться за девчонку? – её голос звучит насмешливо, но в нём есть нотка яда.

Девушка сжимает пальцы на его руке.

– Лоренцо… милый… – её голос тихий, сломленный. – Спасибо… Я люблю тебя…

Нацуми на мгновение замирает. Затем запрокидывает голову и смеётся – истерично, безумно.

– Я всегда хотела узнать, кто она, та, ради которой ты не смотришь на других… Думала: «Как ей повезло». А она оказалась женой моего брата? Лоренцо… ты знал?

Лоренцо сжимает кулаки.

– Да, знал! – он почти кричит. – Я не говорил, потому что так сложилось! Никто этого не хотел! Ты бы убила её!

– Как сложилось, блять, как?! – она не могла его оправдать сейчас, это было хуже, чем предательство.

– Да потому что я верю ей! Она сказала, что порвёт с Джуном! У них был развод через месяц!..

– И ты верил?! Ты предал меня, мразь! – её голос срывается в ярость.

Она бросает девушку на пол, её тут же хватают люди Маттэо. Затем бросается на Лоренцо, хватается за воротник, трясёт его, повторяя, что он предал её.

А потом, происходит немыслимое и крайне безумное – направляет пистолет на его любимую.

– Нет! – Лоренцо едва дышит. – Лучше убей меня! Только её не трогай!

Нацуми ухмыляется.

– Любовь, Любовь. Это большая слабость, быть готовым отдать жизнь за чужого человека.

– Нет, Лоренцо. Ты предал меня. Я убью её. Может, хочешь за ней? В ад отправитесь вместе, а?

Она смеётся – истерично, зло. В её глазах больше нет ни капли человечности. Четверо из Бонтен застыли, не смея вмешиваться. Они не узнают её. Они видели разную Нацуми, но такой…

Такой она никогда не была.

– Свяжите их, – спокойно приказывает она. – Закройте в одной комнате. И избейте.

Она говорит это так легко, так просто – словно это обычный день. Как будто не делает ничего особенного.

Майки не отрывает от неё взгляда. Он не может поверить. Он не может сложить её прошлый образ с тем, что видит сейчас.

Как же она изменилась.

Нацуми уходит на пару минут в одну из тех дверей большого зала. Маттэо сразу же идёт за ней. Джун сидит всё так же на коленях в центре зала, ни на секунду не поднимая своего лица. Он трясётся. Боится. Боится за себя. Он даже не дрогнул и не посмотрел, когда его жену, мать его детей, чуть ли не убивали.

Джун знал, что, чтобы воспитать и вырастить двоих детей, его жена бросилась из крайности в крайность – сначала работала в клубе с плохой репутацией, затем начала делить постель с мужчинами, кто мог заплатить хоть какую-то сумму. Всё это делалось потому, что Джун не работал. Он целый день пил пиво и пропадал на улицах маленького города, пытаясь прожить свой остаток жизни хоть так. Спрашивал у жены дать денег на пиво чаще, чем о её делах. Точнее, ему она вообще не была интересна.
Он знал, что ему осталось недолго, и он знал, что Нацуми обязательно отомстит ему за всё. Ясуда давным-давно всё понял и решил. Даже тогда, когда жена сама призналась ему о её новой "работе" с Лоренцо, он не удивился. Он сказал "да", хотя даже и не слушал. Ему было всё равно. В принципе, ему было всё равно на всё. После смерти отца ему некуда было деваться. Тогда, в тот день, когда Нацуми на глазах всей семьи зарезала отчима, она пригрозила Джуну, что если он попадётся ей на глаза ещё раз, такая же судьба настигнет и его.

После того злополучного дня Нацуми больше не посещала свою родню. Никогда. Она сменила фамилию на Мураками. Ту, которую придумала сразу же, не выбирая. Просто попросила любую. Лишь бы никогда больше не быть связанной с братом, покойным отчимом или матерью. Ведь все они – никак с ней не родные.

После нескольких минут пребывания в той комнате послышался звук. Будто металлическая, тонкая катана упала на пол, и кто-то тащит её. Скрежет катаны по полу был очевиден. Её тащила Нацуми. Вскоре она взяла клинок в руки и показалась в центре зала.

Длинная, сверкающая катана, сделанная из чистого серебра, с рукоятью из красивого белого дерева, прекрасно сочеталась с холодным металлом. Изящные отделки из платины образовывали узоры, протянувшиеся от ручки до основания.

Взяв оружие в руки, она приказала двум людям, стоявшим по сторонам Джуна, держать его руки.

На запястьях белой кожи вскоре появились ручьи крови. Она резала запястья брата, что стоял перед ней на коленях, – молча, вдоль. Полоска за полоской, катана легко скользила по коже и оставляла след, который никогда не исчезнет. Джун словно не чувствовал ничего. Совершенно. Но вскоре на полу появились капли слёз, смешиваясь с кровью, стекавшей вниз.

Нацуми подняла голову брата и поняла причину, почему он не хотел показывать своё лицо. Было стыдно – показывать изуродованное лицо. Когда Маттэо сказал, что "подкорректировал" лицо Джуна, Нацуми представляла другое.

Лицо Джуна невозможно было отличить от фарша. Его губы опухли, один глаз не открывался, а из другого лились слёзы от боли. В нём не было живого взгляда. Везде на лице – ссадины и раны, где-то свежие, где-то засохшие несколько дней назад. Он трясся. Только сейчас она заметила это. Нацуми заинтересованно осматривала лицо Джуна. Он всегда был красавчиком – ему правда передались лучшие черты матери. Светлые, волнистые волосы, пухлые губы, высокий рост, ровные зубы, которых теперь почти не было – Маттэо выбил их, очевидно.

Он и вправду был изуродован. Нацуми впервые пожалела его. Они и никогда не были братом и сестрой. Никогда не разговаривали друг с другом в дружелюбном тоне, даже нейтрального диалога не было. Джун всегда ненавидел её. Просто так – за то, что она есть. Он всегда был лучше неё. Она злилась на него, ненавидела.

А сейчас – двенадцать лет спустя – всё по-другому. Она, красивая и уверенная в себе, стоит и режет ему руки дорогой катаной. А он, стоя на коленях перед ней, лишь тихо плачет с ужасным лицом, не может выдать ни звука.

Маттэо сел за стол и лишь наблюдал за бывшей женой. Он привык к таким её перепадам настроения ещё в Италии. Нацуми в их браке и вправду была очень холодна. Она лишь просила, чтобы он доставлял ей удовольствие, снимал напряжение перед новым, ужасным днём. А утром уходила рано, вечером возвращалась поздно – иногда пьяная, иногда так, будто выкурила двадцать сигарет за час. В их свободное время всё повторялось – она просила оставить её в покое и смотрела в одну точку. Лишь на людях они были парой. Она была лучшей актрисой. Но когда никто не видел – сбрасывала все маски.

Теперь маска слетела. Без возврата.

В зале повисла гнетущая тишина. Джун едва дышал, его плечи подрагивали. Нацуми провела пальцем по лезвию катаны, очищая его от крови. Её голос был спокойным, почти ласковым:

– Джун, ты всегда был слабаком. И всегда будешь.

Она развернулась, сделала шаг в сторону выхода и бросила напоследок:

– Пусть живёт. Пусть мучается.

Маттэо усмехнулся, закинув ногу на ногу. Он знал, что так и будет. И ему это нравилось.