глава - 18
Крики остро прорезают пространство. Они смешиваются в одно безобразие, обращая слабое сознание в прах, которое разлетается в морозном воздухе. Голоса замирают, лёгкие отказываются вбирать кислород. Становится жарко. Тело содрогается, покрываясь холодным потом. Они вновь кричат, заставляя все существо биться в конвульсиях, стонать и хлестать кулаками по стеклам , осколки которых вонзаются в костяшки и прорезают тонкую бледную кожу. Кровь брызгает на лицо, лениво стекая по побитым очертаниям физиономии. Крики, крики, крики. Слишком жарко.
Глаза распахнулись, зрачки сузились, лицо задрожало. Он задышал так глубоко и часто, что голова закружилась и реальность потонуло в темных красках, от чего он вновь закрыл веки, выдав тихий стон, что растворился в светло освещённой комнате. Он почувствовал странную пустоту под лёгкими, которое вызывало ноющую удрученность и тошноту. Пальцы вцепились за промокшую простынь, коснувшись холодного железа, после чего по коже пробежали мурашки. Дыхание настороженно приостановилось. Голова невыносимо гудела, словно черепная коробка давила на мозг до тех пор, пока орган не перейдет в густую массу.
Он повернул голову в сторону шума, что создавал ветер и... птицы? Однако удивило не это. Комната, в которой он находился, зияла белизной с приливом серого оттенка. Пустые толстые стены удерживали на себе невысокой потолок с продолговатыми лампами, одна из которых не работала. Он увидел ещё одну пустую кровать, стоящую у противоположной стены, на котором были процарапаны неразборчивым почерком какие-то слова и эскизы, напоминающие фигуры людей. И только слева, чуть выше него, расположилось маленькое окно, закрытое железными решетками. Он задрожал. Еле поднявшись с грубой кровати, он на слабых ногах поплелся в сторону единственного источника звука.
Верхушки вечно зелёных елей медленно перемещались из стороны в сторону, притрагиваясь свинцовых облаков, что сгустились над деревьями, точно шапочки. А вот и ворон. Птица села на одну из елей, помахивая крыльями, дабы найти равновесие. Птица каркнула, заставляя съежиться от внезапного возмущения вороны, что нарушила идиллию природы. Все так тихо, но было ужасно страшно находится здесь, в периферии одиночества, точно забытого всеми живыми и даже не живыми. Он стоял на подкосившихся ногах в комнате – внутри себя тонул в страхе и непонимании. Он хотел заплакать, но рука непроизвольно вытерла подступившие слезы. Внутри гнил тяжёлый осадок, распространяясь по всему телу, который угнетал под холодом помещения. От чего-то хотелось кричать, надрывая глотку, но причины ускользали перед ним, словно «пленку» воспоминаний с невероятной скоростью и жадностью мотали перед его глазами, так нагло и презренно, что становилось обидно.
Ещё одна лампа сгорела. Он пристально смотрел на клин очерствелого неба, который не вмещал в себе даже нескольких деревьев. Стало не по себе, когда внезапно звуки стали так нагло кромсать тишину далёкими отголосками, что постепенно возрастали, по мере шагов, пробивавшихся сквозь щели металлической двери, которую только что заметил Томонори.
Он внимательно глядел на дверь, пока замки с лязгом открывали ее. В помещение вошли трое санитаров в мятных формах. Среди них оказалась девушка, что держала в руках маску и оковы. Металлические, наверняка, холодные. Один из них подошёл к Томонори так незаметно со спины, что коснувшись до подростка, тот подскочил на месте, нервно вбирая воздух.
— Доброе утро.
Металл неприятно давил на руки, кожа под ними холодела, и морозец накрывал тело. Наручники звякали слишком громко. Голова загудела, когда дверь за ним захлопнулась, закрыв себя на все замки. Свет сделался мягче и менее ярким.
Он шагал в сопровождении трех крепких санитаров и девушки, возглавлявшая "шествие". В длинных коридорах встречались люди: исхудавшие, запуганные, нервные они пятились назад при одном только виде парня, с непониманием смотрящий во все стороны. Волосы непривычно падали на глаза, открывая вид на бесконечный путь лишь редкими моментами, когда мимо проходили люди в жёлтых или оранжевых комбинезонах, рядышком с более опрятными и спокойными в белых халатах, иногда с санитарами.
Он остановился. Взгляд пал на отражение на белоснежной двери. Собственное отражение. Черные, взлохмаченные кудри падали на лоб; высокое статное, исхудавшее, но мускулистое тело; кровью налитые губы... Не подростка. Его.
Томонори смотрел на себя сквозь резкие картины, которые сменяли друг друга перед глазами, сохраняя четкость силуэта парня, которым он сейчас являлся.
— Эринний? — его коснулись крепкие руки санитара, что стоял позади него. — Пойдем.
Дверь, выкрашенная в нежно-голубой цвет раскрылась. Его посадили в центр комнаты, на стул, сняв наручники и уже прикрепив руки к подлокотникам. Перед ним стояло кресло. Белое и потертое в некоторых местах, оно словно присутствовало когда-то в жизни подростка.
Глаза покрывались слезами, пока он глубоко внутри себя крушил и рыдал, в попытках понять происходящее. Сегодня было ужасным... Оно засосало его в себя, точно водоворот. И теперь пока не разорвет тело на куски и не выбросит на берег, не успокоится так же, как сознание подростка.
Томонори прикусил губу, крепко зажмурив глаза. Нос непроизвольно шмыгнул.
— Эринний, здравствуй, — перед ним сидел мистер Шэмингвэй, закинув ногу на ногу и расположив поверх нее блокнот.
Томонори покачал головой. Почему Эринний? Разве его зовут так? Почему это имя врезалась в память с такой скоростью и силой, что казалось настоящей, обычной... такой, каким его звали к себе все, кто находился рядом с ним.
Эринний.
— Итак, Эринний, сегодня, если ты не забыл , назначена беседа со мной, — приветливо и спокойно говорил доктор, проводя обратной стороной ручки по листку блокнота. — Виктория уже вколола тебе успокоительное. Ты уж извини: вчера ты был слишком буйным, по словам дежурных врачей, так что медсестра всего лишь подействовала наверняка. Эринний, можешь сказать, что вчера ночью произошло? Что ты увидел или, может быть, вспомнил?
Глаза Томонори были до того потухшими, даже несколько стеклянными, что по коже доктора не раз пробегали мурашки, после чего тонкой пленкой нанизывая ее на кости. Томонори вдруг понял, что каждый мускул его тела кажется ему незнакомым, но в тоже время это было тело, в котором он жил всю жизнь. Он сходил с ума.
— Я ничего не помню, — тихо говорил юноша.
— Спал себе спокойно, а твоим врачам как всегда делать больше нечего. — ухмылка растянулась на лице. — Отыгрываются на мне, пока я отдыхаю.
" — Что?.. — кричал Томонори. — Как... Я не знаю, о чем он... ".
Шэмингвэй вздохнул:
— Ты всегда все утрируешь, Эринний.
— Как обидно слышать, что ты мне не веришь! Но мне должно быть плевать.
— Ты не расскажешь, что случилось ночью?
Он захохотал. Язык облизнул губы, ненадолго задержавшись в уголке рта, затем он насмешливо вскинул голову вверх: кудри упали назад. Глаза цвета Александрита упрямо уставились на психотерапевта, что зажал в вспотевших ладонях синею ручку.
— Я наконец убил его, Шэмингвэй, — сказал Эринний. — Его больше нет. Я свободен. Скоро ваша очередь, дамы и джентльмены!
Он громко смеялся, смотря каждому в лицо. Внутри вспыхнули все чувства, пульсацией отдаваясь в голове и под кожей.
" Что происходит?! "
— Довольно! — Шэмингвэй поправил очки на переносице, хмуря брови.
Виктория и другие санитары нервно прижимались спинами к стене, уже взглядами посылая просьбы доктору о завершении беседы. Мужчина лишь гневно зажимал ручку, злясь на самого себя.
— Тебя отведут в кафетерий, Эринний, позавтракай. А потом вернёшься в свою палату.
Эринний удивлённо раскрыл глаза:
— Собираетесь оставить меня с ними? А не боитесь?
— Нет. Ты прекрасно понимаешь, о чем тебя просят. Ты ведь не глупый. Вдобавок, тебя слишком долго изолировали от остальных пациентов.
— Ну что ж...
Его привели в просторную столовую, которая по своему содержанию больше напоминала школьную столовку: пациенты сидели по пять человек за каждым столом, уплетая завтрак, другие что-то ковыряли в тарелках, с подозрением глядя на все окружающее.
Парень улыбался, пока расхаживал между людей, одетых в изношенные пижамы. Пришибленные больные со страхом глядели на сияющее лицо тирана, который хищным взглядом искал место, заодно и жертву...
— Вы поглядите! — Эринний с грохотом поставил железный поднос на стол, за которым сидел худенький и заспанный парнишка, поедающий свою порцию каши.
Лицо Бруно несколько озадачилось, когда перед ним из неоткуда появился Эринний, задорно ухмыляясь.
— Эринний? — протянул Бруно, отложив ломтик черного хлеба.
— Эй, Бруно, приятель, — похлопал по плечу парень. — Ты как, дружище? Помню, тебя мучили ночные кошмары, да? Они вроде приходили за тобой. — он приложил указательный палец к виску, постукивая.
Бруно потупил взгляд, не сумев устоять перед съедающими всякое самолюбие и обман глазами собеседника. За долгое время пребывания в больнице этому ещё никто не научился.
— Да, нет. Все уже прошло...
— Да ну? Ага...
— ...теперь мне снится снежная королева, — перешёл на шёпот парень. — Мне эту сказку Виктория прочла. Знаешь такую?
— Что, Викторию или сказку?
— Сказку.
— Да, конечно, — опорожнил кружку чая, Эринний, не переставая улыбаться. — И что, приходит, значит, да? Нравится, красивая?
— Ну, — Бруно засмущался. Наконец взяв хлеб, он откусил, задумчиво пожевал, после чего проговорил: — Красивая.
— Это хорошо. Ладно, ешь дальше, приятель. Не буду мешать.
Эринний вновь похлопал по плечу парня. Встав, он прошел дальше, оставив еду у Бруно, который до сих пор над чем-то думал. Вечно заспанное, веснушчатое лицо непривычно для многих вдруг приобрело серьёзное выражение, горбатясь сильнее прежнего.
Он смотрел в даль коридоров, которым, кажется, не было конца. Жизнь была примерно такой же – далее вдруг тупик, что есть смерть.
Он скрещивал пальцы, улыбался, глядя в темные уголки коридоров, увитые лёгкими паутинками. Воздух, которым он сейчас омывал свои лёгкие, казался ему чем-то вроде "запахом победы", которого он слишком долго добивался. Знакомые стены, скрипучие полы, мерзкие лампы, санитары, проходящие мимо – было так близко к его прошлому образу жизни, что перестало существовать в какой-то момент для него, начиная свой старт прямо сейчас.
Становилось более смешнее, когда он понимал, каким образом собирается "оставить все старое в прошлом".
Длинная серёжка в форме креста, покачивалась из стороны в сторону, свободной походкой Эринний навещал забывшие места психиатрической больницы. В солнечных просветах витали ворсинки и пыль.
На пути стоял ошеломлённый подросток, судорожно вздымая грудью, дрожа всем телом. Искаженное лицо выдавало признаки приближающейся истерики, что плотным комом встряла в глотке Томонори.
Эринний встал на месте, похлопав в ладони:
— Ты чего такой кисленький, а? До сих пор не понимаешь, что происходит с твои телом? Может, тебе прояснить всю ситуацию, хочешь?
— Что это все значит, фантом?.. — сквозь зубы процедил Томонори, еле сдерживая себя.
Эринний громко расхохотался, пятерней оттянув волосы назад.
— Звать меня мерзким прозвищем, которое сам, чёрт пойми, откуда достал больше не стоит. Ты ослеп, Вилкинсон?
— Что происходит?! — выкрикнул подросток, упав на колени, все же дав волю слезам, в мгновение ока залившие раскрасневшееся лицо Томонори.
— Ничего примечательного. Тебя больше нет... Твоя роль в спектакле отныне завершена. Мне жаль, — он посмеялся. — Хотя, по правде говоря, ни капельки.
— Я не понимаю.
— Не удивительно. Тебе давно пора ложиться спать, Томонори Вилкинсон. Между тем, я должен проснутся. Все слишком сильно затянулось...
— Где я, ублюдок?! Где моя семья, мои друзья... Где все они? Что я делаю здесь? Что ты сделал со мной, тупой ты псих!!
Томонори плакал, как никогда в жизни. Что-то горело внутри, выдавая наружу этот жар дрожью и онемением. Он что-то потерял, но не понимал чего. Все сознание разрывалось, голова, точно картонная коробка, пустовала, тяжелела.
— Смешно. Ты пытаешься вспомнить тех, чьих имен-то и не знаешь. Как трагично все кончается. Из меня вышел бы хороший режиссер. Только вот, актеры никудышные. Жаль, как жаль.