Глава 1. Насильник
Уже не так больно, как в первый раз. В тот раз меня едва не вырвало, но сегодня все нормально, только голова немного кружится, и во рту почему-то появился привкус горечи – как будто надышалась полыни.
– Мам.
Мама положила шприц на стол и повернулась ко мне. Я никогда не видела её такой...то есть, расстроенной она была всегда, и редко когда бывало иначе. Но чтобы вот так, как сегодня – еще ни разу.
- Мам, - я осторожно перевернулась на спину. – Мам, все ведь хорошо, да? Не переживай, пожалуйста. На этот раз, как и сказал мистер Тревис, мне уже легче. Честное слово, клянусь. Вот, смотри.
Я показала ей пальцы. Ребячество, конечео, но "крестики" я не сделала, а значит и соврать теперь не могла. Мама слаба улыбалась.
- Ох, милая, – её теплая ладонь коснулась моей щеки. – Какая же ты все таки у меня красивая.
Что ж, пускай и так. Пожалуй все родители говорят подобное, когда не знают что еще сказать своему больному ребенку.
Правда у моей-то мамы много чего найдется. Даже очень. Я не раз ловила себя на мысли, что реши она вдруг выговориться, расскажи, как тяжело ей приходится ухаживать за мной, как несправедливо и жестоко поступила с ней судьба, лишив в одночасье любящего мужа и подсунув взамен пьяницу-тирана, как ей хочется все бросить, уехать подальше от сюда и жить собственной жизнью, и как она стыдится подобных мыслей, понимая как на самом деле будет это выглядеть; реши она поделиться всем этим хоть с кем-нибудь, то может и не чувствовала себя так паршиво. Но моя мама упрямая, и вряд ли позволит себе такую слабость. Уж кто-кто, но точно не она. В этом её всё.
Я села на кровать и обняла маму за плечи.
– С чего это вдруг? – удивилась она.
– Просто, – сказала я. – Просто, и все.
Говорят, у психов трудности с проявлением чувств. У меня расстройство личности, – тоже считается серьезным психическим заболеванием, – но с чувствами все в порядке .
Доктор Тревис говорит, это называется синдромом деперсонализации. Когда ты забываешь некоторые моменты из своей жизни, напрочь их не помнишь, теряешь связь с реальностью, а порой и вовсе впадаешь в ступор, думая, будто не можешь больше управлять ни своим телом, ни своими мыслями.
Со мной это часто. Я называю это просто – "заскок". Не так заумно, без лишних подробностей, но точно в суть.
Мама отстранилась.
– Ладно, милая, – она неуверенно поднялась; лицо её было бледным, под глазами пролегли тени; видно было, что она устала. – Мне нужно идти, дорогая. А ты ложись и отдыхай. Скоро лекарство подействует. Нехорошо будет если ты окажешься в это время на ногах.
Я кивнула и улеглась обратно в кровать. Мама собрала со стола мусор: упаковку от шприца, сам шприц, комочки ваты, поцеловала меня и вышла. В коридоре щелкнул выключатель.
Подождав немного пока мамины шаги стихнут, я принялась отсчитывать секунды – моя новая привычка, чтобы знать когда начнет действовать укол. На триста двадцать седьмой секунде глаза мои стали слипаться, я широко зевнула и наконец потеряла сознание.
У лекарства есть еще одна странная особенность – сны. Иногда они приходят к тебе, иногда нет; иногда они такие яркие и красочные, что кажется, будто мне кто-то подкрутил контрасность в голове, но иногда...
Пару дней назад, когда мне сделали первый укол, мне приснился цирк,
– обычный, бродящий цирк. Главный шатер стоял на пустыре. Возвышался он над землей огромным пузырем, разукрашенный в красно-желтые полосы, с тонким блестящим шпилем на верху, а вокруг него, как россыпь бусинок, стояли шатры чуть поменьше.
Я была вместе с мамой. Мы шли к будке со сладостями. Было жарко, кофточка липла к спине, лицо жгло от солнца. Мы обе шли и улыбались. Мама держала меня за руку, а я, чувствуя детский восторг в груди и сладкий запах попкорна смешанный с запахом сахарной ватой, шла и слушала, как в соседнем шатре кто-то играет на свирели.
Это было так ярко, так натурально, так живо, что казалось всё происходит на самом деле. Мы подошли к будке, мама спросила, что я хочу. Я посмотрела на высокую худую женщину за прилавком, добродушно улыбающуюся, и выбрала сахарный рожок.
Потом были карусели, комната страха, зеркальный коридор. Сцены сменялись одна за другой, проскальзывали быстро, но я их улавливала, проживала каждую.
Представления закончились вечером. На улице резко похолодало, потускнело. Мама накинула мне на плечи свою рубашку, и мы пошли к выходу.
И именно тогда-то и произошла перемена. Не успела я дойти до ворот, как вдруг ощутила, что моя ладонь пуста. Обернулась и...никого не увидела – мамы рядом не оказалось.
Я стояла одна, озиралась по сторонам, переминалась с ноги на ногу и не понимало, как же это могло произойти. А потом ко мне подошел Он
Свирель была у него в руке. Он крепко сжимал её, смотрел на меня в упор, и как бы я не старалась разглядеть его лица, у меня ничего не получалось. Видела только глаза – горящие огоньки посреди чернильной тьмы, и чувствовала тяжелое дыхание.
Он протянул ко мне руку и сказал:
– Хочешь её? – и повертел свирелью перед моим носом.
Я отстранилась.
– Мне надо к маме, – ответила я. – Она меня ищет.
Он улыбнулся.
– А ты уверена, что она тебя ищет? Ты ведь здесь совсем одна, а разве хорошие мамы оставляют детей одних?
Я покачала головой
– Я просто выпустила её руку. Я не хотела. Мне надо к маме.
Он покачал головой, тихонько рассмеялся и шагнул вперед.
– Идем, милая, я помогу тебе найти маму.
Я хотела вырваться, но не получилось. Сознание окутала липкая, тягущая чернота. Мир вокруг исчез: цирк, я сама – все погрузилось в темноту, где хозяином был Он, где играла свирелт и кто-то громко смеялся.