Lotte

В доме, где жила Шарлотта, была одна комната, запертая на огромный тяжелый замок, в которой, как она себе представляла, хранились все тайны этого мира. Иногда она кралась по шаткой деревянной лестнице на верхний этаж и, приложив ухо к двери, изо всех сил вслушивалась. Она вздрагивала и подпрыгивала из-за каждого шороха и бежала прочь, только заслышав шаги своих родичей или служанок, слоняющихся по дому без дела. Любопытство терзало ее с каждым днем все сильнее, и она снова и снова бежала вверх по лестнице и, пока никто не видит, подолгу сидела и слушала. По ночам, когда было много времени на раздумья, она фантазировала о том, что же спрятано за большой деревянной дверью, и в ее голове всплывали образы огромных сундуков с сокровищами, золотыми ожерельями и красивыми куклами в вышитых рубиновой нитью платьях. Засыпая после подобных раздумий, она часто видела яркие и теплые сны о том, как она открывает, наконец, треклятую дверь, и все вокруг становится совсем иным. Но когда она просыпалась, ее сны развеивались в утреннем тумане.

Человек, которого Шарлотта звала своим отцом, никогда не смотрел на нее без отвращения. А когда была возможность, — вообще старался в ее сторону не смотреть. Их беседы скорее выглядели, как отрывистый монолог: «Взгляни на себя, ты похожа на свинью, иди вымой лицо» или «Уйди прочь, не хочу тебя видеть». Шарлотту его слова никогда не терзали, в основном, она просто не обращала на них внимание. Ее отец был ей противен своими маленькими женскими ручками и голосом, меняющим высоту трижды в одном предложении. Его голова была непропорционально большой, и единственное, что выдавало в нем когда-то в юности весьма привлекательно мужчину, были густые черные ресницы, обрамляющие глубокие голубые глаза. Вот уже год он болел легочной болезнью, и на пользу его виду это явно не пошло. Ежесекундно он кашлял и харкал, сплевывая в свои крохотные ручки и вытирая все это об свои же панталоны, в которых неизменно ходил по дому. Каждую неделю его посещал лекарь и, выходя прочь из отцовской затхлой комнатушки, неутешительно качал головой, а бабушка отчаянно всхлипывала, но как только лекарь уходил восвояси, она тут же забывала о своем горе.

От бабушки Шарлотта получала не больше теплоты, чем от отца. Она была мрачной и грубой, говорила всегда очень лаконично и не терпела никаких возражений. Больше всего ей нравилось лупить внучку по обнаженным спине и ягодицам, когда та нашкодит. Она всегда делала это с жутковатой, едва заметной улыбкой. Иногда, когда отец был рядом, он говорил хриплым от болезни голосом: «Бейте посильнее, матушка. Эта бесстыдница совсем как ее мать».

Про свою мать Шарлотта знала всего ничего. Все ее знания основывались на редких и всегда полных отвращения замечаниях ее отца или бабушки. Иногда они говорили: «Благодаря этой распутнице, каждый проходимец знал, где можно получить любовь и ласку за стеклянную побрякушку» или «Ты плохо кончишь, помяни мое слово, твоя мать была такой же безрассудной, и где она теперь?» или «У тебя лицо мерзкое, совсем как у твоей матери, куртизанки». Однажды девочка попросила показать ей, где похоронена эта женщина, но ни отец, ни бабушка не захотели этого делать. Ее останки сгнили на дне озера, сказали они. Тогда Шарлотта побежала к тому озеру и долго вглядывалась в его темные густые воды. С опаской она коснулась воды, но тут же отдернула руку, испугавшись, что мать утащит ее к себе. Иногда она приходила туда, садилась на безопасном расстоянии от воды и рисовала в своей голове образ матери, ее платье, ее волосы, ее лицо. Представляла, как та пришла сюда, нырнула в эту тинистую пучину и больше никогда не вынырнула.

***

Тихий ветер, волнующий спокойные воды озера, коснулся ее волос, и она проснулась. В полутьме тени тяжелых штор на окнах, воздушного тюлевого балдахина, мягких, оббитых шелком кресел и огромной пасти выложенного камнем камина обращались в жуткие силуэты. До рассвета было еще пару часов, но Шарлотта знала, что больше ни за что не уснет. Она уже несколько лет не спала до утра. Обычно в ее комнате всю ночь напролет горели свечи, но сейчас единственным источником света было загасающее в очаге пламя. Только тогда Шарлотта поняла, что проснулась не в своей постели. Ловя губами собственное дыхание, она тихонько соскочила на пол, натянула нижнюю юбку поверх сорочки, затем быстро накинула платье, завязала шнуровку на лифе и вышла из королевских покоев. Широкая терраса, куда вела дверь покоев, купалась в мягком лунном свете, отчего отполированный белый мрамор был похож на струящуюся молочную реку. Шарлотта полной грудью вдохнула влажный, пахнущий жимолостью воздух и осторожно ступила босыми ногами на холодный камень. Она оперлась на балюстраду, и мысли ее уплыли куда-то совсем далеко: по молочной реке прямо к россыпи далеких огоньков, утопающих в черной небесной глубине.

***

— Сегодня ты должна помочь на кухне, — сказала бабушка, когда Шарлотта спустилась к завтраку, — у нас будут гости.
Это было холодное осеннее утро, и, по обыкновению, в доме тоже было зябко, хотя все печи и камины топились днем и ночью. Леди Изолд Блюментрост сидела во главе стола, укутавшись в лисью шкуру, и жадно поедала горячий овсяный хлеб с пряным пивом. Лорд Хаган Блюментрост сидел справа от матери и громко прихлебывал травяной чай. Шарлотта, одетая в коричневое шерстяное платье, послушно присела на другом конце стола, и ей сразу же принесли слегка подгорелую, но ароматно пахнущую горбушку овсяного хлеба и стакан жирного козьего молока.

— Кто придет? — Девочка почувствовала себя очень уверенной, потому что, очевидно, ее семейство было в приятном расположении духа.

— Какое тебе до этого дело? — резко ответил отец, Он почти что крикнул, и из-за этого следующий глоток воздуха ему дался с большим трудом. В его груди что-то забулькало и засвистело, лицо побледнело, а затем побагровело.

— Не открывай свой рот лишний раз, Хаган, — одернула его леди Блюментрост с абсолютным спокойствием. — Ты не знаешь этих достопочтенных людей, Лотте. Сегодня будешь помогать прислуге с ужином и уборкой.

В столовую вошла старая Дагмар — одна из трех служанок в доме. Шарлотте она казалась самой древней женщиной на свете. Она носила строгий серый тюрбан на голове и серое с длинными рукавами платье. Дагмар направилась прямо к своей леди-хозяйке и прошептала ей что-то на ухо. Брови леди Изольд сошлись на переносице, она что-то шепотом ответила старушке на ухо, и та удалилась. Лорд Хаган покосился на мать, но тут же продолжил, почмокивая, хлебать свой чай.

Шарлотта сделала вид, что не обратила на эту немую сцену никакого внимания, хотя она прекрасно знала, о чем была речь. С того самого дня, как ее начала интересовать загадочная дверь на верхнем этаже, она начала подмечать, что старая Дагмар ходит туда поздно ночью или очень рано утром, когда весь дом спит. Девочка даже однажды спросила у служанки, зачем та ходит туда почти каждую ночь, но Дагмар оставила ее вопрос без ответа.

— Могу я сходить к озеру сначала? — спросила Лотте, закончив трапезу.

— Иди, куда пожелаешь, — бесстрастно ответила ей бабушка. Девочка тут же вскочила из-за стола, и через мгновение ее уже не было в комнате.