Визави
«Один косоглазый. Другой слишком толстый... Брр! Ещё немного, и его шарообразное пузо вывалится из-под куртки и покатится, как шар для боулинга. У этого не голова, а свиная морда, так и тянет врезать. А по лицу вон того клоуна видно, что он идиот, следующий! Чёрт подери, я же сам клоун! Ух, какая эффектная дама... Нет-нет, стоп! Сто-о-оп. От неё до тошноты несёт высокомерием и злобой. Нам нужна другая – кроткая, податливая. Правда, Хэлл?».
– Откуда вы все повылазили в такой туман? – проговаривает он вслух, сжимая влажный билет.
Вот она. Взгляд притягивает девушка с широкой, излучающей тепло улыбкой... Она говорит «увидимся», сбрасывает звонок и прячет телефон в карман клетчатого пиджака. Бордовая водолазка, чёрные прямые штаны и кожаные перчатки. Сама элегантность! Чего только стоит её потрясающая укладка в стиле прошлого века и тонкая изящная шея. Такую легко сломать одной сильной рукой.
Хэлл улыбается. Она ведь всё равно не увидит, какого характера эта улыбка за пластиковой маской.
– Позвольте украсть минутку вашего времени, милая леди! – выкрикивает Хэлл.
Его цель оборачивается.
***
Конец неудачного дня по традиции должен кончиться кричащим тебе вслед человеком в костюме клоуна. Первоначальное чувство, которое у меня к нему возникает – это жалость. Работа незавидная – раздавать листовки в столь скверную погоду, и всё же за неё дают деньги, которых хватает разве что на хлеб и воду. Конечно, он мог бы постараться и поискать себе что-то комфортное и прибыльное, но люди почему-то упорно тянутся к мазохизму.
– Я вас слушаю.
Клоун склоняет голову и, даже не пытаясь скрываться, со скептицизмом пробегается по мне взглядом. Я слышу тихий смешок. Жуткий, искажённый белой маской.
Во-первых, что за дерзость?
Во-вторых, в нашу глушь никогда не присылали шутов. Сплошное сумасшествие! Разве кто-то, кроме меня, откликнулся бы на зов подозрительного незнакомца? Здесь я такая одна – напрочь лишённая защитных механизмов.
Я вопросительно качаю головой, на что клоун протягивает мне билет.
– Приглашаю вас, прекрасная леди, на наш ежегодный карнавал. Аттракционы, сладости, цирковое шоу «Самайн», колдовство и зубастые тыквы! Это будет феерично и... слегка реалистично.
Вечер и туман обволакивают фигуру клоуна, поэтому мне с трудом, но всё же удаётся разглядеть его хитрые болотные глаза. Что скрывается под его костюмом, какова изнанка актёра? Вопрос не из лёгких. Если он играет великолепно, едва ли ты найдёшь отличие между ложью и явью. Артисты не щадят себя, влезают в чужую шкуру и порой даже не могут из неё выбраться. Игра становится жизнью, а жизнь игрой.
– Интригуете меня, – полушёпотом произношу я.
– Рад это слышать! Как пройдёте вашу местную библиотеку, сверните направо. Через десять минут увидите железную вывеску «CARNIVAL». С нетерпением буду ждать вашего визита.
Дома, сидя у тёплого камина с чашкой крепкого чая, я неотрывно рассматриваю необыкновенный билет... Оранжевое обрамление с вереницей зловещих черепов, смешные тыквы со шляпками и большая надпись «FOR YOU». Она гипнотизирует, возбуждает.
Взгляд невольно перемещается на запотевшее мрачное окно. В отражении азартная улыбка... И уверенность.
«Я приду к тебе, раз уж ты зовёшь».
Передо мной со скрежетом открываются железные ворота. Издали доносятся музыка, смех и шум голосов. Я сощуриваюсь из-за ослепительных разноцветных гирлянд. Делаю шаг вперёд, и чёрные прутья остаются за моей спиной. Узкую тропинку образуют плотно прилегающие друг к другу маленькие красные шатры, дрожащие от громких разговоров.
Я перепрыгиваю внезапно возникшую передо мной лужу и не сдерживаю громкого, несвойственного мне ругательства.
– Солнце почти зашло за горизонт, мрак спускается на землю. Девушка бежит вперёд, но я должна её замедлить.
Ко мне обращается продавщица попкорна. Она сидит прямо на прилавке и бултыхает тонкими ножками. Сетчатые колготки, красные туфли и малиновый комбинезон – дерзко, абсурдно, но всё же в этом ощущается гармония и творческий замысел.
– Доброго вечера, – отвечаю я, и продавщица резко опускает голову, как сломанная механическая кукла. Ноги замирают, и туфля, слишком большая для её ступни, неторопливо сползает и врезается в землю.
Яркая вспышка, мерцание и громкий хохот.
– Зои здесь! – меня встречает клоун. – Я зову себя Хэллом, добро пожаловать!
Знает, как меня зовут? Любопытно... любопытно.
Клоун спешит ко мне. Он счастливее, чем в нашу первую встречу. Второй не должно было быть, но порой люди, пренебрегая здравым смыслом, поддаются опасному искушению.
Хэлл одет в чёрный костюм с коричневыми полосами. На макушке у него бархатная шляпка с мягкой игрушкой черепа, глазки которого мерцают красным. Больше всего моё внимание привлекают выбивающиеся из-под неё рыжеватые кудри, которых я прежде не видела. А этот хитрый взгляд... Теперь его не обрамляет пластиковая маска. Щёки и острые скулы закрашены белой краской, губы – красной растушёванной улыбкой, а на лбу старательно вырисованы причудливо изогнутые брови.
Вдруг я протягиваю ладонь к его лицу и легко, почти невесомо прикасаюсь к щеке. Хэлл резко ловит мою руку. Он фыркает, а затем целует мои пальцы, оставляя на них слегка липкий алый отпечаток губ.
– Ты тактильная. Хочешь объятий? Ад принять тебя будет рад, если покажешь испуганный взгляд.
Я не сдерживаюсь и смеюсь, осторожно высвобождая руку из нежной хватки Хэлла. Он ненастойчив и будто бы абсолютно равнодушен к таким шалостям. Однако мне удаётся уловить, как в его зрачках заплясали огоньки. Интерес? Желание?
– Нет, не дождёшься, – отвечаю я, выражая недовольство его неформальным общением. Имею ли я на это право, раз позволила себе фривольное прикосновение? Точно нет, но это не мешает мне нарушать бесполезные правила.
Хэлл отходит в сторону, освобождая мне дорогу. Я благодарно киваю, и мы не спеша проходим уже красно-жёлтые шатры.
– Смело оглянись вокруг, скажи честно, кто твой друг? Колесо обозрения, отливающее словно блеском в наступившей темноте? Или азартные игры в соседнем шатре? Быть может, хочешь что-то облизать?
Я бросаю в сторону Хэлла предупреждающий взгляд. Он лишь спокойно пожимает плечами и тихо отходит за мою спину. Руки его ложатся на мои плечи, подталкивая к прилавку с леденцами.
– Зои, в твоей прелестной головушке много порочных мыслей, не находишь?
Я резким движением скидываю его руки.
– В этом вся прелесть.
Подхожу к женщине, торгующей сладостями, и она мгновенно, с неестественной улыбкой, отзывается на моё присутствие.
– Выбор за тобой. Злобная тыква, остренький меч, череп с гнильцой или парочка свеч?
Впалые серые щёки и замёрзший взгляд наводят на мысль: «Она точно не восстала из мёртвых на одну хэллоуинскую ночь?».
Не растрачивая время на ненужные раздумья, я выбираю леденец в виде тыквы и вскрываю обёртку. Засовываю его за щеку и обращаюсь к Хэллу.
– Что с ними? Почему ведут себя, будто куклы?
– Актёрская игра.
После этих слов Хэлл подбирает с земли тыкву и надевает продавщице на голову. Никакой реакции, лишь немое послушание. Сквозь вырезанные глаза я вижу настоящие, человеческие, но всё такие же пустые.
– Колдовать или смотреть? – отвлекает меня клоун.
– Второе.
Нарисованные брови Хэлла взлетают. Ничто не приносит такого сладкого восторга, как искренняя реакция творческого человека на твоё действие.
Он хватает меня под локоть и уводит в противоположном направлении. Под нашими быстрыми шагами хрустят камни и песок. Они сменяются деревянным настилом, а прохладный осенний ветерок – тёплым шатром. Красная тяжёлая штора позади нас плавно опускается. В этом мирке царит непроглядь, словно предвещающая мой конец.
На талии, выравнивая моё учащённое от предвкушения дыхание, чувствуется осторожное прикосновение мужской руки. У уха – тёплое дыхание и шёпот. Близость позволяет вобрать манящую смесь запахов карамели, гримовой краски и крови.
– Ты, верно, задаёшься вопросом, почему одна среди актёров. Ты, верно, хочешь знать, почему именно ты?
– Больше всего я хочу... увидеть обещанное представление.
Чёрный мир, как бы он ни был силён, мне не помеха: я каждой клеточкой своего тела чувствую ступор Хэлла. Он снова удивляется!
– Стоило выбрать колдовство.
Раздаётся музыка. Внезапный свет очерчивает большую клетку, в центре которой стоит девушка в костюме вороны. Юбка с разрезом струится по ногам мягкими перьями, а на корсете из белых рёбер отблёскивают пепельно-серебряные стразы. Чёрные извилистые линии тянутся по всему телу, сплетаясь и собираясь на больших, окрашенных чёрным, глазах.
Девушка плавно подскакивает и повисает на воздушном кольце, сплетённом из длинных фаланг пальцев. Она откидывает голову, и пёрышки в её волосах ложатся на обнажённые плечи. Грация, спокойствие, нежность... В этой среде она чувствует себя свободной, но взгляд... В нём плещутся волны печали, невысказанной тоски и боли.
Отцепив ладони от кольца и удерживаясь на нём только ногами, она расправляет плечи и взмахивает руками, точно крыльями. Кольцо на цепях крутится вокруг своей оси. Слышится тихий плач.
Я поворачиваюсь к Хэллу и замечаю на его лице тень восхищения и грусти.
– Потрясающая птичка в клетке, – говорит он.
Девушка тянется к полу и, перекинув ноги, медленно спускается. Болезненно сгорбившись, она подползает ближе и проводит пальцами по металлическим прутьям.
Мрак и тишина. Лишь снаружи доносятся глухие звуки.
– Она хороша, – говорю я и в эту же секунду чувствую, как клоун осторожно подталкивает меня вперёд.
Мы проходим под импровизированной аркой из тканевых красных гирлянд и оказываемся в мрачном местечке, окружённом подсохшими скрипучими деревьями.
Инициативу перехватывает чудный мужчина с острыми крокодильими зубами и длинным крючковатым носом. Он подводит меня к длинному столу с оранжевой скатертью и предлагает сесть.
– Будешь дальше так глазеть? Настало время пошуметь! Поколдуй над личным зельем, погрузись в наше веселье. Если Зои не вредна, выпьет снадобье до дна.
Я втягиваю носом аромат плавленого воска, исходящих от свечей в канделябрах.
Мужчина приближается, пританцовывая под воображаемую музыку в своей голове, подвигает мне глиняный кувшин и несколько тарелок с заплесневелыми и склизкими субстанциями.
– Специи изменят вкус, скрепят гаденький союз.
Перед лицом пролетает пакетик с травами и приземляется подле кувшина.
– Делай, пробуй, наслаждайся. И... смотри, не заиграйся, – с улыбочкой говорит мне Хэлл.
Он стоит напротив, заправив руки за спину, и не так далеко, чтобы я заметила в его зелёных глазах озорные искры.
Я показательно, не отрывая от него взгляда, смешиваю все ингредиенты и щедро приправляю специями. Погружаю палец в кувшин и перемешиваю смесь. Хэлл удовлетворённо приоткрывает губы.
– Впечатляешь. Ненадолго!
Я облизываю вымазанный палец, а затем опрокидываю кувшин, вливая в себя кислую жидкость.
Мужчина-крокодил радостно хлопает в ладоши и оставляет на моей щеке мимолётный поцелуй.
Должно ли со мной что-то произойти? Мгновенная смерть или медленная? А может быть галлюцинации или пожизненное помутнение рассудка?
– А теперь вручи билет поцелованному адом клоуну, моя Зои.
– Твоя?
– Моя, – сладко произносит Хэлл.
Я достаю из кармана брюк слегка примятый билет, но прежде вместо него вкладываю в грубую руку Хэлла свою собственную. И лишь потом билет.
– Сумасбродная душа, ждёт «Самайн» тебя, меня. Впечатлишься на всю жизнь, выбрось с головы ту мысль, что мешает тебе быть.
– Я растворяюсь в моменте, Хэлл. Ничто сейчас не помешает мне быть. Ничто не помешает мне наслаждаться и даже заиграться.
– Прощупываешь границы возможного? – с прищуром спрашивает клоун.
– Пытаюсь.
Путь оказывается немаленьким. Здесь я единственный зритель. Помимо меня – актёры, чёрная сахарная вата, яблоки и виноград в карамели, напитки, куча попкорна, воздушного риса и вафельных рожков с желейными муравьями. Я останавливаюсь, чтобы взять себе горячий сидр.
Нас манит новый шатёр, самый главный. Он громадный, яркий и одновременно внушает животный ужас и жгучий трепет. Внутри шатра слышно тревожную, щекочущую нервы музыку.
– Не бойся, Зои. Представление небольшое, без антракта. Завораживающая постановка. Сгораю от желания показать тебе этот подарок.
Хэлл сказал это без прежней меткой рифмы. Интересно.
– Чей подарок?
– Мой.
Клоун отодвигает передо мной ткань, и я вхожу внутрь.
Здесь жарковато, пахнет пеплом и металлом. Весь зал покрыт чернью, лишь высокие ряды чёрных стульев освещают прожекторы.
Я сажусь посередине – не очень далеко и не слишком близко. Отсюда все представления становятся зрелищами. Хэлл занимает соседнее кресло и отдаёт мне сидр, который любезно согласился подержать.
– Хочешь выпить?
– Предложение заманчиво, но люблю я больше сок.
Поднимается насыщенно-оранжевый театральный занавес, сцену окружает красная подсветка.
– Сейчас начнётся самое сочное, Зои. Не моргай. И не отвлекай актёров своим бесстыдным хлюпаньем!
– Ты щепетилен, потому что всё это твоих рук дело? Ты создатель?
В ответ молчание.
– Мы, род человеческий, сотканы из греха, – раздаётся утробный голос. – Многие боятся признать его в себе, но, попробовав сотворить зло, он целиком и безвозвратно овладевает ими, пульсирует, горит и вопит, заставляя их гордиться своими идеальными пороками. О, это абсолютно нормально! Все мы рано или поздно приходим к осознанию, что грязные помыслы способны материализоваться. Мы позволяем грехам взять над нами верх и приходим к конечному, хотя и банальному, итогу. Не догадываетесь, какое слово я смертельно жажду произнести? Даю подсказку – шесть букв... Жуткое и пугающее, дарящее странное успокоение и вместе с тем тревогу, особенно в ночь с 31 октября на 1 ноября. Ну? Молчите? Дорогой зритель, это... СМЕРТЬ! Ха-ха-ха-ха-ха! К ней мы приходим после того, как оставили свой кровавый след. Одни думают, что такой итог – наказание, а другие – что это свобода и искупление. Но что представляет из себя шоу «Самайн»? Это олицетворение чьего-то греха или самой смерти с косой?
Быстрое мерцание ярко-оранжевых прожекторов вырисовывает из полумрака куполообразный каркас с воздушными полотнами. Они изорваны в клочья и покрыты паутиной и комьями грязи.
Четыре артиста, повиснув на полотнах, под музыку медленно поднимаются вверх, раскачивая каркас. Глаза их подведены чёрным каялом, на губах и щеках размазана красная помада. Две девушки и двое мужчин – противоположности, судьба, сплетение. Оказавшись на разных уровнях, но в единой позе, под резкий скачок в музыке, артисты прокручиваются как единый организм. Первый дуэт отчаянно тянется друг к другу, дрожа и изнемогая от желания быть ближе. Прикосновение! Почти невидимое соприкосновение кончиков пальцев... В это же мгновение вторая пара намеренно переплетает свои ноги с полотнами возлюбленных, не позволяя им быть вместе. Это похоже на зависть, ревность и ярость.
Или на желание побыть хоть секунду в чьей-то жизни, ощутить себя нужным, принятым. Может быть, дело вовсе не в любви?
По залу разносится загробных рёв. Я испуганно вздрагиваю и вцепляюсь в предплечье Хэлла.
– Ш-ш-ш-ш...
Артисты, свисая вниз головой, как летучие мыши, смотрят на меня в упор, разинув рты в широкой безумной улыбке. Они быстро меняют позы на полотнах и обматывают ткань вокруг шеи, завязывая её в тугой узел.
Быстрая барабанная дробь, звонкий удар колокола и громкий писк. Словно приказ...
Артисты расслабляются и с хрустом повисают на воздушных полотнах. Они покачиваются медленно, тяжело и в разнобой.
Затишье.
Сцену вновь охватывает тьма, а затем, при свете, все декорации, актёры и музыка испаряются.
– Это было хорошо, Зои?
Я задумываюсь.
– Завораживает. Я была жу-у-утко напугана.
– Нет ничего слаще, чем страх, которого ты ждёшь от человека.
На сцену изящно выплывает танцующая пара. Девушка в чёрно-красном кожаном костюме гордо вздёргивает подбородок и соблазнительно, с хищной грацией проводит ладонями по талии, спускаясь к округлым бёдрам. Заигрывая, как кошка, она мягко падает в объятия партнёра. Он дважды прокручивает её и отпускает кружиться в одиночестве.
Лишь позднее, когда разноцветные огни полностью завладевают замершим в любовании мужчиной, я замечаю, что его чудаковатая козлиная голова больно похожа на настоящую – шерсть слиплась от влажной крови, а молочно-серые глаза неестественно закатились. С изодранной козлиной шеи медленно, но заметно капает кровь, впитываясь в его простые широкие штаны и викторианскую чёрную рубашку с вышитым на спине серебристым пентаклем.
Напряжённые нотки в музыке сопровождаются отсветами железа.
Острые тонкие кинжалы пролетают мимо девушки, срезая её волосы и изрешечивая многослойную объёмную юбку. В воздухе, словно почерневшая пыль, витают нитки и короткие волоски. Бешеные обороты артистки не дают им пасть на землю и вкусить желанную свободу в покое.
– Добро пожаловать в кошмар! – говорит мне Хэлл в то же мгновение, когда девушка впечатывается спиной в деревянный круг, и стальные кандалы защёлкиваются на её щуплых конечностях.
Первый топорик врезается близ её уха, второй – опасно прямо у паха, а третий... Третий влетает в живот, разрывая сначала кожаный корсет, а затем плоть, проникая к кишкам или даже к позвоночнику.
Зал заполняется оглушительным визгом свиньи, забитой будто с пятого раза. Так кричать могут только по-настоящему искусные артисты. Я хлопаю в ладоши, и Хэлл, радостно смеясь, тут же присоединяется.
Топорики летят один за другим, окрашивая доску в кроваво-мясной цвет. По носу девушки стекает тонкая полоска крови, разделяя лицо на две части. Секунда!.. И топор завершает мою фантазию, расколов череп надвое.
Мужчина виртуозно вертит в руках два последних топора. Один удачный бросок отрезает девушке пальцы, и они разлетаются, как стрелы, обрызгивая всё вокруг кровью. Неудачно брошенный топор возвращается к его владельцу, целясь так, чтобы он мучился, прежде чем испустить последний и такой желанный вздох. Метатель ножей поворачивается к залу – к нам, единственным зрителям. Широкая улыбка обнажает ровные окровавленные зубы, напоминающие идеально сложенные красные кирпичи. Расправив руки, он кланяется. Топор в рёбрах забирает остатки сил, и артист падает вперёд. Козлиная маска слетает и обнажает лысую голову – влажную, скользкую, облепленную розовыми ошмётками и ужасно похожую на голову новорождённого, выскользнувшего из утробы.
– Все наши стремления так или иначе приводят к смерти, Зои. Эта истина не повергает тебя в печаль? – спрашивает поцелованный адом клоун.
– Я не боюсь смерти, а потому меня ничто не вгонит в печаль.
– Смерти боятся те, кому есть что терять и те, кто верит в боль.
– В боль? – не понимаю я.
– Смерть забирает душу, причиняя боль её любимым и близким. Раз уж тебя ничто не пугает, у тебя их нет.
– Дело не в близких и моих собственных потерях. Важно только то, что я чувствую. И чувствую ли вообще.
– Значит, в тебе нет ни страха, ни боли?
– Будь у меня две эти слабости... я бы здесь не сидела. А что до чувств... На данный момент меня переполняет лишь восторг!
Снова темнота. По всей видимости, она будет охватывать цирковой шатёр после каждого выступления.
Я делаю глоток сидра и предлагаю хлебнуть Хэллу. В этот раз он не отказывается, и теперь мы делим напиток между собой.
На гигантскую пепельно-серую сеть, представляющую паутину, томительно взбирается девушка в чёрном топе, наколенниках и махровых шортах. Голову её венчает стеклянная чёрная корона со зловещими клыкообразными зубцами и редкими красными пятнами.
Вслед за ней, ведомый инстинктом, ползёт самец-паук – низкий тощий мужчина в чёрно-золотистом плаще. Его взгляд решительный, но каждое движение пронизано напряжением и осторожностью.
Паучьи струны, словно вены, обильно заполняются кровавой жидкостью, липкой и тягучей, как древесная смола. Девушка перебирает пальцами мокрые канаты, выполняет незамысловатые трюки, подавая положительные сигналы. Паук подбирается всё ближе. Бессловесный диалог. Громкое тиканье часов заполняет пространство.
Мужчина слишком порывисто и нетерпеливо вытягивает руки, чтобы начать бесстыдно исследовать женские изгибы. Девушка, несмотря на такую дерзость, охотно поддаётся, повторяя его действия. Она захватывает партнёра в свои объятия, в сумасшедшем порыве задирает голову, и в музыке тут же раздаются сладострастные стоны. Затем она кусает мужчину в шею, бьёт кулаками по его голове, и тот срывается вниз. Под ним растекается красная лужа.
Самка оплодотворилась, вкусила плоть жертвы и избавилась от неё, как от ненужного балласта. Паучиха скользит по сплетению, как по маслу, бьётся в конвульсиях, но до последнего держится на плаву. Она извивается, как червяк, пробираясь между плотно переплетёнными нитями, запутываясь в них, точно ожидая свою смерть. Губы жадно всасывают склизкий яд.
Эта смерть оказывается менее зрелищной: тело обмякает, повисая на густой сети безжизненной массой, а корона, выдержавшая танец и жаркое соитие, съезжает и разбивается, как бутылка вина.
– Ну а теперь лёгкая эротика. Без неё нам никуда, – говорит Хэлл.
Когда свет зажигается, я натыкаюсь на его мутный, жутковатый взгляд, в упор направленный мне в глаза. Он словно бы нашёл их в полной темноте, контролировал и считывал реакцию на раздражители.
И вдруг он широко оскаливается... Эта эмоция душит возникшее в моём сердце напряжение.
– Пытаешься запугать меня?
– Давно, Зои.
На деревянном помосте вспыхивает проекция в виде пляшущих языков пламени. Из полутени, притягивая к себе янтарные лучи софитов, выходит женская фигура, рассекая плотные клубы дыма своими пышными веерами из чёрных и фиолетовых перьев. Её тело обтянуто корсетом, сияющим как переспелая слива, покрытая каплями дождя. Чёрная вуаль с кружевными паутинками затеняет уродливые бездонные глаза, кровавые потёки на щеках и широкую улыбку с гнилыми зубами. На голове покоится миниатюрная шляпка с младенческим беззубым черепом. Плечи обрамляет мохнатое боа, украшенное тканевыми паучками. Полупрозрачная длинная юбка игриво скрывает блеск стройных ног и рисунок кружевных чулок. Её перчатки из жёсткого бархата продолжаются изогнутыми острыми когтями, обклеенными кроваво-чёрными стразами.
Танцовщица плывёт по сцене, одним веером прикрывая половину лица, а другим пряча бёдра. Она резко раскидывает руки, перья беспокойно вздрагивают и медленно оседают на пол, словно бы ничего не весят.
Теперь всё моё внимание сосредоточено на боа, исследующем её костюм. Изящно, затем неожиданно резво... Пришитые паучки неустанно дёргают своими лапками, как в предсмертной агонии.
Музыка звучит рваная, напряжённая, загробная... Не предназначенная для человеческих ушей. Где эротика и страсть? Соблазнение есть лишь в движениях артистки, но остальное лишь отталкивает, будто предупреждая: вкуси меня и отравишься так, что годы будешь корчиться от боли и сожалеть, что попробовал.
Девушка свободна от боа, следом падает юбка. Этот танец, каждое движение, каждый взгляд бездонных глаз и жгучая смердящая улыбка призывают к смерти. Манящая сладость, тихий стон гитары, скрип дерева и звук рассекающейся плоти.
Гнилые зубы вонзаются в руку, стягивая сначала одну перчатку, а затем другую.
Хищнические когти одним движением раскрывают сливовый корсет, обнажая упругую грудь с кожаными пэстисами.
– Ты бы хотела быть на её месте, Зои? Я бы взглянул на тебя в таком образе, – отвлекает меня Хэлл.
– Чересчур дерзко.
– Ну ты чего? Это всего лишь представление...
– Я о твоей прямоте. Это чересчур дерзко.
– Ха-ха-ха-ха-ха!
Я наклоняюсь, чтобы поставить пустую кружку от сидра между нашими сиденьями, не отводя от клоуна взгляда. Чего он ожидал? Что я завистливо соглашусь с его фантазией? Буду отрицать тайное желание? Или ему хотелось увидеть, как я осажу его?
Я убираю руку с тёплой кружки, согретой моими ладонями, и перемещаю её на лодыжку Хэлла. Невесомо и с нежностью поднимаюсь выше, касаюсь острого колена, затем напряжённого бедра. Останавливаться так не хочется, как и следить за выступлением. Этот роковой проказливый клоун распаляет во мне что-то девственно неизведанное, всю жизнь тихо прятавшееся в глубине души.
– Быть кем-то другим порой бывает интересно и даже полезно, – наконец отвечаю я.
Мы друг другу любезно улыбаемся и синхронно отворачиваемся к сцене. Я не перестаю теребить пальцами и щипать складки его коричневых штанов. Пусть думает, что это вожделение. Пусть поймёт, что я тоже умею хитрить и ломать.
Артистка на сцене почти целиком обнажена. Видно лишь её размытый, вертящийся как юла, силуэт. Один из вееров она подбрасывает вверх, затем расправляет руки и запрокидывает голову.
В обнажённую бледную кожу вонзаются лучики прожекторов. И вместе с ними тоненькую шею разрывают ножички, всё время прятавшиеся в веере.
Музыка затихает, и со сцены доносится бульканье. Груз падает на пол, продолжая сжимать второй веер, словно он проводник, который при сильном желании достанет её из холода и вернёт в мир живых и тёплых.
– Как отыгрывает! Всегда под впечатлением! – звучит голос Хэлла.
– Она играла дух мёртвой ведьмы, увлёкшейся бурлеском. Танцевала до изнеможения, жертвуя своими остатками ради спасения кого-то близкого. Ушла гордо, в кульминации танца.
– Волшебная мысль! – Рука клоуна накрывает мою на его колене. – Ты жертвовала собой ради других?
– Другими ради себя.
В наш мрачный диалог вклинивается стук каблуков. Мужчина в одних только дырявых чёрных туфлях пританцовывает и ловко жонглирует двумя огненными факелами.
– Где его...
– Одежда? – Хэлл посмеивается. – Её съел огонь.
Рёв гитары и глухие удары барабанов сотрясают воздух. Языки пламени отбрасывают замысловатые узоры на пустые ряды кресел и чёрно-оранжевое полотнище шатра.
Мужчина быстрым движением засовывает себе в рот горящий факел и тот гаснет, выпуская вихри дыма. Улыбка. Ничего не происходит! Он жив, он в порядке. Второй факел отправляется вслед за первым. На глазах актёра выступают слёзы, губы мгновенно краснеют и распухают, по коже скатывается пот, смешиваясь с копотью.
Шатаясь от боли, он снова поджигает факелы и продолжает жонглировать. Огонь с факела стекает на деревянный поддон и тот разом вспыхивает. Пламя взмывает вверх красным столбом, поглощая мужчину и сжигая всю его наготу. Туфли плавятся первыми. Крик выходит рваным и захлёбывающимся, словно его выдирают из груди по частям...
Моя кожа покрывается мурашками, а пальцы тянутся к потрескавшимся губам. Я не могу отвести взгляд от дотлевающих остатков жертвы и деревянных досок.
Занавес опускается на дымящую сцену. Проходит некоторое время, и он снова поднимается. На арене установлен новый поддон, чистый, почти белоснежный. Лишь тошнотворный, липнущий к горлу запах напоминает, что недавно здесь шипело человеческое мясо.
– Час настал, последний акт! Мой выход, а я почти что иссяк. Зои касалась, Зои игралась и заманила в свою паутину. Ах, как я глуп, ах как я туп, будто бы мерзкий, прохладненький труп! Занавес дрожит, и сцена зовёт, они шепчут: финал – вас никто не спасёт. Клянись, что не сбежишь, досмотришь, закричишь, что будешь последней, кто выйдет на сцену.
– Я выхожу, зверя бужу, секрет раскрываю, из ямы вылезаю. Зои не та, кто поддастся в финале, Хэлл проиграет, утонет в печали.
Клоун театрально прикрывает рот руками и издаёт громкое оханье.
– Ох, как же хороша твоя замкнутая душа! – Голос клоуна угасает, растекаясь по чернеющим уголкам шатра.
Я зажмуриваюсь, когда ослепительные ангельские софиты концентрируются на хрупкой фигурке. Белое, грязное платьице, нездоровая худоба, торчащие из-под кожи кости и милые слёзы на впалых щеках. Худые ножки ступают по дереву. Готова поклясться, что это её голые ступни стучат, как маленькие молоточки. Редкие мертвенно-бледные волосы торчат, как сосновые иголки под снегом. На голове виднеются залысины и красноватые точки. Она пугающе красивая, обворожительная и притягательная. Кукольные губки раскрываются, впуская в рот капельки пыльных слёз.
Как только девочка подходит к краю сцены, я замечаю, что к её плечам и кистям привязаны верёвки. Они оттягивают её назад. Руки двигаются как деревяшки, но, несмотря на это, она пластичная и необычайно воздушная. Кукловод поднимает девочку в воздух. Она складывает руки в замок и, как балерина, с усилием вытягивает хрупкие ноги. Её бросает из стороны в сторону, ноги скользят по сцене, касаясь пола лишь кончиками пальцев.
«Спаси меня. Прошу, умоляю. Не оставляй», – читается в её глазах, направленных на меня.
Я подскакиваю с места.
Внутри кто-то есть. Кто-то, в ком живёт надежда. Только её взгляд среди других артистов смог меня впечатлить. В нём нет игры и притворства, лишь бесконечное страдание и мольба. Ей не перекрыли дыхание, чтобы борьба выглядела крайне ужасающей.
– Хэлл, она дышит! – негромко говорю я, предполагая, что он точно меня слышит и понимает.
Бездвижные пальчики, управляемые кукловодом, притрагиваются к лицу, вытирая слёзы. Куколка, как червяк, скрючивается в безудержных рыданиях.
Это так печально, так трагично! И невероятно красиво...
Верёвка затягивается на её шее и рывком поднимает вверх. Хрупкие ноги судорожно трясутся, а руки пытаются дотянутся до петли, беспощадно высасывающей её жизнь. Умелые пальцы кукловода держат их на расстоянии. Она похожа на роскошную хрустальную люстру, мерцающую в свете ламп.
– Помоги... – читаю по её губам. – Убей... его.
Голова отлетает от тела и падает с глухим стуком. Кровь заливает белоснежное платье. Девочка спускается, как ангел – кровожадный ангел, отрезавший собственную голову.
Она ложится на пол, принимая позу спящей кошки. К ней летит зубастая тыква с козлиными рогами и останавливается у кровавой шеи.
Настал час нового шоу.
Весёлая, но в то же время мрачная музыка вызывает на сцену клоуна. Хэлла.
Он отплясывает в своих забавных туфельках; хохот его закрадывается в каждый закоулок таинственного карнавала и медленно растекается по моему телу, как согревающий сладкий мёд. Я поднимаюсь с места, желая последовать к нему, однако Хэлл отрицательно покачивает пальцем. «Не сейчас».
Покорно сажусь на место. Финал будет таким, каким он хочет его видеть. По крайней мере на этом этапе.
Он настолько разгорячён пляской, что уже даже меня не замечает, не замечает ничего, кроме собственного наслаждения! Даже под слоем белой краски видно его красные щёки, принявшие, скорее всего, цвет его медных волос. Как же хочется присоединиться!
Хэлл снимает шляпку с черепом и бросает в зал. Она, как магнит, падает мне в руки. Я приникаю к ней губами, желая ощутить приятный бархат, и вдыхаю въевшийся в ткань запах крови, осенних мокрых листьев и гнилья.
Пиджак прыгает будто сам по себе, уже не по повелению клоуна. Хэлл, поцелованный адом, не контролирует себя, потерявшись в безумном танце Самайна. Ему нравится эта самозабвенность, эти непередаваемые чувства, этот пыл и жар. Его удовлетворяет мой внимательный и оценивающий взгляд. Он хотел, чтобы я ему принадлежала... Я же хочу, чтобы он стал моим.
Конец!
Музыка замолкает, а Хэлл кланяется. Я его больше не вижу, но слышу выверенный, почти хищный перестук шагов. Клоун подкрадывается ко мне и проговаривает прямо в ухо:
– Следуй за мной, за моим голосом, и не упадёшь. Настала пора сыграть свою роль.
Он снова ведёт меня во тьму.
– Почему ты остался... «жив»? – спрашиваю я.
– Я изворотлив и гениален. Милая Зои, прикрой-ка глаза.
Я слушаюсь, и мы продолжаем идти. Чувствую, как он выравнивает моё положение. Сквозь веки пробивается ядовито-красное, как кожа демона, сияние.
– Открывай.
Передо мной зеркало. Круглое, как глазное яблоко, с чёрной узорчатой каймой.
– Погляди-ка! Что ты видишь? – спрашивает Хэлл, не попадая в отражение.
– Себя.
– Понимаю, морок всё портит, но приглядись. Тш-ш, поворачиваться нельзя.
Я прищуриваюсь, смотрю через плечо – туда, куда свет едва проникает. И вижу кучу изуродованных, синих и окровавленных тел артистов. Скоро они начнут разлагаться и невыносимо вонять!
Вопреки приказу я поворачиваюсь, и по моей щеке скатывается одинокая слеза. Подхожу к трупам. С моего сиденья их не было видно, но всё это время они были здесь – свежие, ещё тёплые, но со стоячими сердцами. На самой верхушке пирамиды лежит хрупкая марионетка.
– Сладость или гадость? – спрашивает Хэлл.
– Гадость и есть сладость, – категорично отвечаю я и понимаю: «Я больше не зритель».
– Ты напугана?
– Напугана? Неужели ты не понял? Хэлл, я впечатлена. Мне никогда не доводилось видеть столь... безупречных представлений.
– Но ведь эти люди...
– Первый номер. Я слышала, как хрустнули их шеи. Музыка заглушала, но я слышала этот звук. И он был слаще сахарной ваты, слаще того чудесного сидра и приторного леденца, которые продают на твоём карнавале. Я вкушала запах крови с начала представления и упивалась им до самого финала.
Хэлл становится вплотную. Его грудь прижимается к моему плечу, и я чувствую исходящую от неё лёгкую вибрацию, когда он заговаривает низким, серьёзным голосом.
– Когда люди приходят сюда и пьют моё зелье, они теряют себя, смотрят шоу «Самайн» и загораются желанием стать исполнителями. Они не подвластны себе и почти добровольно идут на смерть. Они слишком много чувствуют, поэтому поддаются. Что же испытываешь ты, моя Зои? За все сто с лишним лет, что я странствую по миру, ты единственная не подчинилась мне.
Я смотрю на Хэлла, на его унылую клоунскую мордашку, и с трудом сдерживаю издевательский смех.
– Ты знал, что я актриса кино, искал меня. Не-е-ет, выжидал, зная, каким путём я возвращаюсь домой. Меня нелегко обвести вокруг пальца. Известно ли тебе было, сколько жизней я разрушила, чтобы подняться так высоко?
– Нет, этого я не знал, как и не чувствовал твоей... хладнокровной отстранённости. Ты всегда улыбалась, была жизнерадостной и с любовью приветствовала своих дорогих коллег. Отличная, на первый взгляд, жертва. Я не смог прочесть тебя, потому что ты именно разрушала жизни, а не отнимала.
– Я хочу отнимать жизни и всегда хотела! Хочу питаться страданием! Хэлл, я хочу занять твоё место.
Удивление и ужас смешались на его лице.
– Нет, это я создатель, и это моё место!
Я хочу вспылить, вцепиться в клоуна и уничтожить его, но не сейчас. Мне ничего неизвестно о его магии, карнавале и о нём самом. Нужно вкусить, познать его искусство и стать мастером. Я поразвлекаюсь с Хэллом, и, если не привяжусь к нашей рутине, избавлюсь от него, чтобы править одной.
– Тогда позволь стоять рядом. Позволь утонуть в этом безумии и хоть что-то почувствовать!
Хэлл будто погрустнел. Он бережно прикасается к моему лицу, гладит щеку, опускается к шее. Сдавливает. Я улыбаюсь, провоцирую. Он знает, что я не боюсь смерти. Напротив, я жажду познакомиться к ней.
– Не могу! – рявкает он, притягивает меня к себе и грубо целует своими красными губами.
Наш гаденький союз обречён... Я вцепляюсь в рыжие волосы Хэлла и одёргиваю так, что он резко сквозь зубы втягивает воздух.
– Хочешь получить меня – сделай бессмертной убийцей. Раскрась, приодень и дай задание, и тогда я подумаю, стоит ли после купания в крови стирать ради тебя колени.
Он не умел быть мягким и потому похитил моё медленное бьющееся сердце своей беспощадной магией. Его жёсткость резала, как лезвие, пронзала, как острый клык, принося болезненное удовольствие, извращённое, если угодно. В нём, как в самом дьяволе, кипели ярость и безумие. Он думал, что властвует надо мной, но это я выбирала направление ветра.
В тот сумасшедший день он разрисовал одну половину моего лица, чтобы у меня было на что опираться, когда я буду закрашивать вторую.
Закончив, мы вышли наружу, и нас встретил счастливый карнавал. Сотни уличных продавцов и зазывал восхищались по повелению моего клоуна, сверкали салюты, гремела музыка с каждого уголка. Под смех, аплодисменты и чёрные конфетти меня провожали в личный шатёр Хэлла, принимая за свою.
Я одета в один из костюмов моего партнёра – поцелованного адом клоуна.
Чёрный пиджак, серо-бурые штаны с подранными концами и туфельки с закрученным носом. На моей шляпке свой символ – два глаза, которые я забрала в тот сумасшедший день у марионетки. Скоро они вместе с моими будут вглядываться в души будущих жертв.
Меня зовут Визави. И я клоунесса.
Напротив меня, в зеркале, стояла она – моя истинность. Я уверенно посмотрела ей в глаза и заботливо приласкала, как своё дитя. Нельзя было скрывать такой потенциал. За возможность проявить свою силу и вкусить запретный плод я благодарила Хэлла, но лишь мысленно, решив, что он не заслужил этого знать.
Общество окончательно увязло в праведности, лишило нас права убивать, так и не поняв, что для некоторых это единственный способ стать свободным. Мы ведь так часто кричим об уюте, тепле и спокойствии... Мой же покой в чужих стенаниях!
Прошёл ровно год с той ночи.
Городок, в который мы прибыли, почти безлюдный, но здесь есть небольшой обветшалый культурный центр, в котором каждое воскресенье добродушные жители ставят забавные спектакли. Я смотрела их на протяжении трёх месяцев, выискивая того, кому 30 октября дам пригласительный билет на карнавал.
Маска на моём лице защищает грим, который я нанесла в надежде, что дождя не будет.
Спектакль окончен. Я жду у входа в культурный центр, изображая уставшего работника, которого в такую мрачную погоду заставили торчать на улице.
Он выходит – моя цель. Хэлл советовал действовать так же, как он.
– Позвольте украсть минутку вашего времени, сэр! – выкрикиваю я.
Он живёт сценой – это видно по его светящимся глазам и широкой улыбке.
– Только если вы обещаете быть быстрой... О, какой у вас необычный образ! Не хотите к нам работать?
– Спасибо, но я уже, как видите, занята. Приглашаю вас на наш ежегодный карнавал. Аттракционы, сладости, цирковое шоу «Самайн», колдовство и зубастые тыквы! Это будет феерично и... слегка реалистично.
Протягиваю влажный билет.
– Как заманчиво. Это завтра? Ух ты, прямо всю ночь ваш карнавал будет? Я могу позвать коллег?
– Как только я раздам им билеты, – обещаю я.
Нет, конечно, я не буду опрометчиво раскидываться нашими билетами. Да и у меня на эту вылазку он всего лишь один. Не зря же я тщательно выискивала подходящую, податливую жертву, готовую к любым авантюрам, лишь бы развлечься.
– Вы передвижной карнавал? Ездите каждый год в малонаселённые города?
– Верно. Здесь у вас неподалёку есть лес, прямо за ним огромное поле с нашей площадкой. Поймёте, куда заходить, когда увидите железную вывеску «CARNIVAL».
Я не оборачиваюсь, но даже так чувствую, что он рядом – наблюдает, контролирует, чтобы моя первая охота прошла гладко. Пусть думает, что у меня нет амбиций насчёт его великолепного карнавала, пусть думает, что я его ученица и верная соратница. Стоит мне раскопать все тайники, Хэлл отправится в ад, а я буду править.
– Благодарю, я обязательно... обязательно буду. Скука смертная это – каждую неделю играть одни и те же спектакли. Вдохновлюсь и поставлю нашим ребятам что-то экстраординарное. Это ж надо было придумать – хэллоуинский карнавал в ночь с 31 октября на 1 ноября.
Как же он утомителен... Его придётся убить в самом первом номере шоу в следующем году. Договорюсь с Хэллом, он точно поймёт.
– А как ваше имя?
– Визави.
Дождь усиливается, гулко барабаня по железной крыше и стекая с карниза.
Глаза артиста встречаются с теми, что на моей шляпке. Любой, кто осмелится посмотреть в них, умрёт на цирковом шоу «Самайн». Я замечаю, как по лицу мужчины пробегает осторожность, а затем сменяется нервным смешком. Это всего лишь Хэллоуин, он придёт.