Глава 2
========== Глава 2 ==========
Их и вправду можно назвать бесстрашными, может отчаянными и немного сумасшедшими, раз осмелились подойти к воротам крепости. Дозорные не ошиблись — отряд насчитывал не более двух десятков альф и омег, пахнущих непривычно ярко и незнакомо. Но среди общего аромата дыма от костра, Сокджин явно различает совсем другой — древесный, густой и терпкий феромон альфы.
Обладатель столь притягательного аромата стоит впереди всех остальных — восседает на крепком и крупном коне незнакомой масти. Его длинные белые волосы были схвачены ремешком на затылке и струились по широкой спине. Вся его фигура излучала мощь и превосходство, и феромоны альфы были явно сильнее, чем у остальных.
Всадники стояли на расстоянии у ворот, не шелохнувшись и не говоря ничего. Даже их мощные кони стояли столь смирно, что амазонкам, смотревшим на них с крепостной стены, казалось — уж не духи ли степные вышли из сумерек? Но отчаянно лающие собаки доказывали, что перед ними живые люди.
Амазонки разглядывали их долго, разгорячённые хмельной саной и весельем; блестящими от азарта глазами смотрели на альф, выкрикивая непристойные комплименты мужских достоинств. А самые отчаянные открыто приглашали понравившихся альф в Дом Сороки. Юный омега, уходивший в дозор по степи и заприметивший для себя рыжеволосого и высокого скифа, чуть пьяный и разгорячённый, сразу объявил, что этот альфа только для него, вызывая смех и свист своих собратьев.
— На них нет оружия, мой царь, — шепчет Сухо, наклонившись к уху Сокджина.
— Возможно мы его просто не видим, — Сокджин глаз не спускает с беловолосого альфы, чувствуя, что и его разглядывают в ответ.
Правитель тоже стоит на крепостной стене, смотря на чужеземцев сверху вниз. Амазонки хоть и вели себя раскованно, и порой даже вызывающе, явившись перед скифами почти обнажёнными и сверкая своими обольстительными бёдрами в лучах закатного солнца, но за их спинами, возле бойниц, стояли лучники, готовые перебить весь чужеземный отряд за мгновения. Это одна из тактик амазонок — одни отвлекают, притворяясь беспечными, а другие стоят наготове воспользоваться замешательством противника. Хотя каждый из них понимал, что кучка альф и омег, какими бы сильными они ни были, не будут атаковать многотысячное войско крепости.
— Открыть ворота. Выйдем к нашим гостям, да и спросим у них, что забыли они в краях амазонок — Сокджин командует коротко, сам спускаясь со стены.
Даже когда ворота скрипнули и раскрылись, выпуская всадников из крепости, чужеземцы не сдвинулись с места. Это удивляло Сокджина. Любопытство всё больше брало над ним верх, и до зуда в теле хотелось рассмотреть лицо беловолосого альфы с древесным ароматом. До него оставалось с десяток шагов, когда один из воинов амазонок выскакивает вперёд, крича громко:
— Склоните головы, чужеземцы! Перед вами правитель крепости амазонок!
Но даже и тогда скифы не шелохнулись, смотрели светлыми глазами уверенно, держа своих коней под уздцы. Наконец, беловолосый медленно поднимает руку, а после и спешивается. Остальные следуют его примеру.
— Хайра, правителю храбрых и прекрасных амазонок, — альфа склоняет голову, опустив глаза, проявляя покорность и уважение.
От его голоса по телу омеги бегут мурашки, и юноша неосознанно жмурится, позволяя странной неге растечься в крови.
— Моё имя Намджун, — а Сокджину кажется, что начинает задыхаться — имя альфы приводит его в непонятный восторг. — Мы пришли с миром...
— А оружие под одеждой прячете? — доносится насмешливое со стен крепости, подхваченное общим хохотом амазонок.
— Под нашим одеянием нет оружия, — спокойным глубоким голосом продолжает альфа, поднимая ладони до уровня своей крепкой груди. Он глаз не спускает с молодого царя, чуть потемневшим взглядом смотря на его опущенные чёрные ресницы и блуждающую лёгкую улыбку на алых губах. — Если не верите нам, мы можем снять одежду.
Свист и улюлюканье проносятся в сумрачном воздухе, омеги приходят в восторг от такого предложения чужеземного мужчины. Среди этого возбуждённого галдёжа и свиста Сокджин медленно подъезжает к высокому беловолосому альфе. Сухо смотрит настороженно — то на царя, то на скифа в ожидании подвоха.
На омеге практически ничего нет из одежды, лишь набедренная повязка и меховая накидка на голые плечи, когда-то подаренная Сухо. И впору бы альфе голодными глазами пройтись по обнажённому телу омеги, невольно раскрытому для него, но он смотрит тому прямо в глаза.
Сокджин так близко, что перед взором альфы крепкие ноги, согнутые в коленях, обольстительные бёдра, тонкая талия, подпоясанная мечом, прямая спина, укрытая накидкой и обнажённые плечи, а Намджун видит только глаза, перед сиянием которых все звёзды мира меркнут.
— Проезжайте к Дому Сороки, — Сокджин своего голоса не слышит, видя, как потемнел взгляд альфы. Сердце омеги дрожит и бьётся, как никогда в жизни, и он молится великой богине, чтобы смущение его осталось незамеченным. — Нынче праздник в крепости в честь нашей великой богини, — юноша всё же смотрит в глаза чужеземцу, вновь подвергая своё сердце опасности быть пленённым этим альфой. — Мои воины разгорячены хмелем и присутствием альф, не откажите им в ласке.
— Хайра, богине воинственных амазонок. Да достигнут Её чертогов ваши молитвы, — Сокджин снова вскидывает взгляд, на этот раз полный изумления — чужеземный воин проявил почтение великой богине, но услышав следующие слова мужчины, вновь пылает и горит от чувственного трепета. — И ласки прекрасных амазонок будут желанны для нас, так же как и твоё гостеприимство, правитель.
— Ночь проведёте у стен крепости, — выдыхает юноша, чувствуя рой мурашек на коже, — а утром будут переговоры.
— Ты не придёшь к гостевым домам? — Намджун спросил так поспешно, с неприкрытым разочарованием в голосе, что омега усмехнулся тихо.
— Моё имя Сокджин, — взгляд омеги вновь обретает былую надменность и мягкость. — Сегодня правитель крепости не принимает альф в Доме Сороки.
Он разворачивает коня, видя настороженное лицо Сухо.
— Выдохни, мой друг. Мы возвращаемся в крепость.
— Не к добру они, мой царь, — Сухо всё не унимался. — Почему скифы пришли именно в тот момент, когда у нас появилось железо? Они следили за нами, и сейчас, видимо, пытаются узнать о сером камне...
— Даже если и узнают, они не смогут его переплавить, ибо не знают тайны, дарованной нам нашей великой богиней. Тебя не должно это сейчас волновать. Лучше обрати своё внимание на того альфу, что глаз с тебя не спускает.
Сухо краснеет в тот же миг, бегло оглядываясь, и лишь сейчас замечает сероглазого альфу, отъезжающего от крепости. Тот смотрит на него сияющим взглядом, не скрывая своего интереса к омеге. Юноша стремительно отворачивается, словно его застали за чем-то неприличным.
— Что? Разве не приглянулся тебе альфа? — Сокджин беззлобно насмехается над юношей, хоть у самого колени всё ещё дрожат от аромата беловолосого альфы.
— Я... я ещё не был... в Доме Сороки... никогда, — тихо шепчет Сухо, опустив взгляд.
— То есть... ты никогда не принимал у себя альфу? — Сокджин получает в ответ утвердительный кивок. — Значит, чинтов в бою истреблял, а с альфой не был? — снова согласный кивок и пылающие щёки.
— Ты можешь исправить это сегодня.
— Позволь нынче вечером провести возле тебя, мой царь, — поспешно выпаливает юноша, снова слыша тихую усмешку Сокджина.
Они вернулись за стены крепости и пожелали провести полночи в кузнице, по многу раз пересматривая чертежи в свитках и совершенствуя горн. Хмель от саны давно испарился, да только хмель от беловолосого альфы опутал мысли и тело молодого царя, и думы о Намджуне всё не покидали его. В который раз глаза омеги пробегали по символам давно исчезнувшего с лица земли народа, а он только скуластое лицо альфы перед собой видит. О, Сокджин позволил себе рассмотреть мужчину вдоволь, и теперь только эти чёрные глаза, в которых сияли совсем незнакомые омеге нежность и желание, начинают затмевать весь остальной мир.
— Мой царь, — слова старого мастера-кузнеца отвлекают молодого омегу от дум. — Хочу показать вам кое-что. Взгляните сюда.
Сокджин сбрасывает накидку, вновь оказываясь близко к пылающему очагу. Сухо поспешно убирает его длинные волосы, ворча с беспечности царя, закрепляет тёмные пряди на затылке, и глаза всех троих теперь устремлены на глиняный горшок, в котором расплавленное железо плещется холодным лунным светом. Кузнец осторожно ставит его перед горном, и поднимает руку, словно приказывает замереть. Он отсчитывает мгновения, а после щипцами подхватывает тонкую плёнку с горячей металлической поверхности. Железо быстро разливается по формам, а снятая плёнка застывает.
— Этот металл совсем отличен от железа, мой царь. Он невероятно гибок и твёрд одновременно, но не так как медь или бронза, по свойствам он превосходит их. Это сталь, мой царь!
Сокджин смотрит неверующе и в то же время восторженно:
— Значит ли это, что мы... получили новый сплав?
— Да, мой царь, — с довольной улыбкой кивает старый кузнец. — Древесный уголь под давлением воздуха из «дыхания Тлепша» выделяет большой жар, что смешиваясь с расплавленным серым камнем даёт новый вид металла — сталь. Я не знаю, каким будет оружие из него, но мы найдём ему применение.
— Это истинный дар богини! И что это, если не Её благословение?! Хайра, великой богине!
— Хайра!..
Сухо смотрит на диковинную тонкую пузырчатую пластину, сравнивая её с ночным небом у них над головами — кусок чёрного металла с серебристыми вкраплениями, и не понимает пока, чему так радуются молодой царь и старый кузнец.
— Чужеземный отряд сейчас близко к нашей крепости, они могут подослать лазутчика. Сокджин, повремени с этим новым даром богини, прошу.
— Мой друг, не стоит волноваться, но я рад, что ты столь проницателен и думаешь наперёд. О стали никто не узнает, мастер позаботится об этом. А теперь мы позволим себе отдохнуть, рассвет не за горами.
*
Сокджин смотрит в темноту над собой; ему захотелось заночевать под открытым небом — расстелил тёплый войлок и завернулся в него, находя его мягкость самым желанным. На миг проскальзывает мысль, что руки беловолосого альфы всё же желаннее.
— Сухо? — тихо зовёт он юношу, что улёгся рядом. — Ты спишь? — Сокджин не особо хотел тревожить друга, но так он отвлекался от мыслей о чужеземном альфе.
— Нет, мой царь...
— Я же просил?..
Сухо выдыхает немного устало, плотнее кутаясь в войлок:
— Нет, Сокджин, я не сплю.
— О чём думаешь?
Молчание длится несколько мгновений, а потом чуть задушенный голос признаётся:
— Мне немного страшно, Сокджин.
— И чего же ты боишься? Поведай мне.
— Я боюсь будущего. Боюсь того, что случится, — Сокджин молчит, даёт понять, что слушает внимательно. — Со дня смерти твоего родителя прошло лишь десять лун, а уже столько всего происходит. И это только в несколько дней твоего царствования. И я боюсь, сколько же всего ты со своей волей и решительностью сможешь совершить. Боги не любят сильных людей. Боги завистливы и коварны, а ещё они умеют мстить.
— Великая Сатаней-гуащэ будет со мной. Она матерь всех и вся, сильнее всего, а мы, её дети, должны быть подобны ей, — голос молодого правителя звучал тихо, но даже так Сухо чувствовал непоколебимую волю и силу.
— Знаю, мне тебя не переубедить, — отвечает он устало, — но твой покойный родитель сделал меня твоим «покровителем», значит так тому и быть. Просто помни, Сокджин, боги на небе, среди звёзд, солнца и луны, и они следят за нами. Мы смертны, они — нет.
— Боги как звёзды: они недостижимы, но по ним мы определяем свой путь, а свой я уже выбрал, и не сверну с него. Но это не значит, что я хочу пройти его один. Моим желаем было иметь друга рядом с собой.
— Твоё желание уже сбылось, мой царь, — Сокджин чувствует улыбку в тихом голосе юноши, и сам невольно улыбается в темноте.
Более они не сказали ни слова, заснув уже глубокой ночью, убаюканные теплотой войлока и мягким светом луны. Слова юного омеги для Сокджина не значили ничего — в сердце молодого царя нет страха, в нём лишь решимость и воля, сила и величие. А ещё в нём слишком много гордыни. Уж от какого из родителей молодой правитель получил в наследство сей порок знают только боги... Знают, и молчат. Сухо был прав — боги умеют мстить, а за самолюбие и высокомерие особенно, и не всегда самому́ гордецу, а тому, кем он дорожит более всего.
*
Солнце поутру какое-то игривое, искрящееся, ласково и лениво проводит по земле своими золотыми лучами, как совсем изнурённый, но невероятно довольный прошедшей страстной ночью омега, медленно проводящий рукой по крепкой груди любовника. В Доме Сороки нынче ночью было шумно и жарко. Каждый из глиняных домиков, крытых соломенной крышей, укрыл за своими стенами пару — альфу и омегу, которых свела сама богиня Сатаней. Ею же и завещано — содержать «дома свиданий» за стенами крепости, для утех любовных, чтобы тело было лёгким, а сердце радостным от соития и ласки. И конечно же для продолжения рода, чтобы омеги рождали на свет сильное и крепкое потомство, для процветания племени амазонок во все времена.
Прозрачный туман стелится над глубокой речкой, что протекает в южной стороне от крепостной стены. Амазонки использовали её пологий каменистый берег для купания, и тут можно было заметить глиняные горшочки с густым пахучим жиром вперемешку с белой золой. Ещё далёкие предки воинственных омег использовали такое масло для очищения тела и волос, а последующие поколения совершенствовали его, добавляя отвары трав и цветов.
Сокджин черпает ладонью густое масло в горшке, медленно подходя к воде. Накидку и набедренную повязку он оставил на берегу. Пышная ветвь ивового деревца служит для него опорой, когда он входит в реку, удивительно тёплую в этот утренний час. Длинная коса распущена, Сокджин хочет намылить волосы, очистить от дыма и копоти горна, и потому входит в воду по пояс. В детстве он тоже купался здесь, жрецы и наставники приводили его сюда, и несколько раз приходил с ним его покойный родитель. Он помнит его улыбающееся лицо и длинные тёмные волосы, его мягкий голос и строгий взгляд. Все вокруг говорили сколь похожи папа и сын, и маленький Сокджин радовался этому, как лучшему подарку. Но это было всё о чём помнил омега. В остальном он не знал своего родителя. Не знал, каким он был правителем, каким был воином и другом, как звучал его голос в песне или в гневе, как горели его глаза в бою, ибо на пальцах можно было пересчитать сколько раз папа и сын виделись друг с другом. На миг в сознании проскальзывает мысль, что и ему когда-нибудь придётся отдать жрецам богини своего сына. В тот миг эта мысль не вызвала у него сожаления или страха. Он сам вырос в храме, и не смог бы назвать жизнь в нём худшей.
Громкий всплеск воды разбивает воспоминания юноши, заставляя вскинуть любопытный взгляд. Вмиг сердце забилось в груди с силой, что пальцы, выжимающие волосы, задрожали. Из глубины реки вынырнул альфа, откинув свои длинные светлые волосы. Вода вокруг него расходилась кругами, прибиваясь о каменистый берег, и брызги от него летели во все стороны. Лишь убрав широкие ладони от лица, мужчина замечает купающегося омегу.
Намджун замер, и, кажется, биение его сердца затмевает весь прочий шум вокруг. Глаза смотрят на омегу так, словно только что сбылась его давняя мечта — увидеть юношу. Он неосознанно делает шаг под водой навстречу к нему, но опомнился, когда Сокджин, стоявший в воде по пояс, смущённо повернулся боком.
— Я... не знал, — выдыхает мужчина, лишь теперь позволяя себе жадным взглядом оглядеть фигуру омеги, приходя в невероятный трепет и восторг от белизны гладкой кожи. — Я сейчас уйду, не буду мешать.
— Альфы обычно купаются ниже течения реки, — Сокджин кидает мимолётный взгляд на обнажённого мужчину, и улыбается, видя растерянность в чёрных глазах.
Почему глаза не могут оторваться друг от друга, а сердца успокоиться? Почему чужой взгляд вызывает такое волнение в них? Возможно ли, что сама богиня свела их в этот миг, своим знамением давая понять, что они теперь связаны друг с другом? Сокджин верит своей богине, и принимает каждый Её знак. И потому он разворачивается к альфе, подставляя своё лицо и тело под горящий взор мужчины.
— Можешь воспользоваться маслом, оно очистит твою кожу и сделает волосы мягкими.
— Масло? — хриплый голос снова пускает мурашки, и Сокджин чуть ёжится довольно.
— Да, — омега вытягивает руку, раскрывая ладонь, в которой густым комком лежат остатки жира, тем самым заставляя Намджуна подойти ближе. Он медленно касается пальцев юноши, прежде чем зачерпнуть масло, и позволяет себе сжать их несильно. — На берегу ты найдёшь ещё.
— Я... Что мне с ним делать? — мужчина совсем не смотрит на белый студенистый комок, его взгляд блуждает с глаз на губы омеги и обратно.
— Размазать... по телу, — шепчет юноша, вновь сбивая дыхание от близости с мужчиной. Наверное, это его аромат заставляет омегу, словно под дурманом, протянуть руку и провести по крепкой груди, оставляя маслянистый след.
Намджун мягко обхватывает тонкое запястье, удерживая ладонь на своей груди. Тянет его медленно вниз по коже, заставляя замереть на своём гулко стучащем сердце, и накрывает своей широкой ладонью. Мужчина делится своим сердцебиением, своим волнением и желанием. Он не хочет скрывать своего чувства и своего томления по омеге. Он думал о нём всю ночь, видел его в своём сне, и сейчас, словно продолжение сна, он перед ним — прекрасный и нежный, величественный и хрупкий одновременно. И мужчина желает всем своим существом, чтобы таким его видел только он.
— Н-на волосы тоже... надо, — выдыхает Сокджин, сам смотря на бледные губы альфы.
— Поможешь мне? — голос мужчины низкий и хриплый, а ладонь такая тёплая.
— После... посещения Дома Сороки только омега, который провёл ночь с альфой, может омыть его.
— Я там не был, — звучит порывисто из уст альфы, а юноша вскидывает сияющий взгляд. Ему не скрыть искр довольства, промелькнувших в нежных глазах.
Но всё же, Сокджин отводит взгляд, и убирает с груди альфы руку из-под его широкой ладони, а сердцу приказывает замолчать.
— Иди вниз по течению. Здесь тебе нельзя быть, — Сокджин снова принимается вымывать свои волосы, показывая, что разговаривать он больше не намерен.
— Я готов вознести молитвы всем богам, за то, что дали мне эту встречу с тобой, — голос мужчины полон решимости, и в то же время сквозит нежностью. — Ибо все мои думы только о тебе, с того самого момента, как увидел.
— Не слишком ли пылкие речи для простого воина? Не забывай кто перед тобой! — Сокджин смотрит глазами своими прекрасными чуть строго, но видит лишь широкую улыбку на лице беловолосого... и замирает. Ямочки на щеках мужчины делали его невероятно притягательным, каким-то родным и тёплым. Юноша вновь неосознанно протягивает руку, касаясь одной из них:
— Ты поцелован богом солнца...
— Что?.. — улыбка ещё больше ширится на скуластом лице, и смеющиеся глаза смотрят на омегу.
— Бог солнца, он расцеловал тебя в обе щеки, — Сокджин сжимает пальцы в кулак под водой, чтобы удержать их от соблазна снова протянуть к лицу мужчины. — У нас есть поверье, — быстро поясняет юноша. — Жрецы говорят, если ребёнок рождается на заре, с первыми лучами, то солнце целует его щёку. А тебя он расцеловал в обе щеки! Я такого никогда не видел!
— А у нас говорят, если у младенца есть ямочки на щеках, то отец ребёнка испытал радость, узнав о рождении сына.
— То есть твой отец испытал великую радость? — насмешливо спрашивает омега, словно не верит его словам.
— Да, — улыбка Намджуна гаснет, и он сам невольно трогает свою щёку, после проводя по волосам. — Он был рад. Прости, что помешал тебе.
Мужчина уходит, оставив омегу с грохочущим сердцем и запутанными мыслями. Сокджин сдерживается, чтобы не оглянуться ему вслед, краем глаза замечая, как мужчина исчезает по ту сторону ивового дерева, где на берегу подбирает одежду и меч.
Уже позднее, сидя рядом со своим другом, что мягко и медленно расчёсывал его длинные волосы, омега позволяет себе подумать о том, что Намджун мог бы стать первым альфой, которого он позовёт в Дом Сороки. Эта мысль отдаётся в его теле невероятным волнением, оседающим внизу живота и пускающим мурашки по коже.
— Сухо? — он зовёт друга, пытаясь отвлечься от этих мыслей.
— Да, мой царь.
— Ты думал об альфе? То есть, думал, кого позовёшь в Дом Сороки?
— Нет, я не думал об этом. Хотя все говорят, что давно пора. Мой папа в мои годы был уже дважды родителем.
— У тебя есть брат? — живо интересуется молодой правитель.
— Был. Мой старший брат погиб в бою с чинтами, — голос юноши спокоен. Он не был близок со своими родными, как и все амазонки в крепости. Проявление родительской или братской любви и привязанности не в почёте у воинственных омег.
— Но ты всегда знал, что не один. Что у тебя есть родная кровь.
— Я никогда и не был один, мой царь. Со мной всегда мои сородичи, мои братья. А большего мне и не нужно.
Сокджин на мгновение задумался. С малых лет он мечтал о братьях, которых родил бы ещё его папа. И пусть бы они бегали на свободе в крепости, пока он жил в храме среди жрецов и наставников, он был бы рад знать, что они просто есть. Что есть люди, для которых он будет родным. В сердце молодого омеги, где-то глубоко, трепетало желание иметь нескольких сыновей, чтобы они стояли рядом с ним и в пиру, и в бою. И его желание могло быть сбыточным. Стоило только представить, что сын с серебряными волосами, явившийся ему во сне, мог бы родиться от скифского воина, этого могучего и светлого мужчины, сильного альфы, юношу затапливает жаром по самую макушку. Сокджин и вправду желает этого.
— Мой царь, — воин средних лет, один из смотрителей Дома Сороки, коротко кланяется перед ним. Сокджин переводит на него всё своё внимание. — Один из омег... разродился накануне, — смотритель умолкает на мгновение. — Родился альфа, мой царь, крепкий и здоровый ребёнок.
— Поступайте согласно обычаям, — правитель жестом руки даёт своё согласие, но смотритель стоит не шелохнувшись. — Что не так?
— Отец ребёнка... не пришёл за ним.
Смотритель застыл в поклоне, а Сокджин подскакивает с места, отпихнув от своих волос руку друга с гребнем. Сухо и сам застыл, недовольно и даже как-то зло поджимая губы.
— Что же, мой ответ такой же — поступайте согласно обычаям.
— Да, мой царь, — смотритель бесстрастен и холоден, он десятки раз выполнял своё дело, переживёт и этот.
— Я приду, — поспешно говорит Сокджин. — Наш собрат не должен быть один в такой момент.
Сухо идёт рядом с ним, хоть и нет никакого желания смотреть на этот жестокий и древний обычай — умерщвление ребёнка-альфы, за которым не пришёл его отец. Каждый омега-воин, возлёгший с альфой на ложе, молится только об одном — чтобы великая богиня благословила его рождением здорового сына... сына-омеги, ибо альфам, даже таким крохотным, не место в крепости амазонок.
Обычай отдавать сыновей-альф их отцам был у амазонок ещё с древних времён, да и сами альфы считали это за честь — иметь сыновей от столь сильных и прекрасных омег, как амазонки. Но, всё же, были нередки случаи, когда за ребёнком не приходили, и тогда смотрители Дома Сороки вынуждены были избавляться от ненужного приплода.
Молодой омега еле стоял, опираясь на свой лук, когда правитель, откинув войлочный полог дома, зашёл внутрь. Его бледное измождённое лицо выдавало пережитые тяжёлые роды, и карие глаза были полны горечи разочарования.
— Мой царь, — роженик пытается поклониться вошедшему в комнату молодому правителю, Сокджин останавливает его жестом руки.
Правитель не раз видел этот обычай, как и все, наверное, амазонки в крепости. И даже один раз стоял рядом со своим папой, в день, когда умерщвляли сына одного из приближённых его родителю омег. С ранних лет его приучали к тому, что это неизменный и неизбежный обычай, который учил омег выбирать надёжного альфу, такого, который будет достоин отцовства. И сейчас сердце молодого правителя спокойно, как и всех присутствующих.
Перед ними, на деревянную доску, устланную козлиной шкурой, кладут младенца. Сразу видно — крепкий и здоровый, из него бы вырос настоящий богатырь. Но его короткой жизни суждено оборваться прямо сейчас. Ребёнок лежит тихо, серыми глазками уставившись в копчёный от постоянного костра потолок, и даже не хнычет, словно понимает, что ничто ему не поможет. На его безволосую голову накидывают холщовую ткань, а под шею крадут короткую дубовую жердь.
— Кто был отец ребёнка? — тихо спрашивает Сокджин у несостоявшегося родителя.
— Он фракиец. Приплыл на греческом корабле в прошлом году, но вынужден был уплыть два месяца назад, — омега глаз не спускал со своего ребёнка, пока сообщал об этом правителю. — Он обещал вернуться к рождению сына.
То, что мужчина не выполнил своего обещания, договаривать не стал, и так всё было ясно. Сокджин посмотрел на него с сожалением, но видит, что на лице омеги нет и тени боли или отчаяния — оно было непроницаемым, а в глазах — пустота.
— Мой царь, я родил уже двоих омег, которые будут храбрыми и сильными воинами. Рожу и ещё, если то позволит великая богиня. И я буду молиться, что это был последний и единственный альфа, которого я произвёл на свет.
Омега словно просил прощения, за то, что его роды оказались такими никчёмными, что зря родил лишнего человека, смотря на правителя решительно и виновато. А в голове Сокджина слишком много ненужных дум — если его сын будет альфой? Если за ним никто не придёт? Если он так же, как сейчас, будет смотреть, как готовят к смерти его малыша? Выдержит ли он?
Приглушённый хруст раздался в тишине — смотритель одним ловким и годами выверенным движением сломал шею ребёнку, мгновенно лишив его жизни. Теперь его маленькое тельце зашьют в холщовую ткань, а после бросят в низину той самой реки, в которой ещё утром купался Сокджин.
Амазонки не хоронят альф, не сжигают их тела, как кочевники — они их выбрасывают, как ненужную вещь.
*
Свита правителя, во главе с царём, выезжает за ворота, где их поджидает чужеземный отряд. Намджун ожидал его с нетерпением, и глаза его загораются при виде прекрасного царственного омеги. Сокджин и сам красуется: заплёл в свои тугие косы золотые монеты, продел тонкие нити в мочки ушей, подвёл глаза сурьмой да губы помазал брусничным соком. Его гнедой конь гарцует, несёт своего седока с гордостью, словно знает, кто восседает на нём.
Меховая накидка откинута за широкие плечи, являя взору заворожённого альфы лёгкий кожаный доспех на груди и спине, сияющие медные наплечники и наколенники. Амазонки не любили носить штаны, считая их одеждой варваров, и выставляли обнажённые ноги с едва прикрытыми бёдрами на обозрение. Можно и это считать излюбленной тактикой воинов-омег: своими длинными гладкими ногами, в коротких кожаных сапожках, отвлекая взгляд противника, пока амазонка целится в него смертоносной стрелой. Да и завлекать альф своими обнажёнными обольстительными бёдрами и тонкими щиколотками гораздо легче, чем одетыми в грубые холщовые ткани. Вот и сейчас, молодой правитель, откинув края плаща, не сможет скрыть довольную улыбку, видя практически не дышащего альфу, восхищённым взором ласкающего его великолепные ноги.
Ранее, на встрече за стенами крепости, скифы заявили, что хотят определить границы своих территорий мирным путём, и не хотят воевать с амазонками. Скифский царь отправил их отряд в дозор по неизвестной им степи и побережью Чёрного моря. А сами воины были удивлены, обнаружив крепость амазонок, о которых ходили легенды. И теперь два конных отряда, столь разные по виду и вооружению, шли неспешным шагом по побережью.
Скифы облачены в одежду коричневых и серых расцветок, мягких даже на вид. Сокджин заметил это, оценив незнакомую ткань, как удобную для ношения под доспехами. Забавные шапочки с длинными завязками, обшитые медными бляхами, были на голове каждого скифского воина, кроме Намджуна. У предводителя скифов был тонкий медный обруч со свисающими височными кольцами. И держался альфа только рядом с царём амазонок. Его интересовало всё, что касалось степи, и спрашивал он о многом.
— Мы слышали о кочевниках...
— Чинты!.. — с ненавистью выплёвывает Сокджин, перебивая альфу. — Каждые лето и осень, они проводят в степи, выпуская косяк{?}[группа лошадей, выпущенных на пастбище], а зимой уходят к Старой Реке на вывод молодняка.
— Как давно кочевники обитают в этих землях? — скифский воин всё расспрашивал, а сам глаз с омеги не спускает. Его воины давно приметили, что их предводитель неровно дышит к правителю амазонок, и с интересом наблюдали за ними.
— Ещё с незапамятных времён, — Сокджин говорит о них со злостью и нетерпеливо. — Многие века назад герои нартов сражались с ними, но так и не смогли искоренить. К концу весны они возвращаются в степь с новыми табунами и новыми силами. И находят достойный отпор в лице воинов-амазонок, — омега горделиво поднимает подбородок, и от него не ускользает, как мужчина любуется его профилем. Он поворачивается, являя взору альфы мягкую искрящуюся улыбку, и хмыкает довольно, видя, как темнеют глаза мужчины от накатывающего желания.
— Воинственные амазонки столь же опасны, как и прекрасны, — Намджун одаривает похвалой спутников, вызывая у них довольные улыбки и переглядывания.
Их путь у побережья вскоре закончился, и дальше всадники ускорили шаг, проезжая всё те же пролески и ручейки, через которые проходили недавно, когда отправились в поселение нартов за серым камнем. Но теперь их путь лежал на север — к берегам Меотского озера. Сокджин и сейчас внимательно наблюдал местность, приказав уточнять на карте все холмы и ручьи. Далее дорога исчезала в густом лесу, петляя меж высоких исполинских сосен и тонких лиственниц с почти голыми ветвями. Зелень ещё только пробивалась сквозь чёрную землю, но воздух был прозрачен и чист, и пахло весной, что только набирала полную силу.
На привале, устроенном воинами у кромки леса, скифы проявили гостеприимство, сообщая, что за лесом начитается их территория, на что амазонки лишь снисходительно ухмыльнулись, а Сокджин посмотрел на их предводителя пытливо.
Жаренные тушки диких зайцев, душистый отвар из сушёных яблок и свежие ягоды показались пиром богов для голодных и усталых путников, хоть каждый из всадников бывалый воин. Но время не ждало, и дальше уже пустились вскачь. К самому закату солнца достигли берегов Меотского озера, что спокойной синей гладью простиралось везде, куда глаз охватывал. Амазонки привычны к виду моря, веками живя у берегов беспокойного Понта, но впервые видели это огромное озеро. Здесь, на берегу Меотиды, жили племена — древние скотоводы, разводившие огромные табуны овец на пологих и зелёных холмах побережья, и давшие имя этому озеру.
— Эти территории — великолепные пастбища, — Намджун выдыхает громко и немного устало, словно вернулся в свой дом. — Здесь будут жить и процветать и скифы и меоты.
— Пастух пастуха всегда поймёт, — Сокджин откровенно насмехается над альфой, а тот смотрит косо.
— Не стоит недооценивать этих, как ты назвал, пастухов. В момент опасности их посох быстро заменит меч. А стреляют они метко и без промаха.
— Слабый никогда не сможет стать другом сильному, только рабом, — Сокджин не верит в мирные намерения соседей, и придерживается мысли, что слабый — значит завистливый. — Меоты хоть и многочисленны, но разрозненны, и потому слабы. Пусть скифский царь постарается оставить это так.
Намджун смотрит на омегу, понимая, что за этой внешней красотой и храбростью, таится горделивый и самоуверенный воин. Но всё равно не может глаз своих от него оторвать, как и вздохнуть глубоко рядом с ним.
Они стояли на песчаном берегу близко, почти плечом к плечу, смотря на закатное солнце. Темнеющий горизонт выдавал очертания далёкого берега, за которым простиралось Скифское царство — огромное и могущественное, но каждый из этих сильных и могучих альф всё же были больше пахарями, нежели воинами. Их боги миролюбивы, хоть и жадны до золота. Сокджин мягко ухмыляется, понимая, что стоящий рядом с ним альфа такой же — храбрый, мужественный, смелый, но никак не жестокий. Омега чувствует его мягкость и добродушие, чувствует сердце полное добра и нежности. И это ему невероятно нравится. Наверное это и есть то, что объясняют словом «надёжный», а ещё «верный и преданный». От такого родить сына нестрашно.
— Ты ведь слышал о наших богах, которым мы поклоняемся? — Намджун делает шаг, становясь ещё ближе, словно собирается сказать что-то только ему одному, прямо в заалевшее ушко.
— Да. Жрецы в храме великой богини многому меня учили.
— Тогда ты знаешь, что три главных божества скифов...
— Омеги, — широко ухмыляется юноша, боясь повернуть лицо и столкнуться со столь желанными губами мужчины.
— Верно. Табити — царица и матерь скифов, хранительница домашнего очага и семьи. И мы чтим её, как никого другого, ибо для скифского воина — семья — это главное, что есть в его жизни. Ради близких, ради своих детей он и с плугом поле вспашет, и с мечом пойдёт на врага.
Сокджин всё же смотрит в глаза мужчины, утопая в них. Он слышит те слова, которые мечтает услышать, наверное, каждый омега, даже воин-амазонка. Мужчина столь близко сейчас, не только телу, но и душе юноши, а сердце бьётся так сильно, что не будь на нём доспехов, альфа заметил бы его бурно вздымающуюся грудь. Но Намджун всё равно видит — дрожащие ресницы, распахнутые губы, розовеющие скулы... Видит ответное желание, чувствует тот же порыв, и, наверное, именно это придаёт ему смелости коснуться совсем легко руки омеги.
— Аргимпаса — моя покровительница, под чьей звездой я родился, богиня плодородия... и любви. Апи — матерь всего живого... Все они дают жизнь, вдыхая во всё сущее искру. Наши боги даруют жизнь и любовь.
— Великая богиня Сатаней-матерь любит своих сыновей и дочерей, — еле выдыхает омега, обжигаясь об огненный взгляд мужчины. — Она хоть и воинственна, но ей не чужды тепло и ласка.
— Позови меня к себе в Доме Сороки, — пылко и неожиданно шепчет мужчина, сильнее сжимая ладонь юноши. — Прими меня, как своего альфу, и ты сделаешь меня счастливейшим из смертных.
Рука, дрогнувшая в ладони мужчины и быстро отведённый взгляд выдали волнение юноши. Грохочущее сердце ухнуло куда-то вниз, наверное поэтому колени задрожали, и пришлось цепляться за руку альфы. Но Сокджин выдыхает, и снова дышит глубоко, пытаясь собраться с мыслями. Ему никак не отмести истины, что это знак великой богини. Сатаней-матерь сама свела их, сама внушила ему столь сильное и волнующее чувство, и нет у юноши ни единого сомнения, что перед ним отец его будущего сына.
— Позову, — выдохнул омега, найдя в себе смелость взглянуть в глаза мужчине, замечая в них огонь и нежность.
Он поспешно отходит, вырывая свою руку из широкой ладони, невольно теряя её тепло. Вокруг них всё ещё были люди, о которых они в этом миг забыли, и лишь сейчас Сокджин видел любопытные взгляды, плохо скрываемые улыбки и пару настороженных глаз. Омеги шумно приветствовали своего правителя, понимая, что только что видели первый сокровенный момент между альфой и омегой.
*
Ночью половина отряда амазонок держала дозор, пока другие спали внутри войлочных шатров, держась подальше от скифов. Вне стен Дома Сороки любые сношения с альфами строго запрещены — омега понесёт тяжкое наказание за это, и потому рыжеволосый скиф, пришедший за своим прытким омегой, с которым провёл ночь у стен крепости, был встречен в штыки. Сам «избранник», смотря на огненного мужчину, лишь шепнул ему обещание о новой встрече, если альфа вернётся ещё раз к крепости воинственных омег.
Сокджин смотрел на них строго и пытливо, хоть у самого в сердце теплилось нежное чувство к альфе, но законы великой богини были выше и строже любых чувств и соблазнов.
— Ты ведь знаешь, что вам не позволено встречаться больше трёх раз.
— Знаю, мой царь, — омега отводит взгляд, пряча тревогу.
— Смотри мне в глаза воин, — Сокджин жёстко цепляет пальцами его подбородок. — Ты обещал ему новую встречу, и он придёт за тобой. У скифов другие законы — альфы выбирают омегу на всю жизнь, а не на одну ночь.
— Нет, правитель! Я... я не обещал ему себя, как... как супруга!
— Я надеюсь, что ты говоришь правду, иначе... если этот альфа потребует тебя, как своего омегу, ты знаешь, что с ним случится.
— Знаю, мой царь. Этого не случится. Я не допущу.
— На том и закончим, — властным и тихим голосом договаривает юноша. — И это касается каждого! Мы — воины великой богини, а не текущие при одном только виде альфы сучки! Я лично проткну сердце каждому, кто нарушит хоть один её завет!
После этих слов воцарилось гнетущее молчание, но каждый понимал — их правитель прав — ни один альфа недостоин и пыли под ногами великой Сатаней-матери. Хоть и находились большие глупцы, пленённые этим разъедающим сознание чувством — любовью. Лишь недавно все они были свидетелями, как одной безлунной ночью, обезумевший любовью омега попытался сбежать, протянув верёвки через крепостную стену. Дозорные заметили его, но затаились, желая наблюдать, до чего доведёт сумасшествие их собрата. Внизу его ожидал альфа, сверкающими в темноте глазами с тревогой смотря на возлюбленного. И в тот самый момент, когда до мнимой свободы остался один рывок, дозорные просто проткнули ему глупое сердце копьём, прямо через плетёную ограду стены. Вой альфы, в руки которого упало бездыханное тело возлюбленного, был схож с воем раненого зверя. Омеги смотрели на его горе безразличным взглядом и наблюдали, как тот убивается, прижимая к себе тело. А после — пустили в него с десяток стрел, обрывая его никчёмную жизнь. Так и остались лежать их тела под крепостными стенами, пока кто-то из родственников альфы не подобрал и не похоронил их.
Любовь — то чувство, на которое амазонки не имеют права, лишь сладость страсти доступна им. И этого им вполне хватает. Ведь кроме сердечной муки, ничего путного это чувство не приносит.
*
Ещё издали в туманной дымке Сокджин заметил корабли. Он часто видел плавучие суда на Чёрном море — греческие триеры, анатолийские вёсельные лодки и даже когг викингов, непонятно каким чудом заплывший в воды Понта. Но все они стояли пришвартованными далеко от крепости, маня своими очертаниями взор юного наследника. В Гузарипл приезжали многие торговцы и просто случайные мореходы, ошибочно принявшие крепость полную омег легкодоступной. Здесь они в полной мере пользовались «гостеприимством» амазонок, оставляя на каменистом берегу не только свои кости, но и те самые корабли, на которых приплыли.
Глаза юноши смотрели с нарастающим волнением и интересом. Когда из тумана появилась причудливая звериная морда корабельного носа, Сокджин вздрогнул, а конь под ним фыркнул, словно пытаясь запугать неведомого зверя. Шелест паруса не был похож ни на что другое, что доводилось слышать молодому правителю. Голоса, доносившиеся с кораблей были на скифском, но среди них Сокджин слышит один знакомый и волнующий, а вскоре и сам Намджун показывается у борта, и его одеяние сейчас было совсем другим.
Лучи утреннего солнца засияли в полную силу, рассеивая туман над водой, и теперь взгляду амазонок открылись пять парусных кораблей, стоящих у пристани с высокоподнятыми вёслами, словно торжественно приветствуя воинственных и прекрасных гостей. Намджун протягивает руку, приглашая омегу подняться на корабль, что Сокджин и делает незамедлительно, снова вкладывая свою руку в чужую. Омега заметил, что изменилась не только одежда предводителя скифов, но и отношение к нему всех остальных. Если ранее они выражали почтение, признавая его силу и храбрость, как воина, то теперь оно было похоже на преклонение перед правителем. Корабельщики кланялись ему низко и явно восхваляли на скифском языке.
Но если Сокджин это и заметил, то не подал виду — не нужны ему чужеземные обычаи. Всё своё внимание он отдал кораблю, перед которым стоял сейчас.
— Если храбрый правитель амазонок позволит, то я прикажу отплывать от берега, — мужчина склоняет голову, смотря на омегу перед ним.
Юноша видит и чувствует как напряглись его собратья, с подозрением оглядывая и берег, и всех чужеземцев вокруг. Но он уверенным шагом ступает на борт, отдавая безмолвный приказ глазами своим воинам оставаться на берегу. Вместе с ним на корабле были лишь двое из его свиты. В его сердце было бесстрашие, как и вера этому сильному альфе. Сокджин знал — с ним ничего не случится, пока Намджун рядом.
Первый взмах вёсел отдался глухим уханьем в юном сердце, а двое его воинов крепко вцепились в борт от плохо скрываемого волнения. Покачивающуюся пустоту под ногами можно было сравнить с быстрым галопом на коне, но даже это не было столь волнующим, когда огромное водное пространство простирается перед тобой, искрясь под лучами утреннего солнца. Сокджин впервые на корабле, и впервые выходит в плавание. Нужно ли говорить о том, что снова это происходит рядом с мужчиной, которого он выбрал отцом своего будущего ребёнка? Сердце юного омеги ликует и сжимается от мысли, что он выбрал достойнейшего, и глаза его искрящиеся не могут скрыть этого чувства.
— Этот берег будет застроен крепостями и новыми поселениями, — Намджун подводит юношу к борту, говоря о том, что будет в будущем, хоть снова глаз своих восхищённых с лица прекрасного не сводит. — По другой берег Меотиды раскинулось Скифское царство. Его столица — крепость Ишкуза — место, где сокрыта величайшая святыня скифов — алтарь, на котором была рождена первая правительница Скифии, царица Табития. От неё и ведёт свое исчисление весь царский род. Когда-нибудь я отвезу тебя туда, и покажу, сколь красив этот город. Там стены из красного камня и резные ворота, и башни уходят высоко в небо. С них ты увидишь всё побережье, как на ладони...
— Твои слова полны высокомерия, — горделиво перебивает его Сокджин. — Твой царь возвёл себе каменную столицу и высокие башни, чтобы смотреть на мир свысока? Зачем пахарям и пастухам каменные стены? — юноша насмехается над словами скифского воина. — Мои амазонки хоть омеги, и не возводят башен до небес, но воины посильнее будут. Нам незачем прятаться за каменными стенами.
Мужчина улыбается широко, вновь становясь близко к возлюбленному омеге, мягко обхватывая его руку.
— Каменные стены не для того, чтобы прятаться, а чтобы защитить своих детей, когда альфы уходят в поход. А башни — чтобы увидеть врага ещё издали. Мой народ лишён всякого высокомерия. Вся наша воинственность только для того, чтобы уберечь и сохранить.
Сокджин промолчал в ответ, но он запомнил эти слова, лишь лёгкое пожатие руки дало понять мужчине, что омега услышал его.
С воды путь оказался гораздо короче, чем если бы они проскакали всё побережье верхом. Их тени не успели удлиниться от всё выше восходящего солнца, как перед глазами корабельщиков промелькнул весь берег, с его песчаными холмами, шумным вечнозелёным лесом, широкими, уходящими к горизонту лугами и огороженными пашнями. Повсюду молодой царь видел дымящиеся очаги поселений и кипящую в них жизнь. Но также он видел и многочисленные отряды, в которых угадывал обличье как скифов, так и меотов.
Намджун всё рассказывал ему о том, что здесь, в скором времени, будет новое государство, и не скрывал своего восторга и толики гордости, но пристально следил за Сокджином. Казалось, тот и не слушал его вовсе, отвлечённо смотря то на берег, то на корабль и снующих там корабельщиков. На самом деле, он и слова не пропустил из услышанного, и всё думал, пытался разгадать, что за сосед у него под боком.
— Зачем твой царь выслал отряд к степям? — строго спрашивает Сокджин, вновь не глядя на мужчину. — И про чинтов ты всё выспрашивал. Хотел знать, кто из нас сильнее и кого следует опасаться больше?
Намджун замер. Его мягкий ласкающий взгляд блуждал по взволнованному лицу омеги. Его омега невероятно дерзок, тщеславен и высокомерен, и он уже безумно любит его. Но ведь это и не гордыня вовсе. Это то самое самолюбие, что непременно приведёт к величию... Величию, как правителя! Цари и императоры прошлого, чьи имена воспеваются в песнях, были надменны и жестоки, но прославляли свою империю, и свой народ одержанными победами и завоёванными землями. Намджун видит сейчас перед собой будущего императора — он в этом уверен. И альфа восхищён своим омегой.
— Что ж, — пылко продолжает юноша, — передай своему царю, что один воин-амазонка стоит десятерых чинтов. И крепости, которые он собирается здесь возвести, не спасут ни его пастухов, ни его самого!
— Скифы не будут враждовать с амазонками...
— А амазонки будут! Если твой царь, трусливо восседающий за каменными стенами и пытливо разглядывающий с башен нет ли где поблизости врагов, не приедет сам к крепости амазонок и не склонит свою голову передо мной, то наживёт себе опасного врага!
Чего ожидал увидеть юноша после своей пылкой речи, он и сам видимо не знал, но точно не лучезарного взгляда и улыбки, расплывшейся на бледных губах. Альфа стоит перед ним, как скала нависает, но не угрожающе, а словно оберегает, раскинув руки по бокам от юноши, сильной спиной защищая от ветра и зноя.
— Царь скифов услышит тебя, я обещаю, — это всё, что вымолвил альфа, глядя в красивые глаза омеги.
*
На обратном пути скифы снова их сопровождали, хоть царь амазонок уверял, что сами справятся. Но Намджун был непреклонен. В глубине сердца омега понимал — это не неверие их силе, это забота об их безопасности, да и горячее желание быть рядом с омегой ещё короткое время перед разлукой.
Но упрямство альфы оказалось ненапрасным. Едва отряды минули уже знакомый ручей, являющийся природной границей между долиной и степью, собаки, сопровождавшие амазонок, тревожно замерли, пригнув морды к траве, а после громко и грозно залаяли. По радостно-возбуждённым лицам амазонок скифы поняли, что они учуяли врага. То, с какой дикой радостью и голосистым улюлюканьем они пустили своих коней вскачь, привело скифов в некое замешательство. Но заметив поднимающееся облако пыли на горизонте, сами ринулись вслед.
— Чинты! Чинты! — слишком радостно звучали голоса всадников для встречи с врагом, словно они не грозного противника повстречали, а старинного друга. — Великая богиня благословила этот бой!
— Каждая капля пролитой проклятой крови чинтов — на алтарь Сатаней-матери!
Намджун слышит голос Сокджина, ориентируется на него, хочет встать поближе, но амазонки плотным полукругом обступают своего правителя. Мгновенье спустя омеги отрываются от скифов. Их тонконогие скакуны несут на себе стройных омег, что гораздо легче по весу, чем альфы. Да и кони скифов, крупные и высокие, всё отставали в беге.
Первая стрела, пущенная уверенной рукой амазонки, насмерть сбивает чинта из седла, вызывая ещё больше радостных и воинственных выкриков омег. Вслед за ней отправляются ещё с десяток стрел, пущенных на полном скаку, разя наповал ещё нескольких кочевников. Ближний бой неизбежен — чинты и амазонки сближаются всё быстрее; уже слышен лязг вынимаемых из ножен мечей, и засияли пики копий, направленные на врагов.
Намджун поджимает свои силы, выкрикивая короткие приказы, распределяя всадников по флангам, и сам устремляется вправо, где и находился царь амазонок. Для Сокджина это первый бой, да к тому же с ненавистными чинтами. Его глаза горят, а руки чешутся скорее обагриться кровью кочевников. Длинные тёмные косы развеваются по спине, медный шлем сияет под лучами солнца, как и доспехи его. Вмиг из горделивого правителя он превращается в отважного воина, смело бросающегося в бой. И Намджун сходит с ума от такого Сокджина — его омега невероятен!
— Хайра! Хайра великой богине! — скрежет металла — и первый смертельный вопль становится продолжением воинственного клича амазонок, а отрубленная голова чинта катится по сухой траве.
Три десятка кочевников были перебиты столь быстро, что скифы опешили, успев едва взмахнуть мечами. Они впервые видели чинтов, и с интересом разглядывали их: косматые пряди, грязно повисшие вдоль плеч, широкие скулы, узкие глаза, короткие кривые ноги - не самые лицеприятные альфы, которых им приходилось встречать. Амазонки добивали раненых, вознося молитву своей воинственной богине, но отдаляющийся топот копыт, затихающий в степи, заставил скифов посмотреть на амазонок с недоумением. Один из воинов скинул лук, чтобы отправить стрелу вдогонку, но Сокджин остановил его:
— Пусть скачет. Трусливый шакал уже к вечеру будет у Старой Реки, и расскажет о храбрости и доблести амазонок! — юноша переводит горящий огнём взгляд на предводителя скифов, явно красуясь перед ним. Для омеги капли крови чинтов на лице и руках краше любых румян и помады. — Соберите коней и оружие. Головы поверженных кочевников привяжите к их лошадям, а тела сожгите!
Омеги наматывали длинные спутанные пряди убитых кочевников на кулак, поднимая их потемневшие головы над землёй, махом перерубая им шеи и брезгливо отпихивая ногой обезглавленное тело.
— Они плодятся, как саранча, — презрительно выплёвывает в сторону убитых Сокджин. — У каждого альфы-кочевника по несколько супругов, если их таковыми можно назвать. В их традициях даже кровосмешение, что плохо сказывается на приплоде. У чинтов нет отбора альф и омег, каждый берёт и совокупляется с тем, кого может себе присвоить. Они — огнепоклонники, — с ненавистью заключает молодой царь. — И потому столь уродливы.
— Силой и доблестью им вас не одолеть, но могут численностью, — Намджун говорит тихо, но амазонки его всё равно слышат, и смотрят настороженно. — Скифы и амазонки могли бы объединиться, дать решительный отпор.
— Чинтов истребим мы — сыновья и дочери великой богини! — внутри воинственного юноши вновь просыпается горделивый правитель. — Когда твой царь приедет к нам на поклон, — Сокджин смотрит насмешливо, с кривой ухмылкой на пухлых губах, и поднимает голову выше, слыша за своей спиной тихие одобрительные выкрики своих собратьев, — он увидит то, чего этот мир ещё не знал — истинную силу амазонок! Хайра!
— Хайра! Хайра правителю Сокджину «Златоглазому»!
— Здесь мы распрощаемся, воин, — омега пришпоривает коня, повелевая своим собратьям возвращаться в крепость.
Позади него уже потрескивает пламя, пожирающее обескровленные тела. Намджун подходит к нетерпеливо притоптывающему коню, мягко беря его под уздцы и поглаживая меж глаз. Сокджину кажется, что альфа точно так же может укротить и его самого — одним только касанием руки.
— Я вернусь, когда на небе дважды родится новая луна, — тихим и глубоким голосом говорит альфа, смотря в прекрасное лицо омеги, пытаясь заглянуть в нежно-карие глаза возлюбленного. — Вернусь к тебе, мой удивительный и несравненный омега.
На лице, где всё ещё блестели капли крови, вспыхнул розовый румянец и ресницы задрожали от сердечного волнения. Конь под ним чувствует эту тревогу, начиная нервно мотать гривой и тихо ржать.
— Я буду ждать тебя, — тихий шёпот и быстрый взгляд — это всё, что смог вымолвить смущённый омега, отпуская коня вскачь. Вслед за правителем устремляются и воинственные амазонки, оставляя за собой тонкие клубы пыли и дыма.
*
Ещё издали дозорные с крепостной стены рассмотрели чужих коней среди отряда амазонок, и привязанные к ним головы кочевников, поднимая шум в крепости. Ворота распахиваются перед молодым царём и десятком его собратьев. Тысячи глоток одновременно восторженным криком встречают своего правителя, отмечая его первый бой и первую победу.
Сухо выскакивает на площадь взволнованно, тревожно всматриваясь в облик Сокджина, отмечая, что тот не ранен и вполне доволен. Сокджин и сам высматривает друга, горделиво поднимая и меч, и голову.
— Мой друг! Эти головы проклятых чинтов падут к алтарю великой богини! Мой меч наконец-то обагрился их чёрной кровью!
— Хайра правителю амазонок, — Сухо улыбается широко, придерживая коня под уздцы, пока правитель спешивался. — Достойная победа достойного правителя.
— Во имя великой богини! — воинственный пыл всё не угасает в молодом сердце, а кровь всё ещё бурлит от последних слов чужеземного альфы, и Сухо согласно склоняет голову.
В тот вечер крепость снова сияла пламенем костров и до глубокой ночи не стихали воинственные песни и хороводные пляски в честь Сатаней-матери, а юный правитель получил от жрецов богини свою первую метку на руке бронзовым клеймом — за убитых в бою чинтов. Хмельная сана — напиток богов — проходил по кругу в медных чашах, а мясо молодых барашков исходило горячим паром на широких блюдах.
— Ты так и не пригласил того альфу к себе, — укоризненно улыбается Сокджин другу, передавая ему чашу, довольным взглядом отмечая заалевшие щёки и взволнованно забегавший взгляд. — Он был таким... удручённым всю дорогу. Видимо думал всё время об одном омеге, что даже не посмотрел в его сторону...
— Я смотрел!.. — неосознанно вылетает из уст Сухо, так быстро, что он ладонью закрывает себе рот.
— Такого достойного альфу упускать нельзя, мой друг, — Сокджин не спускает пытливых глаз с рдеющего юноши, понимая, что сделай тот альфа-чужеземец ещё один шаг к омеге, он сдался бы. — Его зовут Кай, — Сухо вскидывает изумлённый взгляд, выдавая себя с головой, — и он вернётся сюда через два полнолуния.
Судорожный кивок темноволосой головы означал поражение — если Кай появится у стен крепости, Сухо позовёт его в Дом Сороки.
*
Утро наступало медленно, словно пыталось отсрочить неизбежное, а небесное божество будто скрывалось за куцыми тучами, не желая выходить. Крепость словно и не спала, тихо гудя сменой дозора да выгоном отары и табуна. Ночные костры догорели, и теперь зажигались новые — для утренней трапезы. Но туман с утра был такой густой, что кремень сырел, а поленья покрывались каплями солёной росы.
— Гроза будет, — шептались старые уд,{?}[Старейшины, самые пожилые омеги амазонки]поглядывая на хмурое небо. Ветер стал крепчать чуть ближе к обеду.
Сухо тревожно топтался у порога царских покоев, и вошёл, как только правитель закончил разговор со старейшинами. Он не знал как сказать, ибо впервые сам сталкивался с таким. На его веку такого ещё не было.
— Говори, — карие глаза смотрели строго.
— Один из нас... желает уйти из крепости.
Сокджин медленно привстал, не веря в услышанное. Древний закон, установленный само́й великой богиней, позволял омеге уйти из крепости, но лишь при одном условии — если омега сможет обогнать пущенную ему вслед стрелу. Но такие случаи были крайне редки — любой воин-амазонка предпочёл бы умереть в бою, получив клинок в грудь, чем погибнуть как трусливый шакал от стрелы в спину. И сейчас, один из них хочет рискнуть своей жизнью! Ради чего? Ради альфы?!
— Кто? — глаза молодого царя пылали огнём, а пальцы сжимались в кулак.
— Коневод. Занимался перегоном табунов на северных склонах долины. Он ждёт за порогом.
Сокджин выходит стремительно, отбрасывая войлочный полог, и видит перед собой омегу — высокий, тонкий, со смуглой загорелой кожей, голубыми глазами, испуганно глядящими из-под ресниц, и уже немолодой.
— «Не добежит», — печальная мысль проскальзывает в сознании правителя, и глаза его смотрят мягче, а сжатые от злости кулаки разжимаются.
— Мой царь. Я хочу покинуть крепость, — доносится тихо, но уверенно, и голубые глаза смотрят с испугом, но открыто.
Вокруг застыли амазонки, смотря непонимающим взглядом то на царя, то на сжавшегося перед ним собрата. А то, что позади него стояли побледневшие смотрители Дома Сороки добавляло лишь тревогу.
— Ты ведь понимаешь, на что идёшь? — голос правителя строг и колюч, но в нежных глазах та же тревога и немая просьба одуматься.
— Да, мой царь... понимаю. Но я решил — я хочу уйти, — омега даже кивает в подтверждение своим словам, будто убеждает в этом и всех, и себя.
— Ты... променяешь своих собратьев, свою семью, что вырастила и воспитала в тебе воина, на какого-то... альфу?
— Моя семья — это он и мои дети. Двое моих сыновей, которых мой альфа забрал из крепости, ждут меня. Я не смог родить омегу, да и вряд ли уже смогу. Если я... приму в Доме Сороки своего альфу в третий раз, то больше никогда не смогу увидеть его! Никогда не смогу увидеть своих детей! А он любит меня!
Глаза несчастного зажигаются безумным огнём. Он смотрит на своих собратьев, начинающих толпиться вокруг всё с большей тревогой. Омега пытается найти понимание и сочувствие хоть в ком-то, но взгляды вокруг выражают лишь недоумение, сменяющееся гневом.
— Мой альфа любит меня, — ещё раз прозвучало из уст отчаявшегося омеги, но в сгущающейся ауре всеобщей ярости и презрения, эти слова потонули жалким блеянием.
Взгляд Сокджина, направленный на смотрителей Дома Сороки, мог бы испепелить их вмиг, умей он разить молнии из глаз. Всю вину за случившееся он возложил именно на них: недоглядели, вовремя не распознали этот яд, расползающийся в крови, под названием любовь. И теперь, перед ним жалкое подобие воина, которого разъело это чувство — амазонка, который считает своим домом не крепость, а хижину за её стенами.
— Поступайте согласно обычаю, — голос молодого правителя отдаёт сталью, которую они же и куют теперь в своих кузницах, а после — уходит стремительно, сверкая гневным взглядом.
Небо сильнее заволокло тучами, но ветер стих, словно и он был против несчастного, что стоит у самых ворот крепости. Сейчас они перед ним распахнутся, и откроется каменистое побережье с её пологими холмами, а там, ровно на один полёт стрелы, будет стоять его альфа.
Ворота раскрываются. На него в последний раз смотрят стражники крепости, а омега никого вокруг не видит — лишь альфу, что стоит вдалеке и ждёт его. Но рядом с ним омега замечает двух мальчишек — его родных сыновей. Альфа привёл их с собой. Видимо, тот решил, что это придаст омеге сил, и он сумеет добежать до них.
Омега делает шаг за порог, и смотрит наверх. Казалось, все обитатели крепости вышли на стену, глядя сверху вниз на своего собрата, и в самом центре стояли Сокджин и два лучника. Одна стрела предназначалась для его альфы: если тот сделает хоть шаг навстречу ему — грудь его пронзит стрела воина-амазонки. Вторая — для него: когда последняя крупинка проса скатится из подвешенного жёлоба на блюдо, она будет пущена ему вслед.
— Этот глупец притащил сюда детей! — яростно сокрушался Сухо, вглядываясь в две тонкие фигурки, призрачно угадывающиеся на горизонте. — Это безумство — на глазах детей погибнет их родитель! Чего добивается этот глупый альфа?
Сокджин молчит, как и молчат сотни других амазонок, понимая, сколь бесславно умрёт их собрат. Терять в бою воинов — почёт и слава во имя великой богини, но умирать, убегая от собственной семьи — позор и бесславие. В глазах каждого воина немой укор, и мало кто понимал в этот момент — омега не убегает из крепости, он бежит навстречу своей истинной семье, навстречу альфе и их детям.
Звук рога оповестил о начале, и омега вмиг устремляется вперёд, одновременно с первыми хлынувшими крупинками из желоба. Молиться великой богине бессмысленно, она не отпустит своих сыновей просто так, и потому бегущий омега возносит молитву богу солнца, но и оно скрывается за тучами поспешно, ещё больше хмуря день. Ноги несут его всё дальше от крепости, всё ближе к своему альфе. Омега ловко перепрыгивает через ямки и кочки, бежит по прямой не сворачивая, и смотрит только на своего альфу. Когда он услышал тонкие голоса сыновей, казалось — крылья выросли у него за спиной — они звали его, и каждое звонкое: «Папа!» — придавало ему сил.
Он так радовался, что сумел прихватить с собой и свой меч, и короткие кинжалы, а за поясом у него золотые монеты. С этим оружием, и с этими деньгами, он обеспечит свои детям хорошее будущее, они смогут прожить безбедно. Его альфа — сильный мужчина, трудолюбивый и хозяйственный, а поселение нартов не такое уж и маленькое. Ещё десяток шагов, и он обнимет своих сыновей...
Ход его счастливых мыслей прерывает странная боль, пронзившая его тело со спины между лопаток. Стрела вошла меж рёбер, пуская горячую кровь внутрь. Вместо воздуха из горла льётся кровь, а вместо крика — хрип. Всё, что омега смог простонать перед поглощающим его мраком — это имя своего альфы, а тускнеющий взгляд видит мелькание детских ножек, спешащих к нему.
Богиня не отпускает своих сыновей просто так. И тот, кто не погибает с её именем на устах, не найдёт дороги в Её чертоги.
Сокджин взирал на всё это нечитаемым взглядом, и по его лицу невозможно было определить, о чём думает молодой правитель. Быть может о том, сколь прекрасным и ужасным одновременно может быть это чувство — любовь? Сколь она губительна, побуждая человека на безрассудные поступки, и так же созидательна, творя новую жизнь на земле. А может, он думал о том, не захочет ли он сам когда-нибудь побежать вперёд стрелы к своему альфе?
Сухо всё сокрушался, поступок собрата вывел его из колеи:
— Зачем он взял с собой оружие, несчастный? Разве не понимал, что тяжесть металла будет тянуть его к земле? Ведь немолод же уже, силы нужно было беречь!
— Мой царь, — к застывшему статуей правителю обратился молодой лучник, насмерть пронзивший своей стрелой бегущего от крепости собрата.
— Как твоё имя, воин? — Сокджин выдохнул, смаргивая дурные мысли из головы.
— Мой имя Лу, мой царь, — молодой воин кланяется, левой рукой опираясь на изгиб своего лука.
— Ты меткий стрелок, великая богиня возрадуется твоей жертве. Сможешь ли ещё послужить Сатаней-матери?
— Всё во имя великой богини, — Лу с готовностью подхватывает лук, смотря сияющими воинственным блеском глазами.
— Убей их всех! — голос правителя разносится по всей крепостной стене, так, чтобы каждый воин слышал. Молния сверкает в этот момент, разряжаясь громом в воздухе — сама богиня говорит устами своего сына, царя амазонок! Как тут не поверить в провидение великой Сатаней-матери?! — Убей этого ничтожного альфу и его выродков, погубившего нашего собрата! Похоронить так, чтоб и следа не осталось!
Полы царского плаща не успели осесть, как за его спиной слышится тихий свист пущенных стрел, и на глазах у всех, три тела падают рядом с четвёртым. Из ворот, под струи хлынувшего ливня, выезжают двое всадников, поскрипывая спицами небольшой тележки, дабы увезти тела подальше от крепости и предать земле. Может там, на небесах, их души найдут то, чего не смогли найти на земле — семью.