Я себя ненавижу
Я себя ненавижу.
Это не было озарением, не упало, как снег на голову. Я родился с этим пониманием, глуша его своим надуманным величием.
Возможно, странно такое слушать от страны, которой перевалило за тысячу лет, но это чистая правда. Впервые за три века сказанная мной, пожалуй.
Нет, не потому, что я лгун, отнюдь. Просто, это способ выживания. Интриги, фарс, заговоры. Кажется, этими тремя словами можно описать всю мою, насквозь прогнившую, изглоданную червями зависти и порока душу. Которая, кстати, заложена за честь в ломбарде Дьявола.
Анна часто надо мной смеётся. Ведь это я заклеймил её, как самую пьющую нацию, да вот только есть самые примитивные статистики. Так что в копилку моих грехов можно добавить алкоголизм. И, несмотря ни на что, она всё равно мечтает и отправляет учиться детей ко мне. Вот чего она ждёт, а?!
Это началось в девятьсот двадцать восьмом году. И, возможно, поступи мать по наставлению старшей сволочи, меня бы и не было. В девятьсот двадцать восьмом году, в холодный, промозглый вечер на этот свет появился я. Нация, руки которой по плечи в крови.
Этого момента не ждали с радостью. Сестрёнка, насколько знаю, и вовсе стояла с занесённым для удара ножом. Вот только добила не младенца, а мать. Она потеряла слишком много крови, отдав её всю без остатка мне. Ирландия была не раз наказана за свою добродетель.
Поэтому первое моё воспоминание, с которого началась рухнувшая жизнь, было не самым радужным. Аэрин, сжимающая до боли нож, с ненавистью смотрела прямо в глаза. Алистер только презрительно фыркнул, а, поднимая, случайно ударил по голове. Но мы-то с Вами знаем, благодарные слушатели, правду.
Он боялся моего возвышения. Больше чумы и цинги, больше всего на свете. И воспользовался моей слабостью.
В тысяча двести девяносто пятом он решил объединиться с лягушкой. У меня просто замечательный старший брат, правда? Именно тогда я поклялся, что подомну под себя всех родственников. Это запустило машину моего безумия.
Но всё хорошо, что хорошо кончается, верно? Я смог убедить рыжего выскочку, что сотрудничать со мной - более плодотворная вещь. Это был тысяча шестьсот пятидесятый, если мне не изменяет память. А память - единственная моя постоянная любовница.
Кстати, о них: кто в фаворитках только не побывал. И Франция, и Испания, и Португалия, и Россия. Даже непокорная Пруссия! Цветник, что сказать?..
И когда я успел стать недоверчивым циником? Помнится, был же пареньком с гуляющим в голове ветром. И я не чувствовал пределов - сам диктовал условия этому миру. И сам их нарушал, казня миллионы непокорных.
Потому что единственное, на чём можно удержать власть - это страх. Смерти ли или ещё чего, не важно. Важен сам факт, который позволит подчинять и управлять. А теперь представьте меня - страну без моральных принципов, с трудным детством, за которое я отыграюсь потом с лихвой. Представили? А потом меня оборвали в лучших чувствах, привив ту самую мораль! Мне! Корсару семи морей! Абсурд!
Но сначала не о том.
Бесси, моя милая, добрая старушка! В миру - Её Величество Елизавета Первая, королева Англии и Ирландии.
Утром, седьмого сентября тысяча пятьсот тридцать третьего, я уже знал примерную судьбу наследника престола. Вернее, наследницы. Да, у короля вновь была девочка, и изменить это был не в силах даже я. А если бы и изменил, всё кончилось бы куда хуже. Генрих Восьмой (и зачем мне их столько?!) готовился к пышной и яркой встрече сына, так что празднество отменить не удалось.
В скором времени девочка была признана незаконнорожденной, а её мать, Анну Болейн, казнили. А после многочисленных последующих убийств мачех девочка решила одно, о чем мне и объявила.
***
Это был вечер. В этот раз память ушла на свидание с другим, а посему ни года, ни даты в моей голове не осталось. Юная Лиз долго смотрела в окно, описывая мне цветы в саду на разных языках. Я мог полноправно гордиться ученицей. Её латынь была безупречна.
Но вдруг девочка отвлеклась от своего занятия. Её взгляд был прикован к паре молодых людей, и я был искренне обескуражен. Раньше отношения и любовная связь вызывала у неё отвращение:
- Вас что-то беспокоит? - я коснулся её плеча, но девушка резко спихнула ладонь. Она не любила прикосновения мужчин и терпела в своём окружении только меня.
- Сэр Кёркленд, - я внутренне содрогнулся. Она никогда не обращалась ко мне по фамилии. Только по имени и никак иначе. - Будь моим свидетелем.
Я было открыл рот, дабы поинтересоваться, за кого она собралась замуж выходить, и когда я успел это упустить, но моя будущая Королева продолжила:
- Ты не понял. Будь свидетелем моей клятвы, - она взяла со стола Библию. Мне ничего не осталось, кроме как стиснуть в ладони крест и прижать к груди. - Я, Елизавета Тюдор, клянусь: я никогда не выйду замуж! И, если мне судьбой велено связать судьбу с кем-то, это будешь ты, Англия.
А хотел опровергнуть, мол, как так? Королева и без наследников? Но она приказала жестом молчать. Я преклонил колени, как перед божеством, потому что на ближайшее время она и станет им.