Небо столкнулось с травой.

Скрежет ручки по бумаге. Пишет. Шорох листов. Первая страница. Два щелчка ручкой. Вдох. Слово. Предложение.
Как обычно начинают писать в личном дневнике?  Что ж... Сегодня по совету Саши я сходил к психотерапевту. Мы много разговаривали, но...
Лжец.
В основном говорила Елена Васильевна. Я общаться с ней, особого желания не имел. Было неуютно и...Слишком сложно обсуждать с кем-то это.
Жирное пятно от чернил. Сменить тему.
Меня попросили завести личный дневник, чтобы для начала принять свои проблемы самому. Не думал, что для писателя со стажем это должно стать проблемой, но как оказалось-стало. Я подбираю предложения с трудом, но Елена Васильевна сказала, что дальше пойдёт легче.
***
Три часа назад.
Часы тикают. Пространство заполненное ненужным декором будто давит на голову. В кабинете, несмотря на обжитую атмосферу, звуки откликаются эхом.
- Роман, зачем же Вы сюда пришли, если не хотите говорить?–женщина  приподняла уголки губ. Голос звучал ровно.
- Друг попросил,–Рома слегка, в нервном омуте переживаний, сжал ткань своих брюк.
- Вашей жизнью управляет ваш друг?– спросила Елена Васильевна, ее голова немного наклонилась в сторону, словно оставив вопрос риторическим. Часы тикают.
- Нет.
- Тогда, что Вы хотите мне рассказать?
- Ничего.
Послышался тяжелый вздох, Елена Васильевна убрала голубую папку, из своих рук, положив ее на кофейный столик, сделанный из темного дерева, с некоторых сторон ободранный, что можно было заметить, если непрерывно на него пялиться, Рома перевёл взгляд на папку. Голубая. Вязкая слюна потекла по стенкам горла. Психолог положила изящные, по-женски тонкие руки, с маникюром нежно-голубого цвета, себе на колени. Тик-так. Голубые. Ее ногти голубые. Рома, на секунду, поднял взгляд.
Взглянув, на Елену Васильевну вы можете испытать ни с чем несравненное чувство заинтересованности. Вы погружаетесь в гипноз и не можете вынырнуть из него, вас завлекли, вас заинтересовали. И вы продолжили изучать ее внешность. Было в ней что-то влекущее, будоражащее разум, оставляющее осадок. Нет, она не интересовала Рому как женщина. Она была любопытна ему как человек. Идеально пропорциональные и симметричные черты лица, спокойные глаза цвета чёрного шоколада,скулы придающие ее лицу, неподдающуюся объяснению, харизму, которая, отчасти составляет всю ее магию обаяния и возможность влияния на людей. Спокойный макияж идеально подчеркивал, и так совершенное без того, лицо. Костюм, совершенно правильно сидящий на фигуре женщины, шёл под цвет глаз и сочетался с маникюром. Лицо у психолога неизменно оставалось смиренно-спокойным, что доставляло ещё больше таинственности ее личности.
У Елены Васильевны был голос, который заставлял тебя сосредоточиться и слушать, слушать и вникать. Спокойный, точный, влекущий. Властвующий над разумом, заставляющий выдавать истину.
- Давайте сделаем так,– начала Елена Васильевна и слегка кашлянула, привлекая внимание молодого человека. Он, снова, поднял взгляд, который, до этого, большее количество времени был устремлён в самые различные места, но только не на психолога,–Вы заведёте себе личный дневник, в который запишите свои мысли, а потом решите для себя, что именно Вы хотите обсудить со мной, договорились?– мягко закончила женщина. Рома отвёл взгляд. Слабак.
- А зачем заводить дневник?– прозвучал недоуменный вопрос Ромы, не понявшего, что от него хотят.
- Роман, Вы же писатель, да?
- Да.
- Мне понравился Ваш последний роман, Роман,–женщина тепло улыбнулась.
- Где тут «каламбулочную» открыли?–юмор. Он этого ждал. Толика расслабления в этих мгновениях напряжённого тикания часов и выслушивания спокойного голоса, который дурманил разум. Рома слегка расслабился и раскинул плечи. Тик-так.
- Извините?– психолог видно не совсем вникла в столь «гениальную», по мнению парня, шутку. Раньше было смешнее. Раньше было проще.
- Так говорила Е... А, не важно...– Микушин осекся на полуслове. Надо сменить тему,–что там за дневник?
- Некоторым моим клиентам это помогало, – Елена Васильевна, женщина не глупая, прекрасно поняла, что тема неудобна, однако решила не заострять внимание на оборванном имени. Имя? Очевидно, что это было имя. В глазах у Романа пробежала искорка, губы тронула улыбка. Владелец этого имени, наверное, принёс много тёплых чувств ее клиенту, – сначала выплеснуть эмоции на страницах, без общения с людьми, а потом на приемах начать здраво мыслить и понять, что именно они хотят исправить,–Елена Васильевна подняла взгляд на часы, которые раздражали Рому своим тиканьем весь приём. Тик-так, тик-так. Это сводило с ума,– а для Вас, как писателя, это, наверное, будет не первый раз, подобного вымещения эмоций?– Психолог лукаво улыбнулась. Боже, она видит его насквозь,– Вы не признаёте своих проблем и их наличие.  Чтобы побороть проблемы, надо признать факт их существования. Попробуйте описать события детальнее, вспомнить людей из своей прошлой жизни. Вы ведь записывались с этой проблемой, да? Ассистентка сказала, что Вы не можете побороть прошлое. Видите его в каждой вещи. Попробуем для начала найти, что Вас не отпускает. Вещи, места, люди. Как они выглядели, что делали и так далее. Может станет легче,– психолог замолчала и, словно по минутам, отсчитала биение часов, – насчёт следующего приема напишите мне или моей ассистентке.
- Время, кажется, вышло,– Рома почесал затылок, слегка поерзал на кресле и пересел ближе к краю, всем своим видом показывая, что ему не терпится убежать, скрыться и спрятаться в закоулках своего сознания.
- Пожалуй,– женщина встала и жестом показала Роме, что проводит его до двери,– до свидания, Роман.
- До свидания,– Рома вышел за дверь. На что он потратил своё время?
***
Щелчок ручкой, что писать дальше?
Елена Васильевна сказала, что я не признаю своих проблем и скрываюсь от них, поэтому должен найти в этой потрёпанной тетрадке смысл.
Повторяешься.
Сложно найти какую-то определенную проблему и смысл в барахле.
Раньше находил.
Началось, на самом то деле, все с моего рождения. Ну, наверное с моих трёх лет. Отец умер на работе.
Скрежет зубов. Сложно.
В попытке заработка для семьи, ему на голову упала огромная балка. Так все и началось. Год мы с мамой держались, но неожиданно для четырёхлетнего ребёнка, меня спихнули к бабушке в глухой город подмосковья, ничего не объяснив. Оказалось, мама уехала в Москву на заработки, а я прискорбно остался сидеть в бабушкиной квартире ремонта двадцатилетней давности.
Но моей основной проблемой были не старые обои и звонки от мамы раз в неделю. Моей основной проблемой была она... Ева.
Имя, сорванное с уст, так сладко ощущалось на бумаге. Так гладко лежало, так органично вписывалось в строчки.
Вдох. Выдох. Держать лицо.
С Евой мы познакомились через несколько дней после моего переезда. Я сидел в песочнице прямо за домом и строил замок из песка. Ребёнком помню всегда был необщительным худеньким и слабеньким. Ну, бабушка так говорила.
Ей он доверял больше. Легче строить из себя жертву. Овечка среди волков, увядшая в страхе.
Минута в безмолвном молчании, полном мыслей.
Но один человек посчитал меня интереснейшей личностью, наверное, способной на опасные(для ребёнка моих лет) игры. Это была Ева. Я сидел, никого не трогал, как мой замок разрушили, ударив по нему несколько раз лопаткой( в Еве всегда были садистские наклонности).
Нервный смешок.
Приписывать этот факт не было смысла, просто захотелось.
Оказалось, Ева хотела устроить битву за крепость. Рассказывала мне какие-то исторические факты о сражениях и пыталась вытащить из меня желание мести. Я же был этим абсолютно незаинтересован. Меня интересовало другое. Ева.
Ева размахивала руками, смеялась... песок просыпался ей на голову, хотелось улыбаться от этих бурных движений.
Она..ну..отличалась от тех девочек, которых я видел раньше. От неё исходила неудержимая активность. Она была красива со всеми своими недостатками. Хотя, лично я всегда видел в ней только достоинства.
Два щелчка.
Ева была словно ангел, который снизошёл с небес, для помощи мне.
Ева всегда будет для меня ангелом.
Рома откинулся на стуле назад и щелкнул несколько раз ручкой. И его совершенно не интересовало, даже как писателя, сколько раз он упомянул имя своей спутницы на протяжении многих лет, в записях. Когда речь заходила о Еве, он всегда старательно избегал разговора и скрывался, прятался по углам и щелям, как крыса, бегущая от кота. Как там Елена Васильевна сказала? Чтобы побороть свои проблемы, нужно их признать. Легко сказать, сложно сделать, если эта проблема таковой не ощущается. Как можно назвать проблемой то, что на подкорках сознания воспринимается, как божий дар, а не проблема? То, что оставляет сладостную грешную улыбку на устах?
Юноша прикоснулся к кулону, висящему на шее безмолвным грузом.
Он  снова щелкнул ручкой и попытался продолжить столь бесполезное занятие, как разбор своих проблем на листах бумаги.
Мы с Евой. Она была для меня... Ева
Рома со звуком кинул ручку на стол и опустил голову в руки. Очки показались ему безумно неудобными, жмущими, давящими прямо на мозг, будто кто-то схватил его с двух сторон и сжал голову, пытаясь выдавить внутренности. Переносица затекла и по лицу спустилась капелька пота. Он снял очки с лица и бросил их на деревянную поверхность.
Человек, с вагоном и тележкой проблем,  сидел на стуле, скорчившись, как эмбрион, недавно выбравшийся на свет. Ничего не знающий, не умеющий, беспомощный, он смотрел в стену. В комнате стоял немой крик. Никто его не слышал, но все о нем знали.
Эмоции. Они переполняли его и заполняли комнату, пропитывали стены, пол, окна, мебель. Словно плесень, покрывали все живое и впитывались, оставляя зелёные пятна. Они убивали изнутри, поглощали, впивались в глотку, высасывали душу. Роман Микушин-молодой человек, двадцатишестилетний, высокий, неотесанный. С рыжими волосами,до невозможности кудрявыми, которые невозможно расчесать, хоть из-за недавней смены имиджа, они были короче, чем раньше, но мешать не перестали, очками велосипедами и сломанной жизнью. С трёх, тринадцати и даже двадцати лет, в нем ничего не изменилось. Он всю жизнь был тенью, которая шла позади всех, как напоминание о том, что другие существуют, а он только образ для них. Актёр массовки. Декорация. Поддержка идеальных судеб других и никчемности своей. Сегодня он устал быть тенью и в первый раз решил обратиться за помощью. А получил воспоминания о страхе и боли. Проблемы должны были уйти, исчезнуть, но даже своим сломанным мышлением, он понимал, что произошедшее никуда не уйдёт. Если Ева пришла для него ангелом, то заберёт она его в ад.
Рома посмотрел в стену и погрузился в воспоминания, забытого детства, попутно делая маленькие заметки, никак не связанные, не имеющие общей линии сюжета.
Но сюжета в жизни нет. Есть только выбор.
***
Роме четыре.
Роме было страшно оказываться в незнакомом месте, там, где у него нет друзей. Хотя, на самом деле, у мальчика их всегда было немного. Даже почти не было. Толку врать. Дети не любят слабых. Слабые-предмет насмешки. Способ поднятия самооценки, предмет для выстраивания опоры других.
Рому не любили.
В груди созерцало желание, найти здесь кого-то близкого по духу. Кого-то, кто станет, той самой жилеткой. В которую можно плакаться, в которой можно нажимать на кнопочку и вызывать парашют, в которой можно нырять на глубину и не бояться утонуть.
Рома сидел в песочнице, куда его привела бабушка, которая, в сей момент, сидела на скамейке, разговаривая со старухой особенно мерзкого вида. От жары женщина вечно обмахивалась своим халатом, старым и засаленным, с изображенными на нем цветами и жирными пятнами от готовки, обнажая обвисшую грудь. У неё на носу располагалась приметного вида бородавка, но вряд ли в неё кто-то уже влюбится, глаза впали внутрь, от синего в них остался только бледный, почти прозрачный цвет.
От старухи у Ромы на руках проявились мурашки, кожа стала на ощупь гусиной и мокрой. Вызывающим животный ужас, в глубинках рациональных мыслей, было то, что бабка(Томара Петровна, как он узнал позже), посоветовала Роминой бабушке накормить ребёнка  хреном с селедкой(мол полезно) и гнусным голосом, который напоминал Роме страху из старых сказок , произнесла: «у мальчика ни матери ни отца, все теперь от вас зависит, по нему видно, что он уже будущим уголовником растёт. Вот моего сына я тоже одна воспитала. Сложно было, но зато результат! Чудо, а не ребёнок».
Примечательно, что эту женщину, через пять лет, топором зарубил ее собственный сын, который искал деньги на дозу. Ситуация, как сказала Ева:
- «Преступление и наказание два», смотреть во всех кинотеатрах!
Бабушке, кажется, было абсолютно все равно на речи своей знакомой и ее отвратный внешний вид. Она была увлечена разговором и всячески обсуждала(и осуждала) поступок Роминой матери. Ее можно было понять. На хрупкие плечи, несчастной старой женщины, спихнули живое существо. И не щеночка там, а реального 105 сантиметрового ребёнка с потребностями и желаниями. Несмотря на это, Рома предпочёл избегать компании Томары Петровны, не только из-за ее отвратного внешнего вида, но и из-за неприятной темы обсуждения. Микушин был слишком добросердечным, для ребёнка, большую часть детства проведшего с отцом( в последствии, Ромину «доброту» объясняли именно неимением мужского влияния), чтобы осуждать мать или бабушку. Несмотря на то, что мама буквально предала маленького Рому, мальчик даже в свои четыре года(также говорили, что ребёнок умён не по-годам, хотя, может, это была лесть)понимал вынужденность такого поступка. До того, как его отправили к бабушке, они с мамой выживали на гроши, которые получала мать со своей работы и страховки отца. Ему не покупали игрушек, денег хватало только на еду. Единственной вещественной деталью в жизни мальчика  оставался дракон Доня, которого подарил отец на День рождения сына, зная пристрастия Микушина младшего к этим фантастическим существам.
Из-за отсутствия денег, работать надо было больше, но маме не с кем было оставить его, поэтому работать больше она не могла, но и няню нанять не было возможности из-за отсутствия денег, а денег не было из-за отсутствия возможности много работать и т.д. Замкнутый круг.
Ей предложили хорошую должность. Но работать надо было часто. Денег на няню или вроде того не хватило бы. Я на неё не сержусь.
Бабушку он до этого дня видел лишь пару раз, приезжая в этот маленький одинокий город всего на пару дней и проводя время только у бабушки в квартире, поедая наготовленную ею стряпню и слушая жалобы на соседей, ибо в один из дней такого прибывания вне квартиры, Рому запугал местный наркоша, предлагая  поиграть с ним в «войнушку».
***
В песочнице мальчик построил башню из своей любимой детской книжки, которую мама раньше читала ему перед сном, а папа забавно обыгрывал дракона, раздувая ноздри и маша руками, как крыльями. Рома торжественно украсил замок листочком и сделал вокруг ямки, для катапульт.
Девочка в бирюзовом сарафане теребила в руках ромашку и смотрела на детей вокруг. Все они считали ее ненормальной. Ни в одну компанию ребёнка не брали. Обзывали, тыкали пальцем и бранили крепкими словечками, для своих лет. Дети не любят «особенных». Малышка была «особенная». Предлагала играть девочкам в розовых платьишках не в куклы, а в зомби-атаку. Не надувала щечки в присутствии мальчиков, а гналась за ними с палкой. Даже сейчас, стоя в этом очаровательном сарафанчике, взгляды не стали добрее. Сарафан не был идеально выглажен. На нем была заплатка, а подол был запачкан грязью. Сандали были старые и облупившиеся. Она отличалась. Как же ей хотелось найти такого-же. Отличающегося.
Взгляд девочки упал на сидящего в песочнице мальчика. Раньше она его тут не видела. Мальчик тоже отличался от своих сверстников. Сидел себе, копался, не кидался камнями, не кричал в бессмысленных попытках выделиться. О, пресвятые Троянцы! Он показался ей таким же, как и она, заблудшим одиноким якорем в бескрайнем море. Мальчик строил башню из песка и делал вокруг странные ямки. Малышка слегка склонила голову и улыбнулась. Эта крепость, прямо как из той книжки, которую дядя Толя давал ей почитать. Там ее разгромили. Наверное, этот мальчик тоже играет в эту игру. О, как замечательно, она нашла единомышленника. Девочка подошла к мальчику, схватила лежащую рядом, на краю бордюрчика в песочнице, лопатку и одним резким движением смахнула центральную башню с листиком. Одинокий зелёный странник совершил в ветре мертвую петлю и в мгновении бушующего хауса, с присущим ему спокойствием, спустился на песок, чтобы в следующую секунду быть раздавленным детской ножкой. Ева рушила оставшийся замок, попадая прямо по остальным башням. Вверх поднялась песчаная буря.
- Что ты делаешь? Хватит! Я так долго его строил!–яростно выкрикнул Рома, после чего закашлялся, отмахиваясь  от песка. Все его старания, соседскому коту под хвост! Мальчишка пытался ухватиться за песок, вернуть крепость обратно, но было поздно. Сейчас она представляла из себя груду песчинок невозвратных мгновений. 
- Знаешь, раньше такие крепости завоевывали. И брали штурмом,–запнувшись на сложном слове девочка вскинула лопатку вверх и песок посыпался на чёрные кудри. Солнце играло с ее волосами, отчего песчинки казались сделанными из золота,– я взяла твою крепость штурмом. Теперь мы можем построить новую, и на этот раз, ты возьмёшь ее,– малышка увлечённо объясняла задумку для игры странному мальчику, но увидев его лицо замерла. Он удивленно осматривал ее сарафан. Девочка чуть смутилась и решила, что мальчик тоже не захочет с ней дружить. Он казался ей нормальным, но, наверное, он тоже сейчас обзовёт ее и скажет проваливать. Как она могла так ошибиться? Видно, в свои (целых!) четыре года, она недостаточно разбирается в людях. Но нельзя же так быстро сдаваться? Похоже стоило сделать отважный шаг,–эй?
Мальчик поднял голову.
В этот момент оба ребёнка посмотрели друг-другу в глаза впервые.
И столкнулось небо с травой. Голубые глаза, которые были прекраснее, чем летнее небо, голубее, чем Средиземное море, когда ты смотрел в них, ощущения были, словно, барахтаешься на воде и не можешь вынырнуть, хватаешься руками за воздух, но тебя все дальше и дальше затягивает вниз, на глубину, ты пытаешься всплыть, но все попытки тщетны, и ты тонешь, так и не узнав истинную тайну этих двух круглых морей.
И зелёные, которые были ярче, чем трава, зеленее малахита, они являли собой жизнь, несли надежду. Смотря в них, ты будто бежал по полю, где нет конца, нет края. Только босые ноги, чувствующие траву под собой и ощущение свободы. Ты никуда не прибежишь в итоге, только вечность, трава под ногами и нескончаемый простор.
Если бы в действительности небо столкнулось с травой, земля бы сплющилась и гравитация начала бы притягивать нас к центру. Деревья начали бы расти по диагонали, вода вышла бы из берегов, а люди упали бы на солнце. Звучит, как нелепица, глупость, но именно это, по ощущению, произошло с детьми. Будто, весь мир не секунду замер, ожидая, а земля сплющилась. Вспыхнула искра, которая стала предшественником самой крепкой дружбы. Самых счастливых мгновений и незабываемых впечатлений. Искра жизни и свободы от всей серости мира, будто только их глаза несли в себе единственные краски на холсте Гигера.
– И че ты вылупился с открытым ртом? Я Ева, кстати.
Она же не испортила все, правда?
***
Роман откинулся на стуле и взъерошил рыжие волосы, короткая стрижка не доставляла удовольствия. Признаться, он скучал по огромному гнезду волос. Микушин, снова, взялся за ручку и принялся выводить в дневнике описание подруги, почему то, это вызывало спокойствие и бурю эмоций одновременно. Словно, на одном слове к нему приходит бриз у моря, сладостные ощущения неизведанного ранее счастья и умиротворения, а на другом его сбивает машина и он падает настежь, корчится в агонии, кричит и молится, не в силах уйти от боли. Слово за словом. Миг за мигом. Он сходит с ума?
Но весь
Рома пытался подобрать цензурное слово.
Но весь  Но вся катастрофа начала постепенно накатывать на меня с возраста моих 13 лет. Этот период я могу назвать самым счастливым и богатым на воспоминания временем. Когда я думаю о Еве, в голову приходит именно ее образ в 13 лет. Она ужасно странно одевалась, прохожие оборачивались, учителя шушукались. Для неё было привычным носить красные, чёрные, фиолетовые цвета. Ева предпочитала шорты или измазанные краской джинсы. Конечно, могла носить и просто чёрные, синие джинсы, но зачастую они были измазаны краской или грязью, либо же на ней были  шорты. Помню, ее шортики чёрного цвета в белый цветочек. Она могла спать в них , купаться в речке, гулять, ходить в школу. Да, дай Еве волю она в пижаме пошла бы на прогулку.
Рома усмехнулся.
Ева любила браслеты и кольца, ожерелья, смешные блузки с рюшками. Она всегда носила разные носки, не помню ни одного случая, когда Ева надела бы носки одного цвета. Закупалась Ева всегда на барахолках и рынках. Торговалась с продавцами, спорила, угрожала, но всегда получала все за меньшую цену. Она носила одежду граничащую с элегантностью и нарядами человека без определённого места жительства. Когда в кофтах случались дыры, она делала ещё несколько и говорила, что это стильно. У Евы были волнистые волосы, каре, доходящее до подбородка, чернее ночи, и челка, при сне задиравшаяся наверх, а при бодрствовании, вечно лезущая в глаза, поэтому раз в пару месяцев, она стригла ее огромным кухонным ножом. У Евы были глаза, которые сияли голубым цветом ярче неба. Губы, розовые настолько, что девочки из параллели спрашивали, где она покупает помаду. Забавная родинка у виска о которой Ева всегда шутила, что, наверное, в прошлой жизни она застрелилась. И пальцы, которым позавидовал бы любой музыкант.
У каждого ее действия была первопричина, было сложно заметить, но я, как человек знающий ее много лет, могу с уверенностью сказать, что она рассчитывала каждый свой поступок, была на шаг впереди событий. Она была точна и решительна. Задавала странные вопросы, которые нормальному человеку в голову не приходили. Ее своеобразная гениальность, граничила с сумасшествием. Ева искрила жизнью, шутила, дурачилась. Она вечно находила что-то хорошее, даже в самых печальных днях, Ева обожала грозу и дождь, солнце и тепло, снег и холод. Любой кто знал Еву, сказал бы, что она любит жизнь.
Говорят, Ева-первая девушка на земле. Для меня Ева была единственная девушка на земле.
Ева была моей музой.
Моим ангелом.
Моим светом.
Рома снял очки. Одинокая капля скатилась по щеке, пытаясь найти уголок, где можно спрятаться. Капля страданий и несчастий. Не высказанных слов. Вторая, третья, пятая. Рыдания прорвались из горла. Горькие слёзы сожаления тонкими струйками плыли по щекам. Как мертвые души плывут по озеру в лодках, они не могли найти места, то катились градом, то тихо, бесшумно, плавно плыли. Мозги взрывались изнутри, грудь сдавливало паникой, кто-то держал его, не давал сделать вдох, по квартире раздался скулёж, но собак никто не заводил. Рома зажал уши руками, поднял ноги к груди и медленно раскачивался из стороны в сторону, словно ребёнок, которого родители наказали за мелкую шалость. Микушин не понимал этих чувств, не видел в них логики. Осознание, что вся жизнь-не чистая математика, пример в которой можно решить, накрывало одеялом с головой, только пятки оставляя неприкрытыми, чтобы холод, электрошоком, тянулся от ступней до кончиков волос, давая понимание, что даже  знания бесполезны без действий. В последний раз он так измывался над собой, когда...
Рома пересилил себя, медленно встал и пошатываясь, из стороны в сторону, словно пьяный моряк, который не мог устоять на месте, не то что из-за выпитой бутылки рома, сколько из-за качки, шторма и обстоятельств, которые от него не зависят, добрался до кровати. Упал на неё с тяжелым вздохом и спустя пару мгновений, свернувшись калачиком заснул, в порыве истерики, быстро. Темные круги под глазами дали знать от себе. Таблетки, лежавшие на прикроватной тумбочке, остались нетронуты.