«Мой "закадычный" друг»
— Ты чё? — мальчишка в недоумении развёл руками. — Он нам проспорил!
— Путь айфон свой сначала отдаст, а уж потом катитесь на все четыре стороны! — вторил ему другой.
Ирвин в моей руке мелко задрожал, что показалось мне странным. Почему он вообще не пустился наутёк?
— Что с тобой? — шёпотом спросил я.
Из-за угла неспешно вышли несколько крупных парней, трясущаяся рука Ирвина указала на них.
— С этими шкетами только проблемы, — процедил каланча и потушил сигарету об стену.
— Бежим… — у Ирвина внезапно прорезался голос, и он сорвался с места, сбив меня с ног.
Мне не хватило времени подняться. Этим отморозкам даже не пришлось меня догонять. Ирвин на долю секунды обернулся в мою сторону, а потом побежал ещё быстрее…
Они не спрашивали меня ни о чём. Перерыли карманы куртки, и ничего не нашли. Ведь у меня ничего не было, а Ирвина они не догнали. Всё это время один из них держал меня локтём за шею. Я брыкался, пытался высвободиться, но хватка была мёртвой. Обрывками помню, что случилось потом. Меня отпустили… нет, бросили. Я проехался щекой по асфальту — это последнее чёткое воспоминание. Потом только вспышки — ноги, ботинки с тяжёлыми резиновыми подошвами, смех…
Я очнулся уже поздно вечером на том же месте. С трудом приподнялся — каждая косточка нестерпимо ныла, во рту был солоноватый привкус крови, левый глаз не полностью открывался. Первым делом я достал мобильник: он показывал полдвенадцатого ночи, но ни одного пропущенного. Стало как-то досадно, до боли досадно — обо мне никто не вспомнил, даже старики. Наверное, бабушка и не заметила, что я ушёл, думала, что сижу в своей комнате, а дедушка устал и после еды сразу лёг спать. От оправданий перед самим собой обида поутихла, не хотелось сейчас злиться на стариков, они не виноваты, что им достался такой непутёвый внук.
Лунный свет придал всему вокруг неживой синеватый оттенок. Сидя на земле, я разглядывал свои руки и никак не мог понять — это тень от листьев или синяки? Прикоснувшись, стало очевидно — синяки. Важно было поскорей добраться до аптечки — обработать раны, ссадины и синяки смазать мазью… Завтра ещё в школу. Опираясь на бордюр, я встал на ноги и, прихрамывая, поплёлся домой.
В голове хаотично роились мысли, думалось обо всём в эту драматичную минуту. Особенно об Ирвине. О его поступке. «Предатель» — я злостно стиснул зубы. Он был бы прощён, если бы побежал за помощью, а не спасать свою задницу. Да, впрочем, и сам виноват! Связался, не пойми с кем, а ещё ждёт от них высоких благородных поступков! Правда в том, что раньше такого не было, мелкие потасовки, безобидные подростковые выходки… Ничего серьёзного. Но рано или поздно подходишь к Рубикону — черте, когда за детские шалости приходится платить по-настоящему.
Я думал и о жизни — прошлом, настоящем, будущем… А ещё о родителях. Многие знакомые и одноклассники спрашивали, почему я всегда говорю только «бабушка» и «дедушка», а как же мама с папой? Сначала я их не понимал, но чем старше становился, тем больше задавал вопросов о них. Мне объясняли, что они секретные исследователи и работают очень далеко, поэтому меня оправили на воспитание в Великобританию, к бабушке с дедушкой, в этот маленький городок Дартфорд. На первое время меня устраивало такое объяснение, но затем последовало ещё больше вопросов. Моя фамилия отличалась от фамилии стариков, они оба были Роулды, а я как белая ворона Олсен… На это мне ответили, что они не прямые родственники, а двоюродные. На этот раз я поинтересовался сразу же, где тогда мои дядя с тётей? Но мне не ответили, лишь погрустнев, отвели взгляд.
Многим позже я узнал — у Роулдов не осталось близких.
Иногда от родителей приходили письма. Без адреса, конечно. Они были общими — от матери и отца одновременно. Приходили письма крайне редко, а когда такое всё-таки случалось, я прыгал по дому от счастья, хотя в каждом послании было приблизительно одно и то же содержание. И всё равно я светился от радости, когда сжимал невскрытый шероховатый конверт в руке. Родители никогда не писали о себе (это табу, ведь письмо могут перехватить, и прощай, секретность), я не знал даже их имён, и порой собственная фамилия казалась взятой с потолка. Мама с папой часто извинялись, что не могут прислать мне подарок на рождество или день рождения, хотя никогда от них я ничего не получал, иногда поздравляли, если письмо приходило в канун праздника, а чаще всего спрашивали обо мне. Всякий раз, дочитывая послание до конца, радость выворачивало наизнанку, становилось нестерпимо жалко себя и отца с матерью. Себя, потому что чувствовал одиночество, а их, потому что не имели возможности со мной встретиться и ничего обо мне не знали, кроме имени. Общение вслепую. Мучал ли родителей когда-нибудь вопрос: а есть ли ещё кто-то на конце провода?
Каждое письмо бережно хранилось в шкафу, там для них приспособлена целая полка. За тринадцать лет моей жизни мне пришло всего тридцать шесть конвертов без адреса.
Кое-как я дохромал до калитки, в саду присел на клумбу с маргаритками передохнуть и, уже положив руку на ручку двери, вспомнил, что скоро десятилетняя годовщина пребывания меня в Дартфорде и мой четырнадцатый день рождения.
В доме царила тишина, нарушаемая только тихим посапыванием стариков. Они всё-таки не заметили, что меня нет, тем лучше. Если кто-нибудь из них увидит хотя бы моё лицо, то разборок не избежать. Впрочем, я и сам мог только гадать о моём теперешнем виде.
Стараясь не шуметь, я снял куртку и шмыгнул в ванную, выключатель щёлкнул громче обычного, но по звукам никто не проснулся. Глаза слезились от яркого света, и я буквально на ощупь искал аптечку. Трудным оказалось держать коробку в трясущихся руках, с непривычки я рассыпал несколько предметов. Еле нашёл перекись и тюбик с заживляющей мазью и, наконец, добрался до зеркала. Рваная рана в том месте, где я приложился щекой к асфальту, занимала большую часть лица, к ней прилипло больше всего грязи. Я незамедлительно промыл щёку, но лучше не стало, только сильнее разболелась. От учителей и любопытных одноклассников её точно не спрятать, что уж говорить о бабушке… придётся придумывать оправдание. Кроме всего прочего ещё опухший посиневший глаз, похожий на спелую сливу, множество мелких царапин и одна большая над бровью, рассеченная губа и синяки по всему телу.
Совсем не понимал, как ещё держусь на ногах. Как до дома дошёл — тоже. Истратив на себя три пачки бинта, тюбик мази и банку перекиси, я обессиленно опустился на краешек ванны, чтобы немного набраться сил и сделать последний марш-бросок до комнаты.
В коридоре раздалось шарканье тапочек. Лежавшее рядом полотенце мгновенно оказалось у меня на голове.
— Это ты, Стэн? — дверь открылась и в ванную зашла заспанная бабушка.
— Стучаться надо, — угрюмо пробормотал я, опухшая губа не слушалась. Я сделал вид, что усердно тру голову полотенцем, заодно прикрывая им разбитые в кровь костяшки пальцев.
— Что ты тут делаешь? Ночь на дворе!
— Голову мыл.
— А утром не успел бы?
— Сохнет долго.
— Ишь! Долго ему! Копается тут, гремит чем-то, я уж перепугалась, думала воры! — скрипучим старческим голосом отчитывала она, продолжая допрос. — А почему в уличных штанах?
— Они удобные.
— Удобные для мытья головы? Эх, — бабушка тихо захихикала, — чудо в перьях! Ладно, спокойной ночи.
Дверь вновь закрылась, и я стянул полотенце с головы.
— Фух, пронесло, — еле слышно прошептал я, а потрёпанный парнишка по ту сторону зеркала с взлохмаченной шевелюрой неодобрительно покачал головой.
Запив две таблетки обезболивающего водой из-под крана, я добрался до комнаты и лёг спать, даже не утруждая себя переодеванием.