ГЛАВА 3
Стук колёс постепенно вводит меня в неглубокий транс, едва заметно, то утихая, то усиливаясь вновь. Самое время удобно устроиться в своей временной постели и окунуться в литературные просторы твердых переплетов. Конечно, можно также сесть и написать Елене еще одно письмо, есть у меня такая привычка, писать ей обычные, бумажные письма. В наш век, когда чернила и пасты уходят в небытие, а на смену им приходят современные машины и печатные установки. Раньше, когда я еще учился в школе, я любил писать сочинения и разные диктанты, у меня даже оставались небольшие мозоли на средних и безымянных пальцах. Ну а кого их не было? Разве что у ленивого двоечника. А я таким не был. Я был круглым отличником и по сей день, замечая у собеседника или же обычного случайного попутчика такие же рукописные мозоли на пальцах, невольно радуюсь. Возможно, этот человек обычный клерк или секретарь, но я всё же буду себя убеждать и надеяться, что он какой-нибудь начинающий писатель, журналист или просто тоскующий романтик, который пишет письма в далекие края. У Проницательной Анны мозолей не было ни на одной из рук. Интересно, у Елены, у моей любимой, ненаглядной, единственной Елены есть такие же? Намерение почитать что-то перед сном напомнило о себе внезапно свалившейся книгой с полки. Странно, я не помню, когда я их туда сложил, хотя здесь им как раз самое место, очень удобно. «Одиночество в сети» Януша Вишневского. Нет, спасибо, не сегодня, это произведение я дочитал совсем недавно уже не в первый раз с того самого момента, как познакомился с Еленой, так что обойдусь чем-нибудь полегче, повоздушнее и позитивнее. Есенин, Уайльд, Уэллс, Лондон, Шекспир... Это только малая часть всего того, что является большей частью всей моей жизни. В них и есть вся моя жизнь. Остановлюсь, пожалуй, на Шекспире, сборнике сонетов. Этот запах книг... Безусловно, запах свежеприготовленного стейка или шашлыка намного аппетитнее, но если бы книги можно было есть, то я бы закатил шикарный фуршет для себя любимого. Приятного аппетита, друг мой Уильям, спасибо за столь вкусное блюдо. С упоением набросившись на стихотворные строки английского классика, я и не заметил, как на улице постепенно начало смеркаться, а позже и вовсе темнеть. Белый, прохладный свет сменился желтым, теплым огоньком купейной лампы. Вдруг в коридоре послышались чьи-то шаги и голос. Ничего необычного, учитывая, где я нахожусь, но почему-то раньше подобного не было. Шаги приближались к двери моего купе, голос становился все громче и весьма знакомым. Дверь плавно. Но шумно, открылась и на пороге стояла Проницательная Анна, а за ее спиной Вторая. Я не видел на ней никаких бейджей или иных распознавательных знаков, поэтому для меня она была лишь Второй.
— Вы еще не спите? Я чашку заберу.
Анна зашла в купе и быстрым изящным движением смахнула пустую чашку со столика, попутно не совсем изящно задев мою книгу. Я смог, наконец, выдавить из себя членораздельные слова благодарности за чай, а выходя из купе, Проницательная Анна сказала:
— Обращайтесь.
Я оставил бы ее без внимания и вновь нырнул бы в бумажные россыпи, если бы не то, что она сказала шепотом после:
— К вам пришли...
Дверь купе быстро хлопнула, и я сначала пытался понять, не послышалось ли мне чего-либо лишнего. Пришли? Куда пришли, в поезд?! Мы ведь еще не совершали остановок. Я быстро встаю и направляюсь к двери, дабы успеть догнать Анну и переспросить, но в коридоре уже никого нет. В длинном, узком, устланным красивым красным ковром, коридоре лишь блики ламп в окнах и тишина. Но уже не такая расслабляющая. Устроившись в постели поудобнее, я попытался взять в руки книгу, но необъяснимая тревога закралась в моё нутро. Посмотрев в окно, я заметил странность – всё, что было по ту сторону стекла, было отчетливо видно до мельчайших деталей. Нет, я не имею в виду, что окно купе было необъяснимо идеально вымыто. В мир приходила ночь, фонарных столбов или прожекторов нигде не было видно, и в таких случаях в оконном стекле мы обычно видим отражение освещенного купе, вагона или комнаты, но нет. Рядом соседние параллельные рельсы, линии электропередач. Чуть дальше своими красотами пестрила природа, мелькали деревья, кусты, прочая растительность. Виднеются небольшие лужайки и поляны покрупнее, одинокие маленькие домики. Тут стало понятно, что мы проезжаем какой-нибудь поселок или деревню, а в метрах 50 от окна стоял человек и смотрел прямо на мой поезд. Вернее, он двигался, то есть, казалось, что он стоит неподвижно, но в то же время мы не могли проехать мимо него, будто он едет вместе с нами с той же скоростью. Что за черт?! Мне не видно его лица, но эта непонятная жуть явно нашептывает мне, что он смотрит на меня. Нет, это невозможно, нужно ложиться спать! Я отвел взгляд от окна и начал искать тетрадь, в которой я писал письмо Елене. Ты же не собираешься записывать это?! Глупости какие-то. Вновь обернувшись к окну, я в тот же миг отпрыгнул назад и, покрывшись холодным потом, закрыл лицо. Со стороны улицы к окну была прислонена чья-то ладонь.
================================================================================
— Мам, есть дело!
— Один момент, Ник, я на кухне.
Малыш Ник пришел из школы домой в непривычно приподнятом настроении. Он возвращался сюда опустошенным и расстроенным. Школа была для него без преувеличения вторым домом, он очень любил ее посещать и ни разу не задумывался о том, чтобы прогулять пару уроков или начать отлынивать от занятий, как делают теперь его одноклассники. С поведением у него тоже было все в порядке и преподаватели не могли нарадоваться такому приличному, примерному, спокойному и прилежному ученику. Обычно в его возрасте ребенок начинает вести гиперактивный образ жизни, бунтует и пытается устанавливать для жизни свои правила и порой, с ними очень трудно бывает в школе. Про Ника же такого не скажешь. Это нравилось учителям, и они часто ставили ему в дневник не только хорошие, честно заработанные, оценки, но и записи о его положительных заслугах. Мать Ника гордилась своим сыном и на родительские собрания ходила не столько из-за обязанности, сколько для того, чтобы в очередной раз послушать новые похвалы в адрес ее и сына.
— Мама, суть вот, в чем. Я тут немного денег заработал...
— Заработал? Как? Когда?
Мать удивленно перебила сына, для нее подобная новость была неожиданностью.
— Какая разница, я никого не обокрал и честно заработал...
— Ник, послушай, я очень тебя люблю. И ты знаешь, что я всё возможное буду делать для того, чтобы ты ни в чем не нуждался и чувствовал себя хорошо. И ты можешь быть уверен, что у нас с тобой будет все хорошо, тебе не стоит жертвовать школой, если ты начнешь прогуливать, то тебе перестанут ставить хорошие оценки...
— Мам, мам, послушай! Я не прогуливал уроки, я подрабатывал в кафе напротив школы. Всё нормально. И вот, я хочу тебя кое о чем попросить. Не могла бы ты мне немного добавить... На мобильник?
— На мобильный? Ник, радость моя, почему ты меня сразу не попросил, мы бы тебе подобрали что-нибудь
— Я хотел сам...
— Сам он хотел... Ну и что, что тебе 15, это ж не значит, что у тебя нет мамы, которая купит тебе телефон! Сейчас...
Парень испытывал гамму разнообразных эмоций. С одной стороны, он был несказанно рад, что ему удалось договориться с матерью, и, что он вообще осмелился начать этот разговор. Он старался редко просить о чем-то, хотел быть самостоятельным. С другой стороны, Ника одолевала грусть от того, как мама отреагировала на его просьбу. Ведь дело было не в телефоне, вернее, не только в нем. Скоро он окончит школу и жизнь приобретет широкие масштабы и мать, ХОРОШАЯ мать, по его мнению, обязана не только оберегать или баловать своего ребенка, а и воспитать. И одно с другим не всегда сочетается. Пока мама искала и копалась в своем кошельке, дабы прикинуть, сколько выделить на покупку стремительно взрослеющему ребенку современного гаджета, затрезвонил домашний телефон. Ник узнал его. Хоть на аппарате не было возможности выбирать рингтоны или мелодии, Нику знаком этот звонок. Он слышит его всю свою сознательную жизнь по средам в 15:00. Один телефонный звонок может изменить всю жизнь, так говорят в фильмах или книгах. Этот телефонный звонок мешал ее изменить... И упорно напоминал о старом.
— Ты бы, может, трубку взяла? — неожиданно для себя смело Ник позвал мать.
— Нет.
— Тогда я...
— НЕТ!
Она взяла трубку и тут же бросила.
— Мама! Я хочу! Я хочу хоть раз, хоть немного, хоть одну минуту поговорить с ним! Это невыносимо, я не хочу расти вот так! Я взрослый человек, я мужчина, а ты запрещаешь мне себя таким чувствовать! Ты сука! Как можно быть такой сукой?! Я выкидываю твой пирог, который ты даешь мне в школу, в мусорный бак около почты, а оттуда его вытаскивает и ест бродячий пёс. Джек, такой черный, темно-черный дворовой пёс, у него серые полосы на спине и изуродована правая задняя лапа. Ты его знаешь, ты отдавала ему кости. Он начинал их грызть прямо при тебе, а ты его гладила, приговаривая, какой он хороший пёс и как тебе обидно, что у него нет хозяев. А мне нет. Мне не обидно, потому что я ему завидую. У него нет хозяина и он свободен. Слышишь, тварь, он свободен! Какой-то задрыпанный уродский пёс может делать все, что ему захочется! И я возьму эту грёбанную трубку, чтобы поговорить со своим отцом, и ты, сука, не посмеешь ничего мне сказать со своим ангельски заботливым личиком!
Ник схватил мать за волосы и держал ее голову наравне со своей. Их глаза были в сантиметре друг от друга, и, казалось, гнев сына сейчас выплеснется из его зрачков прямо на светлые волосы ошалевшей матери. Настала пауза и посреди леденящей тишины прозвучал женский, спокойный голос:
— Вот, держи, завтра после школы зайди в магазин на проспекте, выберешь себе мобильник.
Перед ним стояла мать с протянутой рукой, в которой были скомканы купюры.
— Ты чего? Ау, есть, кто дома? Все нормально?
Ник взял деньги и медленно пошел в свою комнату.
— Да. Всё отлично.