Дневник имперца

12/6/1932

Нашёл в одном из домов карандаш и тетрадку. Дневники раньше никогда не писал, поэтому не знаю, получится ли сейчас. Всё равно попробую. Итак, сегодня моя третья рота Восточного Фронта захватила очередную деревню. Жители даже не пытались обороняться, сразу сдали свои позиции. Наши так никогда бы не поступили, и это нас отличает от этих ничтожных животных, истребление которых - наша главная миссия. В итоге, после захвата деревни мы согнали народ к зданию, чем-то напоминающему административное. Как же эти твари любят плодиться! Примерно 50% населения составляли мерзкие выродки, грязные и оборванные, будто только что вылезшие из помойной ямы. И вот мы их построили, милосердно предложив стать нашими рабочими и трудиться на благо Энгонии. Я был крайне поражён, когда ни одна ублюдская душонка не двинулась с места. Взбесившись, ротный отдал приказ согнать всех в большой хлев, а потом поджечь. Как же они визжали, когда огонь заглатывал их тела, покрывал волдырями кожу, опаливал волосы и глаза! Мы специально не закрыли ворота, чтобы повеселиться, стреляя по тем, кто пытался выбежать наружу. Жаль только, что крыша обрушилась слишком быстро и придавила этих насекомых. Замечу, что в деревнях, захваченных нами ранее, также не оказывали сопротивления и складывали оружие при виде наших войск, но в них жители соглашались идти в рабство, лишь бы не умереть. А зверинец в этой деревушке ни черта не ценит то, что им даёт Энгония. Ну что ж, пусть теперь страдают, раз не принимают великого дара!

13/6/1932

Мы обосновались в этом захолустье, ожидая приказа сверху, чтобы продолжить продвигаться на запад, прямиком к столице этой никчёмной страны. Знаете, намного проще собирать по домам полезные вещи, когда никто не рыдает под ухом и не умоляет не забирать что-то лишь потому, что эта безделушка дорога ему. Смешно, они считают, что имеют право на чувства! Я иногда представляю - а что, если бы эти люди послушались приказу верховного главнокомандующего и сдались ещё в первый месяц войны? Появилось бы сразу множество рабочих рук, помогающих Энгонии захватывать всё большие территории, не пришлось бы тратиться на очередное завоевание дикарей, живущих в невежестве. Хотя дома сидеть тоже не вариант - душа требует гуляний, вот мы и развлекаемся кто как может. В целом, за день ничего необычного не произошло. Вот только у одного из офицеров пропал именной револьвер, но он часто их теряет, поэтому шума не было.

14/6/1932

Сегодня, во время рейда по домам, я наткнулся на странную книгу с непонятными картинками. Написана она была на неизвестном мне языке, поэтому прочесть её я не смог. На рисунках были изображены какие-то странные люди, одетые в чёрные балахоны и как будто бы поющие что-то. Но у нас был приказ - сжигать все книги и рукописи, что мы найдём в домах, поэтому я подпалил её. Странно было то, что она отказывалась гореть, и воспламенилась лишь тогда, когда я облил её керосином. Капитан, которому я рассказал об этом, мне не поверил и приказал выкинуть дурь из головы. Однако не просто так же эта книжка не горела, должна быть причина. Странно, очень странно...

15/6/1932

Потерянный револьвер нашёлся, а вместе с ним и шайка партизан - две девчонки лет 10 и мальчишка лет 14. Они с помощью пистолета взяли в плен одного из наших офицеров и требовали допустить их к командованию. Какие же у этих республиканских выродков идиотские дети! Ну и что с того, что они угрожают убить этого придурка, позволившего захватить себя в плен? Если это случилось, то нашей армии будет куда лучше без него. В общем, для всеобщей потехи мы сами его пристрелили и захватили этих уродцев. После десяти минут пыток и обещания не убивать их они нам рассказали, где прячутся остальные партизаны. Мы сердечно поблагодарили наших гостей, при чём в буквальном смысле. О, как они визжали! Словами не передать тот истеричный вопль, срывавшийся с их губ! Сначала доктор поочерёдно отрубил им все пальцы на руках за то, что они украли револьвер. Потом он вырезал на их груди и спинах герб республики, причём так аккуратно и красиво - не каждый ювелир так сможет! Они плакали, нет, они ревели, молили остановиться, но зачем? Зачем нам останавливаться? Доктор уже вошёл в раж и принялся за лица. Сначала он срезал брови - на этом этапе одна из партизанок отключилась, но была ещё жива. Остальные же просто висели с открытыми ртами, прибитые к стене ржавыми гвоздями. Похоже, зверята выдохлись и больше не могут кричать. Что ж, ещё веселее - нам придётся их разговорить. В ход пошли раскалённые спицы. Он протыкал ими щёки, животы, прижигал языки углями, выдавливал глаза. Это было великолепное зрелище! Мы оставили этих двоих истекать кровью, а ту, что отключилась, утащили в медпункт. Что с ней сделают, я пока не знаю, но, по моим догадкам, её либо казнят, либо оставят умирать с голоду в колодце, что, в целом, ни чем не хуже казни. Поживём - увидим, а пока что отбой.

16/6/1932

Сегодня вечером мы вернулись с охоты. Правда, дичью были люди, но это не столь важно. Утром нас поднял капитан и сообщил, что ему нужны десять солдат для поимки оставшихся партизан. Вызвались я и ещё девять человек, все из моего взвода. Также он поведал нам детали операции, о них чуть позже. Главным нашим козырем была та девчушка, которую мы недавно пытали. Оказывается, что её немного подлатали, чтобы не истекла кровью, и посадили на цепь в доме доктора. Никогда бы не подумал, что десятилетние девочки могут так упрямо цепляться за жизнь – все, кого раньше терзал док, либо умирали на месте, либо через час после процедур, а эта жива уже около десяти часов. Хотя у нас, в империи, говорят, что республиканцы живучие благодаря звериным генам и что завидовать тут нечему, я бы тоже не отказался от такого бонуса.

На охоту наш отряд выдвинулся около семи часов утра, когда уже рассвело. Партизанка вела нас по какой-то узкой тропе, постоянно петляла и останавливалась. Примерно через два часа ходьбы мы наткнулись на лагерь, где, по моим предположениям, находились родители и товарищи этой девчонки. Однако никакого оружия у этих дикарей мы не увидели, и неудивительно – откуда ему у них взяться? Захват пленных прошёл гладко и без происшествий, если не считать того, что одного из толпы пришлось убить для наглядности участи остальных неповинующихся. Смешно было смотреть на тех, кто посылает своих детей на вылазки, тем более без оружия, зная наперёд, что они не вернуться. Хотя, что с животных взять? Звери всегда останутся зверьми.

В деревню мы пришли примерно в семь часов вечера. Обратная дорога заняла больше времени и сил, и всё благодаря этим ублюдкам. Из тридцати двух человек, что мы забрали, дошло только половина. Ни угрозы, ни выстрелы в воздух, ни показательная казнь посреди леса их не испугали. Парочка пленников даже пыталась отобрать у солдата оружие, ударив его камнем по голове, за что поплатились жизнью. Жаль, что парень погиб сразу, но такая уж у нас работа; сам виноват, что не углядел. Не люблю буйных, но приходилось терпеть. Утешало одно – участникам похода разрешалось смотреть на пытки. Я всегда знал, что доктор был садистом и любителем истязаний, поэтому не сомневался, что он придумает что-нибудь новенькое. Оказалось, что убитый солдат был его сыном, служившим всего лишь три месяца. Это была его первая вылазка за стены лагеря; до этого он лишь маршировал вместе со всеми по деревням, даже не выстрелил ни разу. То ли духу ему не хватало, то ли принципы не позволяли, но вывод один – он был слаб и бесполезен, а такие на этом свете надолго не задерживаются. Так вот, о пытках. Первому он в оба глаза воткнул по гвоздю, из-за чего они оба вытекли. Дальнейшие истязания были бесполезны – объект отключился. Его отдали поварам чтобы они сварили из него суп: дичи на роту не наловишь, а тут такую тушу поймали, да ещё и без особых усилий! Следующей на очереди была молодая девушка, на вид что-то около восемнадцати лет. Мне даже её было немного жаль – красивая, а такая глупая! Сейчас сидела бы у нас в тылу, работала в борделе. Но раз уж так вышло, что она сама отказалась от своей жизни, то пусть отвечает за выбор.

Меня поразил новый простейший способ пытки: док привязал её к лавке за шею, руки и ноги, после чего положил ей на живот горящие угли. Девка визжала, как свинья, пыталась сбросить их с себя, но не могла перевернуться. Угли настолько сильно повредили кожу, что живот стал напоминать кровавое месиво. На всё это добро док вылил стакан уксуса, за что получил выговор от ротного, так как использовать продовольствие ему никто не разрешал. Но оно того стоило: через секунду тихие стоны и плач превратились в неописуемое буйство! Она закатывала глаза, ревела почище медведя, билась в конвульсиях, и, в довершение этого концерта, резко затихла. Жалко было выбрасывать столько мяса, но повара отказались принимать её из-за обработки уксусом. Но это было не столь важно, ведь следующего они забрали с превеликой радостью.

Последняя пытка, которую я видел, проходила в каком-то сарае и понравилась мне больше всех остальных. Во-первых, подопытный не сдох в процессе. Во-вторых, он так страдал, как не страдал никто до него. В-третьих, я сам участвовал в истязаниях. Сначала мы его прибили к стене, ровно на то же место, где когда-то висели мелкие партизанские шавки. В самом сарае нашлось много различных приспособлений, которые можно использовать. Первыми были клещи – ими я выдернул все ногти и зубы этого уродца, порвал веки и ноздри. Увечья были не смертельными, поэтому останавливаться я не стал и оборвал ему ещё и уши. Капающая с его лица кровь придала мне азарта, и тут под руку попался молоток. Сперва не посчастливилось его пальцам рук, а эта скотина не произнесла даже слабого стона, когда его кости дробились. Но мне они были и не нужны – достаточно того, что сам процесс доставлял мне наслаждение. Закончив с пальцами, я перешёл к рукам и ногам. Вот тут-то он взвыл! Даже волки так не воют, как эта зверюга! Но останавливаться было нельзя, и я взялся за топор. Почему-то он был весь в крови, до сих пор думаю – почему? Подтёки были свежими, но его никто не брал и уж тем более никого им не убивали. Скорее всего, поварята брали, чтобы разделать первого. Да, так, наверное, и есть. Отвлёкся. Полюбовавшись новым орудием, я, как и прежде, начал с пальцев, отрубив их один за другим, не оставив ни единой фаланги. Док за это меня похвалил, сказав что-то в роде: «Чистая работа!», ну или как-то так. Я не обратил на это особого внимания, ведь был занят куда более важным делом. Прежде, чем прикончить мужика, мне пришлось лишить его языка – он начал читать непонятные молитвы, не похожие ни на наши, ни на республиканские. Они больше напоминали текста на латыни, но слова были мне неизвестны. Отняв язык, я распорол ему живот, и из зияющей дыры тут же вывалилось всё, что находилось внутри его тела. Было видно, как его глаза вылезали из орбит, как он пытался кричать, но всё было тщетно. Добил его одним ударом топора в грудь, расколов его грудную клетку, как ореховую скорлупу. Хоть он и был довольно-таки стойким, но погиб моментально. Так вот, повара приняли его радостно лишь потому, что я его выпотрошил и доставил чуть ли не в разделанном виде. Сейчас пишу всё это, и слюнки текут от представления завтрашнего обеда. Что нам приготовят: мясной суп, кашу с мясом, или, может, гуляш? Продуктов должно хватить, ведь, если мне не соврали, из шестнадцати человек, что мы привели в деревню, на кухню отправилось пятнадцать туш. Что ж, поживём – увидим, а пока что лягу спать.

17/6/1932

Я был прав на счёт обеда: повара подали нам суп с мясом, которому солдаты, естественно, обрадовались. Но нашёлся один такой, который сказал, будто бы каннибализм – ужасно и аморально, что мы хуже зверей и что даже они не поедают себе подобных. Капитан приказал запереть его в подвале и держать там до тех пор, пока он не образумится или пока не сдохнет от голода. Ну вот на кой чёрт он вылез с такой глупостью? Неужели он приравнивает врагов к людям, а нас – к животным? Как можно быть настолько слепым, чтобы не видеть, что эти твари недостойны звания человека!

Остальные солдаты посчитали слова этого придурка предательством и требовали казнить дезертира, хотя я был против. Солдат же не бежал с поля боя или убил соотечественника. По большей части, слова ничего не значат, но остальной состав мыслил иначе, и мне пришлось согласиться.

Его выволокли за волосы из подвала и потащили в сарай, где только вчера мы пытали свой обед. Когда солдата завели туда, его вырвало. Тут-то я понял, что он – слабак, как и все те, кто был до него. Он не сможет убивать, не сможет принять наши правила. В этом минус салаг – они не знают, что такое война, и как её ужасы влияют на человека.

Если бы он высказал своё недовольство до входа на территорию врага, то ему бы никто ничего не сделал. Да, сам солдат не пострадает – за него расплатится семья. Когда-то я был таким же, как он – зелёным, горячим, глупым мальчишкой. И вот, вскоре я поплатился за свою неопытность.

Случилось это в 1928 году, когда шла гражданская война. Правые, желающие прийти к власти, не брезговали ничем. В их рядах воевал и я. И вот, попала нам в руки интересная девочка. Информаторы сообщили, что она была дочкой одного из левых капитанов, захваченного нами за неделю до неё. Пытками от её папаши мы не добились ничего; он молча терпел, не желая раскрывать планов и позиций союзников, но, как только к нему в камеру завели его дочь, он вдруг резко переменился – глаза его забегали, руки задрожали. Забавнее всего было наблюдать за тем, как он смотрел на пытки своего чада, не в силах ничего изменить. Каждый отрезанный лоскут кожи отдавался криками в его голове, каждый вырванный ноготок заставлял его корчиться сильнее, чем дочь. Он обещал рассказать всё, что прикажем, умолял не трогать её. Узнав всё, что нужно, капитана и его выродка распяли на главной площади, что «подняло боевой дух и моральную устойчивость бойцов», как выразился ротный.

Я видел всё это, но тогда ещё не понимал, что его чувства были ложными – животные не умеют любить, и, тем более, не способны сочувствовать другим. Но тогда я был глуп и сказал своему товарищу, что не поддерживаю такие методы, а он донёс на меня начальству. Меня связали и бросили в карцер; через час ко мне привели жену и сына в сопровождении рослого мужчины, с которым я ранее не пересекался. Позже я узнал, что его перевели к нам из Третьего батальона в качестве доктора. Да уж, врачевать он умел. Но ещё лучше он умел калечить.

Моих родных привязали к стульям и заткнули им рты. Мужчина куда-то отошёл, а потом вернулся с раскалёнными докрасна щипцами. Я тогда подумал, что он хочет пытать меня, но я глубоко заблуждался, ожидая своей участи. За меня, как и за того капитана, которого распяли, отвечали родственники. Этот ублюдок начал ломать им пальцы. Сначала он принялся за жену, дробя косточки одну за другой. Хруст вперемешку со стонами, наполнявший тишину, навсегда останется у меня в памяти. Я не помню, о чём тогда умолял, о чём думал, что чувствовал. Я помню лишь то, как медленно умирали те, кто мне дорог. Каждый их всхлип, каждый проглоченный крик впился мне в сознание, будто пиявка. Я понимал, что всё это – из-за меня, что виной всему мой идиотизм и невежество, но изменить ничего не мог. Время тянулось мучительно долго, и я смог запомнить всё, что с ними вытворял этот садист. Каждый порез, каждый ожог, каждый прокол...

Их распяли на той же площади, что и пленников, приписав снизу «Семья предателя», а на следующий день армия двинулась дальше, на позиции врага, открытые нам убитым капитаном левых. И, знаете, я благодарен за этот урок. Из него я понял, что все действия, даже самые незначительные, влекут за собой ужасные последствия. Таковы законы войны – солдаты важнее стране, чем их семьи, поэтому сами бойцы редко несут наказание за провинности, находясь на своей территории.

Но парень, высказавшийся против наших порядков, был на территории врага, и поэтому его наказали по всей строгости. Я не видел, как его пытали, а только слышал его вопли из этого злополучного сарайчика. Через час истязаний его вывели, всего покалеченного и избитого. На нём не было видно ни одного живого места – кости торчали из разорванной плоти, пустые глазницы зияли кровавой бездной, а на месте его некогда пышных волос был виден череп. Предателя протащили на лошади через всю деревню, вбив в руки и ноги по кольцу и продев в них верёвки, привязанные к седлу. В конце его просто распяли напротив административного здания и оставили на съедение воронам.

Это стало нам всем своеобразным пособием, учащим, что не нужно критиковать начальство, а уж тем более ему перечить. Жаль только, что солдатик был слишком уж тощим – ещё одна туша на кухне не повредит. Ну что ж, имеем что имеем. Больше ничего необычного за день не произошло, если не считать то, что двое разведчиков, отправившиеся два дня назад на северо-запад, до сих пор не вернулись. Завтра я выдвигаюсь на поиски пропавших. Может быть, найду что-нибудь полезное для себя. А пока что – отбой!