Черный замок Ольшанский

В ответ на звонок из глубины квартиры долетел, приближаясь, громовой собачий лай.

- Гонец к скарбнику Марьяну, - сказал я.

Два тигровых дога, каждый с доброго теленка, узнав меня, со свистом замолотили толстыми у корня хвостами.

- Эльма! Эдгар! На место, слюнтяи паршивые!

Квартира Пташинского - черт знает что, только не квартира. Старая, профессорская, отцовская, чудом уцелевшая в этом почти дотла уничтоженном во время войны городе.

На окнах узорчатые решетки: библиотека папаши была едва не самой богатой частной библиотекой края (не считая, конечно, магнатских). Чудом уцелела в войну и библиотека, но сынок спустил из нее все, что не касалось истории, - государству, чтоб освободить место своим любимым готическим и барочным монстрам. Монстры выжили отсюда не только книги, но и... да нет, это я крайне неудачно, отвратительно хотел пошутить.

Марьяна бы к нам вместо девчат. Был бы целиком холостяцкий подъезд. Но он отсюда не поедет, потому что здесь хватает места для его кукол, хотя квартира и неудобная: бывший загородный дом, к которому сейчас подползает город. Четыре огромные комнаты с потолками под небо. А за окнами пустырь: дно бывших огромных, давно спущенных прудов и берег с редкими купами деревьев, за которыми еле просматриваются строения парникового хозяйства.

С другой стороны к дому примыкает заброшенное кладбище. Когда подходишь к дому наполовину вырубленной аллеей высоченных лип, видны его ворота в стиле позднего барокко.

В комнатах форменный Грюнвальд: под потолком летают ангелы, вскидывают кресты из лозы Яны Крестители, а Яны Непомуцкие несут под мышкою собственные головы, будто арбуз в трамвае. Юрий с выпученными от ужаса глазами попирает ногой змея, рыдают уже триста лет Магдалины. Иконы на стенах, иконы, словно покрытые ржавчиной, по углам и иконы, распростертые на столах, свеженькие, как будто только из Иордани, улыбаются человеку, снова их сотворившему. Пахнет химией, деревом, старой краской. Золотятся корешки книг. Скалят зубы грифоны, похожие на грустных кур.

И все это чудо как хорошо! И среди всего этого, созданного сотнями людей, две собаки и человек. Лучший мой друг.

- Имеется что-нибудь пришедшим с мороза, иконник?

- Сегодня оттепель, золотарь, - ответил он.

- А по причине оттепели есть? - спросил я.

- По причине оттепели есть сухие теплые батареи... Вот.

- Законы предков забываешь? - спросил я с угрозой.

- При Жигимонте лучше было, - сказал он, ставя на низенький стол начатую бутылку виньяка, лимон, «николашку», тарелку с бутербродами, сыр и почему-то моченые яблоки, - однако и король Марьян немцев не любил, и ляхов, и всех иных, а нас, белорусцев, жалел и любительно миловал.

- Начатая, - разочарованно протянул я.

- Будет и полная.

- Так и ставил бы сразу.

- Знаешь, что считалось у наших предков дурным тоном?

- Что?

- Блевать на середину стола. Вот что считалось у наших предков дурным тоном. Древний кодекс пристойности. «А нудить на середину стола - кепско и погано и негоже».

- На край, значит, можно? - спросил я.

- Об этом ничего не сказано. Наверное, можно. Разрешается. Что же тут страшного?

- Неуч ты. На свой край разрешается. На чужой, vis-a-vis - ни-ни!

- Приятного вам аппетита, - сказал он.

- Сам начал.

Себе он плеснул на донышко.

- Ты не сердись, - словно оправдываясь, сказал он, и только теперь я заметил на ногтях у него голубой оттенок. - Немножко - не вредит сердцу. Наоборот, полезно. Все врачи говорят. Кроме того, мне скоро вообще ничего не будет вредно.

- Ну-ну, - сказал я.

- Сам момент, наверное, не страшен, - задумчиво продолжал он. - Ожидание - вот что дерьмо собачье. Собачье предчувствие беды.

Эльма и Эдгар внимательно смотрели на него, иногда переводили глаза на меня.

- Как вот у них. Представляешь, сегодня под утро выли с час. Никогда в жизни такого не слышал. И не дворняги же они, а собаки цивилизованного столетия... Съездим ли мы с тобой еще на рыбку? Поедем, как только освободятся воды?

- А как же.

Всю жизнь буду казнить себя за свой тон во время этой беседы. Будто слышал, как человек внутренне вздыхает: «о-ох, пожить бы», а сам отвечал, тоже внутренне: «не ной, парень, все хорошо».

- Показывай книгу, - сказал я.

Мы держали том на коленях и не спеша листали страницы. Подбор этих трех переплетенных в одну книг был странный, но мало ли странного совершали люди тех времен? Их логика трудно поддается нашему пониманию. Переплел ведь неизвестный монах в одну тюрьму из кожи «Сказание об Индии богатой», «Сказание о Максиме и Филиппате» и «Слово о полку Игореве».

«Евангелие» Слуцкого. Крайне редкая вещь, но ничего особенного, «Статут» 1580 года. Видимо, действительно, первая печать, насколько я мог судить (сколько бы статут ни перепечатывался - год ставили тот же самый, 1580-й). Но инициалы «Евангелия» Тяпинского - это было интересно.

Для печати этой книги была характерна строгость. Каждая страница жирно, поперек, словно перерезана пополам. На верхней половине страницы старославянский текст, на нижней - древний белорусский. Сухой, строгий шрифт, ничего лишнего. И вдруг среди этого протестантского пустыря я увидел чудо: заставки и инициалы, цветущие маками, серебром и золотом так, что глазам становилось больно. Цветы, стебли, воины, кони - все в ярком, причудливом, радостном полете стремилось со страницы на страницу.

- Язычник, - сказал я. - Откуда такое чудо?

- Вот надпись.

Надпись на обратной стороне обложки была, видимо, из чернильных орешков и камеди: рыжие чернила выцвели. XVI-XVII столетие. Самый канун бешеного натиска Польши. Но я не мог оторвать глаз от цветущего луга, и мне не хотелось вглядываться в путаную рыжую вязь.

- Ты не ответил. Все же откуда?

- Ольшаны.

- Что-то слышал, но туманно. Где это?

- Исто-рик... Местечко... Километрах в тридцати от Кладно... Князьям Ольшанским принадлежало.

Гедиминовичи. Очень древний белорусский род. Многочисленные поместья по Неману и Птичи, несколько собственных городов. Все время высокое положение. Подкрепляли его тем, что королям города дарили.

- Припоминаю, - сказал я. - Ведь это же один из них - Голаск - городок Сигизмунду Августу «подарил», а тот его «подарил» Яну Ходкевичу.

- Да.

- И еще один из них во время междоусобицы Свидригайлу в плен захватил.

- Из этих, - сказал Марьян с некоторым удовлетворением, что вот, мол, и друг не ногой сморкается. - А те Ольшаны их майорат и испокон веков им принадлежали. С бортными деревьями, с селами и реками, в которых бобров можно гоняти.

- И каждого пятого бобра себе, - начал хулиганить и я, - а остальных пану. Или себе подчеревье от каждого бобра.

- Гля-яди-и ты. И «Устав на волоки» знает. Начитанный, холера!.. Ну так вот. Книгу эту я нашел в Ольшанах на чердаке хаты деда Мультана. Есть там такой. Он сторож при замке и, главное, при костеле. Исключительно любопытный тип. Сгорбленный, как медведь. Немного охотник. Философ.

- Ты это мне для чего все выкладываешь?

- Да все в связи с этой тревогой. Мозг лихорадочно ищет. Все обстоятельства вспоминает, все самые незначительные случаи.

Он смотрел в окно на пустырь и на кроны кладбища вдалеке.

- Этот замок - обычный дворцово-замковый ансамбль, - словно припоминая или находясь в бреду, стал рассказывать он. - Разве что один из первых такого рода. Самая середина XVI столетия. Может, десятью - двадцатью годами позже. Уже не совсем замок, хотя и ближе к нему, чем к дворцу. Мрачное сооружение. Местный валунный гранит, багрово-коричневый с копотью, почти черный. Ну, и вокруг вода. А немного поодаль костел со звонницей. Он более поздний. Начало семнадцатого века. И все это вместе порождает в тебе что-то гнетущее, тяжелое, мрачное. Ну, как будто проклятие на нем какое-то, как будто привидения там до сего времени блуждают.

- Книг начитался, олух.

Он вдруг обернулся. Резко. Стремительно.

- Да. И книг тоже. Представляешь, не у одного меня все это вызывает такое ощущение. У всех вызывало. Всегда. И это не мое, субъективное, а общее ощущение. Вот смотри...

Марьян бросился к стеллажам и, долго не роясь, - видимо, не раз уже смотрел - извлек маленькую пузатенькую книжицу.

- Обложки нет. Кто-то из местных провинциальных романтиков прошлого столетия. Ясно, что местный, потому что на каждом шагу встречаются диалектизмы. Пишет по-польски, не очень-то зная этот язык, а скорее зная его как местный, шляхетский диалект. Р-романтик! Знаешь, как эти авторы всяких там «Piosenek wiejskich z-nad Niemna i Szczary» [10] да «Чароўных Янаў з-пад Нарачы» [11] Янов из-под Нарочи (бел.). [12]. Напишет книгу под названием «Душа в чужом теле, или Неземные радости на берегах Свислочи» и радуется.

Мне тоже стало не по себе. «Ценный» вклад внесли братишки-белорусы в культуру своего и братского польского народов... И все же сколько в этом было милого: наив, доброта, легкий оттенок глуповатой и искренней чувствительности, сердечность. В общем, говоря словами автора «Завальни» - «благородные прахи предков». И потом, не будь этих людей, не выросли бы на их почве ни Борщевский[13], ни поэт-титан, вследствие собственной бедности подаренный нами Польше. Пусть спят спокойно: они свое сделали.

Марьян, однако, не был настроен так добродушно. Он весь кипел.

- Черт бы их побрал. Если уж на то пошло, так это они насаждали провинциализм, а не Дунин- Марцинкевич, на которого вешали столько собак. Сами и вешали. Да и романтизм наш дурацкий, белорусский, паршивый именно они насадили.

- Паршивый белорусский романтизм и гофманизм мы среди них насадили, - сказал я. - Но в чем дело? И зачем ты этой кантычкой[14] у меня под носом размахиваешь?

- Ощущение от Ольшан, - словно осекшись, сказал он и начал читать.

Сто раз с того времени перечитывал я эту легенду, написанную наивным и возвышенным стилем романтика (хорошие они были люди, честные до святости, чистые до последней капли крови, не доносчики, не паршивцы!). Сто раз вчитывался в строки, то нескладные, а то и совсем неплохие. Даже для удобства перевел на свой язык, хотя с юности не марал рифмами бумагу. Я и сейчас - хотя поэт из меня хуже чем никакой - передам ее вам в этом шероховатом переводе. А тогда я слушал ее впервые.

Черный замок Ольшанский. Месяц ныряет в тучах.Башни во мраке туманные видят сны о былом дремучем.Слушают ветер промозглый, волчий вой на далеких равнинах,Слушают, как на зубцах трепещут от страха осины. У, как мертво и тихо! Тьма, как в тысяче хлябей болотных.Тихо! Ты слышишь вдали в аркадах шаги бесплотные?Полночью каждой такою в замке, что стынет от страха,По галереям проходят дама с черным монахом.

Далее излагается обычный романтический сюжет, для нас уже в чем-то детский. Благородный разбойник из некогда богатого, а теперь доведенного до нищеты рода влюбился в жену Ольшанского князя. Та тоже любила его. Князь был скупым и жестоким старым зверюгой - по всем канонам этого жанра.

Любовники, захватив казну, убежали из замка. Князь погнался за ними и убил. И вот их призраки бродят под аркадами замка, чувствительно и тяжко воздыхая и пугая стонами добрых людей.

- И что, это правда? - спросил он, окончив чтение.

- А черт их знает, этих романтиков, - ответил я. - Разве была на свете Гражина? Или город на месте Свитязи[15]?

- И тебя ничто не насторожило? - Он вопросительно смотрел мне в глаза.

- Насторожило, - ответил я.

- Что?

- Единственная реальная деталь. То, что княжескую казну забрали. Как-то этот поступок не вяжется с романтической поэтикой. А уж с их моральным кодексом - ни боже мой!

- Пр-равильно! - хлопнул он меня по плечу. - Умница! В самом деле, для романтика это хотя и чудовищная, но реалия. А если так, то почему бы не быть правдой и всей легенде?

- И призракам? - поддел я.

- Призраки тоже есть на свете, - помрачнел он. - Их больше, чем мы думаем, друже.

Марьян закурил. На этот раз по-настоящему, затягиваясь. Я тоже вытащил из надрезанной пачки сигарету.

- Так вот, - сказал он. - Я начал проверять. И, что самое удивительное, похоже на то, что наш поэт - автор этой самой легенды - для легенды не так уж много и наврал. Постарайся слушать меня внимательно.

За окном лежал пустырь с редкими стеблями бурьяна.

- Ты, наверное, не знаешь, что Ольшанские были едва ли не самым богатым родом на Беларуси. Но лишь определенное время. Приблизительно сто лет. До этого и потом - ну, обычная магнатская фамилия, как все. Но в это столетие - крезы, подавлявшие богатством самого короля.

- Когда же это столетие началось?

- В 1481 году. Ну-ка, что это за год?

Была у нас такая игра, от которой иной непосвященный человек посинел бы. Так вот, внезапно, словно с обрыва в воду, задавать друг другу вопросы вроде того, на каких языках была сделана бехистунская надпись (на древне-персидском, эламском и вавилонском) или какого цвета были выпушки в инженерных войсках при Николае I (красные).

- Кишка у вас тонка, дядька Марьян, - сказал я. - Это год заговора Михаилы Олельковича, князя Слуцкого, и его двоюродного брата Федора Бельского.

- Правильно. И других, среди которых Петро Давыдович, князь Ольшанский. Что дальше?

- Ну-ну, хотели они великого князя Казимира смерти предать и самим править страной. А если уж не повезет, то поднять край и держаться до последнего. Если же и это не получится, то со всеми своими
владениями от княжества «отсести» и искать подмоги у Москвы.

- Так. И чем это кончилось?

- Заговор раскрыли. Полетели головы. Кого в темнице придушили, кого на плаху при факелах, кого, попроще, - на кол. Сотни жертв среди тех людей, кто хотел самостоятельности. Бельский Федор Иванович, бросив все, удрал в Московию к Ивану III и принес ему в «приданое» «северские земли».

- А другие земли куда подевал? - иронично спросил Марьян.

- Ну, не в кармане же унес. Бросил.

- Вот оно как, - сказал Марьян. - Колья, плахи, дыба. А кто из главных заговорщиков остался?

- Валяй.

- Ольшанский остался. Один из всех. Единственный, с кем ничего не случилось. Наоборот, осел в поместьях прочно, как никогда. Почему?

- Сильный был. Боялись. Род княжеской крови, и с королями повязан не раз.

- Чепуха. Не поглядели бы.

Он бросил книжку на стол. Мы молча сидели друг против друга. Наконец Марьян провел рукой по лицу, словно умылся.

- И как раз с этого года начинается невиданное, просто даже предосудительное, фантастическое обогащение рода. Тысяча и одна ночь. Сокровища Голконды и Эльдорадо. Дарят города. Встречая великого князя, одевают в золото тысячи шляхтичей и крестьян. Листовым золотом покрывают замковые крыши. Словом, налицо все, на что способен был человек того времени, неожиданно разбогатев.

- Внешне вроде бы культурно, а изнутри...

- Дикарство? - спросил Марьян. - Да нет. Это тоньше. Смекни: только-только достигли настоящей власти. Над душами, над телами, над государством, наконец. С Всеславом-Чародеем[16] не очень-то поспорил бы, не шибко побрыкался. А тут... Ну и отказали сдерживающие центры. Отказали, как у всех свежеиспеченных властителей над всем, хотя многие из этих, свежих, и столетиями свой род тащили, но на правах... ну, дружинников, что ли. И вот началось: внешне гуманисты, внешне утонченные, а изнутри - тигр прет.

- Тут ты, по-моему, ошибаешься, - сказал я. - Вспомни Острожских, Миколу Радзивилла, Сапегу Льва. Настоящие, образованные, воспитанные люди, пусть себе и тоже со страстями.

- Это внешний разлад, - сказал Марьян. - Конечно, в массе это не двор Чингисхана и не опричный двор. Все же на глазах у Европы, начала гласности, начала демократии, пускай себе шляхетской. Nobless oblige[17]. Но ломки хребтов и здесь хватало. Время такое.

- «Время всегда таково, каковы в нем живущие люди», - процитировал я кого-то. - Но ты все же гони сюжет.

- Ну и вот. Вдруг через каких-то сто лет всему этому роскошеству - крес[18]! Довольно через меру кутить, довольно листового золота, довольно собственных полков в парче! Обычный, не самый богатый род. В чем дело?

- Этого мы никогда не узнаем, - сказал я. - Мало ли что там могло произойти? Ну, скажем, во- первых, - этот Петро Давыдович, хотя и сильный, однако побаивался, что припомнят участие в заговоре, и решил то богатство растранжирить, пожить на всю катушку. И наследники транжирили. А когда все промотали, то и успокоились.

- Т-так, - сказал он. - Ты знаешь, что это за знаки и что они обозначают?

На клочке бумаги он вывел следующее:



- Ну, ты меня ребенком считаешь. Это числовые знаки букв. Первая - легион, или сто тысяч, вторая - леодор, или миллион.

- Ну, а это?

И он написал еще и такое:



- Ну, шестьсот тысяч, ну, семь миллионов.

- Так вот, ответь мне теперь, дорогой ты мой шалопай, лоботряс и вертопрах Антон Глебович, каким таким образом мог человек, даже могущественный, наворотить за полгода состояние в шестьсот тысяч золотых да на семь миллионов драгоценными камнями - это по тем временам, когда и в самом деле «телушка-полушка» была, - и каким образом он, даже если бы ел то золото и его наследники ели, мог за каких-то сто тридцать лет расточить, промотать, растранжирить, струбить, ухлопать такой капитал? А ведь они, кроме того, ежегодно имели фантастические доходы.

- Отвечаю на первую половину вопроса: возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.

- А может, выдал? - спросил Марьян.

- Такое о людях брякать бездоказательно нельзя, если даже они и гниют уже в земле триста лет. На то мы и историки.

- Угм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он, только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божьей улыбочкой. Сам увидишь.

- Почему это я вдруг «увижу»?

- Если захочешь - увидишь. Ну вот, а что касается исчезновения - вспомни балладу этого... менестреля застенкового[19].

- Выдумка.

- У многих выдумок есть запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Сейчас не стоит их называть - вот список.

- И докопался?

- Докопался. Тебе говорит что-нибудь такая фамилия - Валюжинич?

- Валюж... Ва... Ну, если это те, то Валюжиничи - древний род, еще от «своих» князей, тех, что «до Гедимина». Имели владения на Полоцкой земле, возле Минска и на северо-запад от него. Но к тому времени все реже вспоминаются в универсалах и хрониках, видимо, оскудели, потеряли вес. В общем-то, обычная судьба. В семнадцатом столетии исчезают.

- Молоток, - с блатным акцентом сказал Марьян. - Кувалдой станешь. Ну, а последний всплеск рода?

- Погоди, - сказал я. - Гомшанское восстание, что ли?

- Ну-ну, - подначивал он.

- Гремислав Андреевич, кажется, Валюжинич. 1611 год. Знаменитый «удар в спину»? Черт, никак я этих явлений не связывал.

- А между тем, Гомшаны от Ольшан - не расстояние. Да, Валюжинич. Да, две недели беспрерывных боев и потом еще с год лесной войны. И на крюк подвешенные, и на кол посаженные. Да, знаменитый «удар в спину», о котором мы так мало знаем.

- Невыгодно было писать. «Предатели». И в такой момент! Интервенция, война. Последующие события, наверное, и заслонили все... Сюжет, Марьяне!

- Невыносимый ты, - возмутился он.

- Сгораю от любопытства. Не тяни.

- Ну так вот. И подсчитал я, мой дорогой, по писцовым книгам и актам, что за эти годы, учитывая и доходы с поместий, потомки, несмотря на все «сумасбродства», не могли истратить более трети приобретенных сокровищ. Это при самом что ни на есть страшном, «радзивилловском» мотовстве. И вот в год бунта Валюжинича в Ольшанах княжит Витовт Федорович, пятидесяти семи лет, а жена у него - Ганна-Гордислава Ольшанская, двадцати пяти лет, а в девичестве княжна Мезецкая. И княгиню эту нещадно упрекает в своем послании бискуп[20]Кладненский Героним за забвение княжеской и женской чести, а главным образом за то, что враги княжества великого пользуются для тайных с нею встреч монашеской одеждой.

- Действительно, ужас какой, - сказал я. - «Дама с черным монахом».

- И паршивый белорусский романтизм, - сказал Марьян. - Вот, представь себе такую мою гипотезу. Все разбито. Спасения нет. Повсюду рыскают вижи - соглядатаи и шпики. Сподвижники на кольях хрипят. И во всем с самого начала повинен князь Витовт Федорович Ольшанский. Ему на откуп было отдано Кладненское староство. Он греб бессовестно и неистово, много денег содрал с него на свою корысть. По его

вине вешают людей. А жена, как и в балладе, - ангел. Что, не могли они ту казну, сокровища те, захватить и убежать? Чтобы хоть часть награбленного возвратить жертвам?

- Гипотезы, - сказал я. - Откуда тот поэт мог знать?

- А ты подумал, сколько архивов, семейных преданий, слухов, легенд, наконец, могло исчезнуть за сто с лишним лет? С войнами, да пожарами, да революциями? Наверное, что-то знал.

Он опять закурил. Не нужно было ему это делать.

- И вот в 1612-м, - он выпустил кольцо дыма, - этот человек, этот «монах», исчезает. Самое любопытное, что исчезает и она. Или бежали, или были убиты - кто знает? Скорее всего - бежали. Имеется свидетельство копного[21]судьи Станкевича, что погоня княжеская была, потому что те будто бы взяли Ольшанские сокровища, но он, Станкевич, властью своей погоню ту прекратил и гонити, под угрозой смертной кары от короля, не позволил. Может, какой-то другой княжеский загон догнал беглецов и убил? Нет. В том же копном акте имеется клятва Витовта Ольшанского на евангелии, что не убивал и нет крови на его руках. И что после его последней встречи с ними, когда выследил, как убегали они из Ольшан, такие-то и такие свидетели знают, что они были живы еще спустя две недели... А между тем их следы исчезли. Ни в каком городе аж до Вильно, Варшавы и Киева следов их нет.

- Ну, мало ли что! Тихо жили, вот и нет. Хотя попробуй проживи тихо с таким богатством.

Вдруг меня осенило.

- Погоди, а зачем там был копный судья Станкевич, человек из рода белорусских шерлок-холмсов, потомственный сыщик? Пускай он себе государственный муж, сыск для него - тоже дело далеко не второго порядка. Но ведь в шестнадцатом-семнадцатом столетиях почти ни одного шумного дела не было, чтобы его кто-то из Станкевичей не распутывал. Вплоть до самого нашумевшего Дурыничского убийства[22].

- То-то же и оно! Как раз во время исчезновения беглецов король назначил Станкевича на ревизию имений и прибылей князя Ольшанского.

- И...

- И ревизия эта закончилась ничем. Все сокровища исчезли. Исчезли и те, кто забрал их. Исчезли все расчетные книги, документы, даже родовые грамоты. Все исчезло. Племянникам князя Витовта пришлось их заново выправлять. И оттого над ними позже крепко смеялись и, когда хотели поиздеваться, высказывали сомнение: дескать, так ли уж на самом деле древен их род, не вписали ли они себя сами в разные там привилеи и книги. А у них и богатства дядькиного, сказочного, не осталось, чтобы хоть роскошью заткнуть рты, замазать глаза.

- Племянники? Почему? И неужто следствие не докопалось до истины?

- Нет, не докопалось. Да, племянники. Потому что через год после начала следствия князь Витовт Ольшанский нежданно, скорым чином умре.

Мы замолчали. Ненастный, слякотный день за окном все больше тускнел.

- Но почему следствие? - спросил я.

- Вот и я думаю, почему.

- Всплыли события столетней давности?

- Кого они интересовали? Даже если и было какое-то преступление, то что - отвечать внуку за деда? Через сто лет?

- Могли польститься на деньги. Государственная казна была пуста.

- Чепуха. Скорее бы новую подать наложили - и все.

- А может, на откупе князь проворовался?

- Тоже никого не интересовало. Уплатил сразу всю сумму, получил староство в аренду, а там кому какое дело, даже если бы ты трижды столько содрал с жителей?

- Может, дела восстания? Связь этой... урожденной Мезецкой с главарем?

- Дело касалось Ольшанского. Мезецких трогать бы не стали. В 1507 году какая-то прабабка нашей героини была «сердцем и душой» великого князя Жигимонта. И с того времени - приближенные к королям, очень доверенные люди.

- Так, может, расследовали исчезновение княгини Ганны?

- Позже она исчезла. Следствие уже с месяц шло. Видишь, сколько версий: старинный заговор - откуп - события восстания и то, как они отразились в семье князя.

- А возможно, и то, и другое, и третье.

- Может быть. Вот и занялся бы. Займись, а? Вот тебе и тема для очередного расследования.

Святая Инесса смотрела на меня, умоляюще сложив руки.

Я не мог отказать ей.

- Подумаю, - сказал я. - Однако, послушай, Марьян, какая может быть связь между двумя событиями тех лет, да еще разделенных целым столетием, этой книгой из Ольшан, давно заброшенной, никому не нужной, кроме музея, да таких, как мы с тобой, и тем, что какие-то барыги от бизнеса на старине звонят тебе, ходят под окнами и так далее. Может, под окнами совсем не те, что звонили.

- Может. Но тревога такая, что, кажется, вот-вот умру. Какое-то предчувствие. Вот говорит сердце, и все.

- Говорит, потому что больное. У тебя разве не было прежде таких приступов беспричинного ужаса?

- Это не то. Это не от сердца. Это глубже. Словно у собак перед пожаром.

- Обратись в милицию, как я тебе советовал.

- Чтоб приняли за сумасшедшего?

- Тогда успокойся. Довольно себя истязать.

Я поднялся. Надо было идти домой. И тогда Пташинский как-то внутренне засуетился. Начал нервно трепать темные волосы. Глаза стали беспомощными.

- Знаешь что...

Он взял старую книгу и протянул мне.

- Знаешь... Возьми ты ее с собой... Они...

- Кто они?

- Не знаю. Они... Они не подумают, что я такую вещь мог выпустить из дома. Мне спокойнее будет. Хорошенько спрячь. Я буду иногда заходить. Исследуй ее, потом мыслями обменяемся.

- А над чем же будешь думать ты?

- У меня хорошая фотокопия. Я, чтобы не трепать книгу, работаю по ней. К тому же я в палеографии разбираюсь хуже тебя. А ты - погляди. В чем там дело? Возьми вот портфель. Можешь оставить у себя.

Портфель был огромный. Даже эта большая книга скрылась в нем, и еще осталось свободное место.

Я собрался было идти один, но увидел, что Пташинский натягивает пальто. Когда он брал на поводок собак, я было возмутился.

- Это еще зачем?

- Молчи, Антон. Надо.

Он дал мне еще повод удивиться. Заскочил в ближайший «Гастроном». Собаки, конечно же, остались со мной, люто зыркали вокруг. Я думал, что он вынесет бутылку. А он вынес три. Одну, как и положено, с вином, а две... с кефиром.

- Марьян, - сказал я. - Ведь я его терпеть не могу. Это же какая-то глупая выдумка. Мне же молоко бабка носит, я же сам его заквашиваю, делаю наше, деревенское. Мне от этой кефирной солодухи блевать хочется.

- Можешь вылить, - сказал он, засовывая бутылки в портфель так, чтоб были видны горлышки. - Кислое молоко! Устойчивые привычки старого кавалера.

- Маскарад? - с иронией спросил я. - Совсем ты рехнулся, Марьян, в детство впадаешь, сукин сын.

- Ладно, - проворчал он, беря поводки. - Ты иди себе. Иди. Топай. Я провожу.

Его тревога, как это ни странно, передалась и мне. Понимал, что все это вздор, а не тревожиться не

мог.

...У подъезда Пахольчик высунулся из своего киоска:

- Бож-же ж ты мой, вот это собаченции! Звери! А что б это могла быть за порода такая - не сделаете ли одолжение объяснить?!

- Тигровые доги, - буркнул Марьян.

- Ай-я-я-яй, чего только не бывает! И тигра и собака! А скажите мне, как это их повязывают? Ведь тигра, хотя и большой, а кот. Как же он - с собакой?

- Силком, - сказал Марьян.

- Дрессируют, - добавил я, но тут мне стало жаль старика. - Это просто масть у них такая, тигровая. Мы шутим, дядька Герард.

- Ну, бог с вами. Шутить не грех. Гляжу, прогулялись вы сегодня, румянец здоровый. И хорошо, что кефир на ночь пьете. Здорово это - кефир.

- Еще бы, - сказал я. - А с вином и совсем недурно.

Мы вошли в подъезд.