Прошлое
Я сразу открыл глаза, хотя дверь отворилась почти бесшумно.
— Идёшь есть? Праздничный стол уже готов, — ласково позвал отец.
Слова тяжёлыми каменными столбами стояли в глотке и, видимо, даже не собирались двигаться.
— Идём, мы все тебя ждём, — его голос внушал доверие, но внутренний велел быть начеку.
Отец ушёл, оставив дверь открытой. Сон ещё держал меня за руку и не хотел отпускать. Оттого всё вокруг казалось невнятным, смазанным. Внутри сражались двое. Сон и чувство долга, которое велело идти на кухню. Глаза открывались и закрывались. Я мотал головой и плечами, чтобы проснуться, то пропадая, то опять возвращаясь в реальность. Не знаю, сколько это длилось, но в один момент я сел на кровати, кажется проснувшись, а затем встал и пошёл на кухню. В коридоре были слышны голоса. Я замешкался. Я знал, что меня ждёт что-то плохое. Там ждёт меня то, что не будет таким же ласковым, как голос отца.
Яркий свет заставил меня сощуриться. Здесь сидели все. Папа, мама, дедушка и бабушка. Стол был усеян яствами, но тарелки оставались пустыми. Когда я вошёл, всеобщее внимание пало на меня. Взгляды родных, точно взгляд медузы Горгоны, заставили меня застыть камнем на месте.
— Проходи, — велел дедушка, — садись.
Мне выделили почётное место во главе стола. Я занял его, не заставив семью долго ждать.
— У нас в жизни может быть разное, — начал негромко дедушка, — и споры, и ссоры, и обиды, и плохие дни, но всё это нельзя держать в себе. Всему плохому нужно уходить, а хорошему — оставаться. Мы семья, Исаак, и в семье происходит всякое. И я не желаю, чтобы в нашей кто-то держал на кого-то зло. Поэтому сегодня, в твой день рождения, я хочу, чтобы мы оставили эти обиды в прошлом, — он умолк ненадолго, затем продолжил: — Прости меня, если я кричу на тебя или иногда не сдерживаюсь, ты должен понимать, что я уже немолодой.
Я молча глядел на него.
— Ты прощаешь меня, Исаак?
— Да, — негромко сказал я.
— Теперь ты должен попросить прощения у меня.
За мной следили восемь глаз. Под их взглядами мне не хотелось говорить ничего. Дедушка ждал.
— Извини, дедушка, — не без тяжести произнёс я.
— Я прощаю тебя, Исаак. А теперь попроси прощения у бабушки.
Я извинился, хотя ничем её не обижал.
— И ты прости меня, внучек, — ответила бабушка Вероника.
— Теперь у отца и матери.
Я посмотрел на родителей, а затем опустил глаза вниз, на стол.
Тишина затянулась.
— Моя мать порола меня ремнём, Исаак, и тоже кричала на меня. Но я её как любил, так и люблю, — стал рассказывать дедушка, — и чтобы я когда-нибудь ходил обижался на неё, да ни в жизнь! Она, только когда совсем слабенькая стала, попросила у меня прощения. Ты представляешь, чтобы бы было, если бы я таил на неё обиду все эти годы?
Я хранил молчание.
— Исаак, — позвал дедушка, — посмотри на меня, — я посмотрел, — теперь посмотри на маму, — лицо мамы было спокойным, — теперь на отца, — взглянув, я почти сразу отвёл глаза. Уж больно тяжело мне было смотреть на него.
— Теперь извинись перед ними.
Мои губы были плотно сжаты.
«Я же не виноват! Это они всё время вели себя неправильно! Они не давали мне права на личную жизнь, они говорили, что я никто, что я ничего не стою, они причиняли и причиняют мне боль, а сегодня превратили день, который должен был стать лучшим, — в самый худший. Это нечестно! Моей вины здесь нет!»
— Исаак, — позвал дедушка.
Я не поднял глаз.
— Исаак, — повторил ещё раз он.
Я не смог не откликнуться.
— Извинись, — у дедушки был очень тяжёлый взгляд.
— Но я не виноват... это они...
— Извинись.
Я вскинул глаза на маму, затем на отца и опять опустил к столу. Напряжение держало меня за глотку железной хваткой. Мне было плохо под их взорами. Сердце колотилось в груди. Меня распирало недовольство. Я не желал извиняться. Я был не согласен, но понимал, что по-другому из-за этого стола не выйти.
«Сейчас скажу... нет, не сейчас. Не скажу вообще! Но ведь нужно».
— Простите, — произнёс я негромко, но слово многократным эхом оглушительно отразилось от стен и вернулось головной болью. Во рту стоял неприятный привкус.
— Мы прощаем тебя, сына, — сказала мама.
Неловкое молчание.
— Ну ладно, — начал отец, — что ты будешь? Есть салаты, мясо... — он потянулся за тарелкой, — и вы тоже все давайте, начинаем праздновать, — обратился отец к остальным.
— Я, пожалуй, буду вот этот сочный бифштекс, — потянулся вилкой дедушка...
~
И была ночь, и был день. Струны роковой гитары ослабились, но это будто бы ничего не изменило. Хотя нет. Наверное, стало чуть легче.
Я понимал, что на этом война не закончилась и нужно защищаться. Нет, я не собирался воевать со своими же. Я никогда не пошёл бы против родных, сколько бы зла они не сделали мне. Я лишь понял, что мне нужно строить свой мир, а не жить в чужом. Мир, в котором я смогу оставить душу, не опасаясь, что ей кто-то навредит. Мир, в котором ещё одно сердце будет со мной заодно.