2.
Я пришёл домой с полной опустошённостью внутри. Мне совсем не нравилась перспектива влюбляться в свой рисунок, но как бы я ни старался, я никак не мог вспомнить, видел ли я когда-нибудь эту девушку.
Она казалась мне совсем незнакомой, но при этом я чувствовал с ней какую-то связь, будто она мне родная и желанная.
Её глаза не имели цвета. Они были серыми. Но этот серый цвет грел, а не веял металлический холод. Бумага — это плоскость? Да, но её губы казались пухлыми и мягкими, их хотелось сделать своими, чтобы никто, кроме меня не мог владеть ими. Её волосы будто отражали небо, переливались на свету и завораживали своей шелковистостью.
Я сидел на полу посреди своей комнаты, игнорировал мамины попытки позвать меня на завтрак, грустно всматриваясь в её выражение лица. Оно не показывало эмоций, но и назвать её пустой я не мог. В моей голове проносились картинки её улыбки, смеха, обиды и гнева. Я лихорадочно перевернул лист альбома, схватил новый карандаш и начал выводить линии, вновь прощаясь с сознанием. Этот мир слишком жесток, чтобы я думал о ней здесь. У нас будет своя Вселенная, своя история.
Я просто отказывался верить, что эта прекрасная улыбка — плод моей фантазии. Неужели я способен творить прекрасное? А её хрупкая тоненькая ладонь, прикрывающая рот во время смеха... Я влюблялся в её изображение с каждым новым прикосновением кончика карандаша к поверхности бумаги.
Нахмуренные брови, сжатые губки, обжигающий и греющий взгляд. Никогда не понимал фразу «мне нравится смотреть, как ты злишься», но теперь я сам чувствую симпатию к такому проявлению эмоций. Девушки особенно милы, когда пытаются выразить ненависть и гнев.
Обида... Грустный взгляд, брови, изогнутые в укоре, опущенные кончики губ. Была бы ты рядом, я бы сделал всё, чтобы ты никогда не испытывала обиду на меня. Мне кажется, я бы привязался к тебе с первой же секунды твоего присутствия и момента не смог бы провести без тебя, без мыслей о тебе.
Невольно я начал рисовать её глаза, наполненные слезами и грустью. Её потерянный взгляд, созданный моими же руками и сознанием, заставил моё сердце биться быстрее. По её щеке катится слеза, которая никогда не спадет с её очаровательного личика. Эта слеза будет, словно пятно на этом прекрасном создании. Мои руки тянутся, чтобы смахнуть эту каплю солёной воды, но это глупо и бессмысленно. Я не в силах стереть ластиком эту слезу. Это нарисовал не я, а моё сердце. Это оно хочет видеть её и такой.
Я смотрел на её эмоции, и мои чувства взяли надо мной вверх. Мои глаза начали наполняться слезами. Нет, я не хочу этого. Я не должен плакать из-за нарисованной девушки. С моей щеки скатилась слеза, упавшая на лист бумаги.
Я слышал холодный звук удара капли о поверхность рисунка. Удар произошёл в такт с биением моего сердца. На момент тишина в моей комнате показалась мне не такой безнадёжной, но вскоре я вновь был погружен в мысли, которые едят меня изнутри.
— Кто это, Адам? — послышался из ниоткуда голос моей матери.
Мне всегда нравилось звучание её речи: её голос всегда казался мне олицетворением нежности, но сейчас «нежность» у меня ассоциируется только с моим рисунком, и голос мамы уже не кажется мне таким прекрасным и добрым. Во мне будто что-то изменилось: будто девушка с рисунка меняет моё отношение к людям, взгляды на жизнь. Это всё похоже на болезнь психики, но...
Боже, если я и болен, то только изображением этой девушки. Я не хочу лечиться.
Я быстро прижал альбом к своей груди, скрывая рисунки.
— Мам, я просил, чтобы вы не заходили ко мне без стука и предупреждения, — тихо пробормотал я, пытаясь прийти в себя.
— К твоему сведению, я уже больше десяти минут кричу на весь дом твоё имя, чтобы ты позавтракал. Я очень долго стояла возле твоей двери, стучала, но ты вообще никак не реагировал. Что я могла подумать? Поэтому мне пришлось зайти без, как ты выразился, разрешения, — проверещала моя мама, но я пропускал её слова, и до меня мало что доходило.
— Что-то случилось? — безразлично спросил я, ставя маму в неловкое положение. Она вздохнула и вновь подала признаки жизни.
— Нет, просто спустить и позавтракай с нами.
Я бросил взгляд на часы, висевшие на стене напротив меня. Я встал, так и держа альбом у груди, взял из угла комнаты свой рюкзак и, так и пряча от мамы лицо моей влюблённости, положил альбом в него.
— Я не голоден. Вообще, я опаздываю. Пока, — пробормотал я, спускаясь по лестнице и выходя на улицу. Мама бежала за мной.
— Но... Адам! До начала уроков ещё сорок минут! — кричала она мне с крыльца, но я уже выгнал свой велосипед из гаража и умчался в противоположную от своего учебного заведения сторону.
Остановившись у скамейки в парке, я достал учебник тригонометрии, параграф которого так и не дочитал. Но это дело мне быстро наскучило, поэтому я, вставив наушники в уши, принялся за рисование.
Я вновь рисовал её. Сейчас она сидит на этой же скамейке, её глаза закрыты, спина пряма, волосы спадают на плечи. Меня не покидала надежда, что сейчас она откроет глаза и заговорит со мной, но я понимал, что тогда поход к психиатру мне будет необходим.
Так я и сидел, склонившись над её изображением и скрывая слезы.
А потом в парке стало слишком много людей. Мне казалось, что каждый хочет посмотреть мне в лицо, заглянуть в мою голову и увидеть, что стало причиной столь яркого выплеска эмоций. Мне хотелось сжаться в комочек и существовать только с ней. Я медленно, не торопясь, собрал все свои вещи, привел себя в порядок, сел на велосипед и умчался в школу, слушая голоса, доносящиеся из наушников.