Чёрные лилии

Город Кремона - нежное сочетание звуков, ласкающих язык - уже сначала походил на скрипичную музыку, утончённую и нежную. Розовый блеск терракотовых крыш - как слегка пожухшая, прогорклая нотная бумага, пропахшая сигаретами и цветами. Мраморные, витиеватые фасады барочных соборов с вырезанными сотни лет назад узорами, мадоннами и стрельчатыми окнами - как изящные скрипичные ключи, как начало всех начал, как исток музыки, как чуткое перерождение. Каменные разноцветные балконы дворцов и домов, украшенные фонарями, розами, турецкими подушками - как нежный виток басового ключа, как ещё одно необходимое, но непонятное для туристов начало. Аккуратные кадки с лимонными цветами на подоконниках и массивные глиняные горшки с фруктовыми деревьями - как россыпь целых нот, без которых никуда. Сотканные из воздушного мрамора и платонической любви женские статуи, грациозные, красивые, прикрытые лёгкими туниками и с рассыпающимися на ветру волосами - как восьмые и шестнадцатые ноты, завидев которые, музыкант точно знает, как отмерить нужную паузу. Сумрачные галереи с колоннами, хранившие в себе чьи-то чернильные тайны и сладкие любовные послания, с мозаичными потолками и пёстрыми фресками - как перекладины между группами нот, хранящие общий смысл и общие чувства.

Ангелы, каменные, мраморные, покрытые патиной, облагороженные золотом, с обломленными крыльями, с чувственными лицами и непослушными локонами, с потускневшими нимбами и вечными арфами - каких здесь только не было ангелов, украшавших фасады дворцов, зданий, церквей, входы, лавки, рынки, и все они были как штрихи це́зуры в музыкальной нотации, как короткий период тишины неопределённой длительности, как промежуток между Адом и Раем. Весь город звучал как один хорошо сложенный сонет, записанный в его стенах, виноградниках, кафе, лоджиях и садах. Совершенно ясно, почему великий Страдивари стал великим, почему его скрипка зазвучала так тонко именно здесь, почему сотни лет спустя сам мастер был ещё жив, ведь его гений звучал в каждом квартале и на каждой площади.

Джон уже и не думал, что Италия сможет удивить его. Но это, конечно, случилось вновь. Чес отвлёк его, потащив по всем музеям и церквям. Под конец дня они стандартно обошли весь город и устали просто чертовски, но так же сильно были и довольны.

Незаметно календарные цифры показали им начало июня, и полуденная жара, кажется, обожгла Джону руки, а волосы Чеса заставила выгореть до тёмно-оливкового цвета. Вечерняя прохлада залетала в дом вместе с неугомонным ветром и трепала прозрачный тюль у балконной двери. Джон не помнил, был ли это номер Чеса или его собственный: мебель удивительно похожа, а вещи... вещи тоже стали очень уж похожими и старательно перемешались между их чемоданами, так что под конец трудно будет определить, чьи же это шорты и рубашки...

Джон больше всего боялся этого, но больше всего этим и наслаждался. Он не думал о будущем, не думал, разобьётся ли их наспех сколоченный из полугнилых досок корабль о скалы реальности, поджидающей их с окончанием путешествия. Даже не думал, будут ли эти скалы. Наверное, следовало бы разложить это по никому не видимым внутренним полочкам, поразмышлять, испортить всю внезапность их отношений и вконец понять, как это смешно. Но Джон не стал делать так, потому что в противоречие своему жёсткому разуму говорило его сердце; и этот голос он давно ждал, потому что слишком долго не слышал его...

Они лежали на кровати - пока не в обнимку: для прикосновений ещё слишком жарко, кожа не остыла после целого дня, проведённого на солнце. Холодный душ, огромный кувшин с ледяным лимонадом, приятно жужжащий старенький вентилятор и почти идеальная, упругая предвечерняя тишина - Джон позволил себе немного расслабиться, хотя мысли в его голове носились хаотично и напряжённо. Чес решил рассказать ему очередную историю автора об этом городе, и это позволяло надеяться на то, что, увлечённые красотой и сказочностью Кремоны, мысли сами унесутся вслед за таинственными героями в их нелёгком приключении.

Сегодня история бесконечно пропиталась музыкой и искусством - в таком городе, как Кремона, не могло произойти чего-то другого, даже если рассказ был сочинён автором от и до.

Персонаж Б был скрипичным мастером - создавал эти прекрасные музыкальные инструменты с начала и до конца: начинал с плотного куска древесины и заканчивал натягиванием струн на готовую скрипку. Персонаж А был музыкантом, который однажды заказал у Б скрипку с собственными инициалами - тщеславно надеялся, что в будущем станет знаменитым, и эта скрипка будет его отличительным знаком. Он понравился Б не сразу: мастер думал, что это очередной выскочка с деньгами, возомнивший себя гением и пытавшийся пробиться в музыкальном городе Кремоны, имея только знаменитую скрипку от ученика Страдивари, но не имея таланта.

Персонаж А тоже не полюбил Б: он считал его всего лишь грубым, необразованным человеком, могущим делать по заготовленному образцу скрипки и не вкладывающий душу в это занятие. Но их пути часто пересекались: например, на концертах, где А кое-как выбивал себе небольшое выступление. Б поменял своё мнение, когда увидел А, играющего на скрипке: этот молодой парень был одной большой страстью к музыке, когда его смычок касался струн. Его тщеславие уходило на задний план, он забывал о своей гордыне и своих корыстных желаниях. Его любовь сосредотачивалась на музыке, а любовь Б стала понемногу сосредотачиваться на нём. В свою очередь А тоже приметил мастера скрипичных инструментов в одном из рядов в зале и улыбнулся ему, увидев его задумчивое, сосредоточенное на музыке лицо. После концерта они столкнулись около выхода, и Б поздравил А с успехом. Они сдружились, как самый страстный дуэт, который освятило само искусство.

Однако у А дела всё никак не ладились: несмотря на его отличную игру, его редко приглашали выступать. Денег всегда было немного, в какой-то момент стало нечем платить за квартиру, и А оказался на улице. Б не смог оставить его и пригласил пожить у него - пока дела не наладятся.

Наконец у А появился шанс стать знаменитее и богаче: в одном из известных музыкальных сообществ ему предложили написать этюд собственного сочинения и предоставить его на суд местным знатокам. Если им понравится произведение, А будет членом их сообщества, сможет получать большие деньги, играть на великолепных сценах и даже давать уроки. Ему дали месяц на подготовку. Б, узнав о договоре, поддержал А и сказал, что готов сделать ему особенную скрипку для этого события.

Но А казался огорчённым и подавленным: в нём не было ни одной идеи о том, как должно звучать его первое важное произведение в жизни. Он чувственно исполнял чужую музыку, мог ощущать каждую ноту и каждый переход, делал акценты там, где необходимо, но, пожалуй, способностей написать нечто своё у него не было.

Первые черновики сжигались сразу же. А ходил весь день злой и задумчивый, запирался у себя, пытался наиграть только что сочинённое и тут же сметал все записи со стола. Вдохновение было не на его стороне.

Б и не знал, чем ему помочь. Создание скрипки шло быстро и ладно, А даже успевал на ней потренироваться перед выступлением. Он настолько отчаялся видеть своего друга угнетённым и растерзанным собственными мыслями, что однажды вечером взял в руки перо, чернила, лист бумаги и принялся набрасывать какую-то мелодию. Б всегда считал, что у него нет ни таланта, ни чуткого слуха, способного тонко ощутить музыку, но начало, сыгранное им самим же на скрипке, понравилось ему даже чересчур.

На следующий день он мягко намекнул А о том, что мог бы помочь ему, хотя бы как слушатель (так он надеялся подправить его музыку своей сочинённой), но А разозлился и наотрез отказался. Возможно, в нём сыграли гордыня или тщеславие, которые вырвались из его сознания в такой стрессовый для него момент. Б простил ему это, однако проблемы это не решило.

Неожиданно (или вполне ожидаемо) А увлёкся религией и горячо поверил в Бога, надеясь, что тот ниспошлёт ему вдохновение для лучшего в мире этюда. Б решил, что это шанс, которым следовало воспользоваться умело и ловко. Он работал над музыкой, с каждым разом звучавшей всё лучше и органичнее. Делать это тайно от А становилось сложнее, потому что тот совершенно изолировался от мира, редко заставлял себя выходить на улицу.

Когда до выступления в академии оставалось две недели, а у музыканта не было даже чернового варианта его произведения, он сильно напился и сказал Б: «Да, я поверил в Бога и в то, что тот сможет помочь мне. Но, пока он мне не помогает, я могу немного грешить». Он поцеловал Б, потянулся к его одежде, чтобы снять её, горячо благодарил его за всё.

Б кое-как успокоил его, отнёс в кровать и заставил отоспаться. Он знал, что А относится к нему нежно и, возможно, любит его, но поспешность и алкоголь могли только всё испортить. Разглядывая его спящего, Б и сам понял, как дорожит им.

Сочинение музыки неумолимо ускорилось, в ноты вплелась невидимая страсть и желание, которыми были полны мысли Б, когда он думал об А. После того вечера их отношения остались прежними, А ничего не помнил после того, как выпил слишком много. Б спокойно выдохнул и позволил себе творить дальше.

За день до выступления А был бледнее самой смерти, хотел уже с утра напиться и просто умереть, чтобы его завтра не искали. У него не было ровно ничего, чтобы вынести это на суд мастерам. Б основательно подготовился, прежде чем напомнить ему о Боге. «Он не оставил тебя. Просто тебе необходимо правильно получить его знаки. Это иногда не так легко. Просто выйди на улицу и заверни за ближайший угол. Помощь снизойдёт на тебя». Всё это было не случайно, конечно.

А поверил ему, оделся и вышел на улицу; поворот у их дома был один, в глухой узкий переулок. Проходя мимо тёмных от влаги стен, А заметил красный цветок, прикреплённый к кирпичам. Под ним оказалась надпись - не такая заметная со стороны, выскобленная, но вполне читаемая. Какие-то ноты, сплетавшиеся в мелодию, но неоконченную; дальше подпись - «угол дома на улице Сиро рядом с фонтаном». А про себя напел эти несколько нот и изумился их идеальному звучанию. Он тут же быстро записал их себе и буквально бегом отправился дальше.

За день он исходил весь город и записал целый этюд, разрозненный по кусочкам на стенах домов, на перилах террас, в укромных садах. Ноты были вырезаны или выскоблены; кое-где видно было не очень, поэтому А додумывал сам, но получавшаяся мелодия была лучше того, что он мог только придумать за целый месяц.

Вечером он вернулся радостный, вдохновлённый, благодарил Б за идею и говорил, что благодарен Богу за вдохновение и такую помощь. Он переписал мелодию на чистый лист и тут же схватился за скрипку. Этюд вышел звучным и страстным.

Б устало выдохнул, когда А, утомлённый и счастливый, наконец лёг спать. Всю прошлую ночь и день он ходил по городу и выскабливал эти ноты, потому что упрямый А не принял бы его помощи просто так. Он не винил своего друга, просто чувствовал себя немножечко потерянным и уставшим.

Следующим утром А отправился показывать свой этюд в академии, а Б решил убрать следы своей музыки со стен города - выскабливать все надписи было бы странно, поэтому он избавлялся от подсказок, куда идти дальше, чтобы никто не мог сказать, где начинается эта мелодия, а где заканчивается.

Музыкант исполнил этюд достойно и чувственно, но во время исполнения его не отпускало тяжёлое, совестливое чувство: это написал не он. Вчерашняя эйфория улеглась, и ему стало стыдно от своей беспомощности и бесталанности. Мастера громко аплодировали ему, поздравляли с вступлением в их ряды, и А едва не отказался от этой награды.

Возвращался он домой наполовину весёлый, наполовину задумчивый, потому что его донимали мысли: кто же всё-таки автор этой мелодии? Вера в Бога, ещё вчера довольно сильная, сегодня поугасла под натиском сомнений.

В это время на другой стороне улицы Б устало скоблил свои надписи, убирая адрес следующего дома. А приметил его и радостно подбежал к нему, правда, не совсем понимал, что тот делал здесь. Подойдя ближе, он понял всё. Б не знал, что говорить, но А просто упал перед ним на колени и попросил прощения за всё, что причинил ему; он говорил много о том, что не заслужил такого человека, как Б, не заслужил того счастья, какое выпало теперь на него. Б едва успокоил его, сказал, что этот этюд - не заслуга таланта, а упорного труда. Музыкант раскаивался в своей халатности и даже хотел отказаться от своего места в академии, чтобы воздать себе по заслугам, но Б кое-как уговорил его не делать этого.

Спустя некоторое время А, упорно работая над собой и своими знаниями, написал несколько замечательных этюдов, и Б помогал ему советом или критикой. Они переехали в более роскошные апартаменты и не захотели разъезжаться, к тому же их отношения получили продолжение после того неудачного вечера.

А ноты, высеченные на стенах Кремоны, до сих пор остались нетронутыми - естественно, сохранились не все, и восстановить мелодию уже ни у кого не получится, но в этом вся и волшебность этой истории.

- Я вспомнил, мы сегодня фотографировали стену какого-то дома, и на его фасаде были высечены ноты, - Джон приятно удивился, когда выдуманная история вновь плавно и органично вплелась в реальность. - Мелкие, конечно, но разобрать реально.

- Вот так... - Чес легко усмехнулся, пока Джон искоса разглядывал его спокойный, подсвеченный солнцем профиль. - Такая лёгкая история. И я так просто понимаю персонажа А...

Чес повернулся к нему и, слегка привстав на локтях, пододвинулся ближе; его лицо склонилось над Джоном, и шелковистые локоны щекотали кожу. Близость пьянила, и Джон знал, сколь безумен и опасен этот алкоголь. Чес усмехнулся прямо в его губы, и поцелуй вышел влажным, терпким, обманчивым. Джон погладил его по бедру, переместился на бок, позволил парню лечь сверху и упереться коленом между его ног. На нём были только хлопковые шорты, и жара разливалась по их телам вместе с желанием. Трудно было поспорить или подумать о чём-то другом.

Чес задумал это задолго до рассказа. Его пальцы рвано касались кожи, когда расстёгивали льняную рубашку на Джоне, а дыхание трепетало где-то на уровне шеи, когда Джон провёл пальцами по линии позвоночника.

- Мы чертовски спешим... - как будто это могло убедить Чеса или самого Джона. Рубашки оказалась в углу кровати, а их бедра соприкоснулись, давая прочувствовать томительное, абсурдное напряжение.

- Мы опаздываем, - прерывисто дыша, шептал ему в самые губы Чес.

Джон провел ладонью по его груди, спустился на живот, выжидательно остановился около линии пояса. Чес мелко целовал его шею и успевал усмехаться. Джон положил руку на его твердую плоть ниже пояса и понял, что тот возбудился еще в середине рассказа, когда А полез целоваться к Б и просил взять его целиком - томного и пьяного. Чес вздрогнул, когда ловкие пальцы очертили длину его напряженного члена, и громко выдохнул, толкнувшись бёдрами вперед.

- Позволь мне тоже... - просил он, дрожа от возбуждения и желания, и начал стягивать с Джона его шорты. Конечно, сам Джон возбудился если не к середине рассказа, то к его концу, потому что бархатистый мягкий голос Чеса и его близость, похожая на шёлковое полотно, смешались в сладком коктейле вместе с ленивой жарой Кремоны. Потому что Джон всегда хотел прикоснуться к нему, чертить губами странные узоры на его коже, стягивать с него одежду и слушать его томный, безумный шепот. Для него это впервые; страх делал его отчаянным и податливым, слегка поспешным, и Джон, мягко посмотрев в его глаза, кивнул, как будто сказал вслух, что всё в порядке - бесполезное сочетание слов, но Чесу стало легче.

Он перевернул парня на спину и позволил ему дерзко стянуть с себя шорты. Время застыло, засахарилось в леденцовом сладком свете итальянского города, отпечаталось в их сердцах с первыми глубокими вздохами и невесомыми поцелуями. Джон знал, как желанно и быстро рассыпался мир вокруг для Чеса, когда его тело было сплошным оргазмом, сплошным чувствительным органом. Мир, сколоченный из желаний, одиночества и вынуждающей близости, разбился так звонко и ярко, что Джон и сам слышал его треск.

Чесу было достаточно нескольких движений рукой, чтобы заставить его тело излиться, застыть в небывалом наслаждении. На вкус он был как пряный молочный шоколад, и Джон понял, что кончил и сам, стоило неловким пальцам коснуться его члена. Все произошло слишком быстро.

- Во всем виновато время, - шептал Чес, целуя его шею, прижимаясь к нему юным, горячим, мокрым от пота телом. - Я же говорил - опаздываем...

Джон не отпускал его очень долго, щекотливо поглаживая его по бёдрам и, конечно, соглашаясь. Чес был готов отдаться ему целиком - бездумно и скоро, но Джон не стал торопиться. Прикосновение за прикосновением, эмоция за эмоцией они изучали друг друга - так было всегда и будет впредь.

После чарующей близости, со стороны больше похожей на возню, быструю и неловкую, всё между ними стало ещё проще и убедительнее. В Чесе появились непринуждённая раскованность и загадочное очарование. После прикосновений Джона он как будто расцвел, словно был только краснеющей, чахлой молодой розой, которую обласкал теплый солнечный свет и позволил ей распуститься, воссиять среди себе подобных. Он возбуждал в Джоне смелые, откровенные чувства, и слишком неожиданно после такой сексуальной близости всё определилось, упростилось до приятного, хотя на памяти Джона после первых попыток отношения натягивались в струнку, гудящую и готовую порваться.

Они всё ещё снимали два отдельных номера, но только потому, что те были уже оплачены. Они проводили часы и ночи друг с другом, но уделяли время и одиночеству, которое, как яд змеи в медицине, в малых дозах было лечебным. Джон даже забыл о цветах, опасном анониме, их присылавшем, и о своем неприятном, гнетущем предчувствии. Им с Чесом хотелось бы остаться в Кремоне, побыть страстным творческим дуэтом, как персонажи из истории, но время неумолимо двигалось, и публикация нового рассказа гнала их дальше. Чес решил завершить начатое и проездить европейский тур до конца. Джон соглашался на всё, что заставляло его глаза сиять, и пока судьба щедро дарила возможности, они отдыхали, пробовали вино, целовались в апельсиновых садах, брызгали друг на друга в фонтанах, говорили о ерунде до полуночи, скрывшись под лозами хмеля у себя на террасе.

Джон, конечно, знал, что спокойствие не вечное, что за него иногда приходит длинный счёт от щепетильной судьбы, и был готов вновь выслеживать чокнутого дарителя цветов. На сей раз кое-что пошло не совсем стандартно. Случилось это уже под конец их затянувшегося отдыха в Кремоне. Было около двух дня, город шипел и нагревался жидким, разбавленным золотом солнца, духота липко обклеила древние стены итальянского города, а Джон медленно двигался от рынка со свежими фруктами, скрываясь в тени виноградных лоз. Чес остался дома - они менялись в своих обязанностях ходить куда-нибудь в город днём, когда хотелось только лениво лежать на кровати и сонно смотреть новости по телевизору.

Кремово-блеклые улицы одиноко пустовали, только из какого-то раскрытого настежь окна доносился треск поспешной итальянской речи. Джон остановился под тенью ракит, чтобы отдохнуть, когда увидел, как на эту пустынную, накалённую улицу свернула женщина. Она выглядела типичной туристкой: широкополая шляпа, удобные шлёпки, свободные льняные брюки и рубашка белого цвета, фотоаппарат, перекинутый через плечо, мятая карта города в руках и тщетная попытка в глазах найти номер дома на здешних улицах. Ей было не больше тридцати пяти, решил Джон, когда женщина стала потихоньку приближаться, неспешно оглядывая фасады домов и что-то сверяя по карте. Она не была красива: мелкие блеклые глаза, острый нос, бледная кожа, чудом не обгоревшая на солнце, сухие короткие светлые волосы, подстриженные под каре. Когда её взгляд остановился на Джоне, она задумалась, посмотрела снова на карту, затем на улицу и, видимо, поняла, что теперь ей не справиться одной.

- Прошу прощения... - голос низкий и хриплый - Джон подумал, что она курит. - Я ищу церковь Святого Михаила. Не подскажете, как к ней выйти? Карта не очень совпадает с реальностью... - она потрясла рукой с помятой картой, словно потрёпанная бумажка объясняла свою несовместимость с городом, который описывала.

- Да, конечно. Вы просто вышли не на ту улицу, - объяснил Джон и кивнул направо. - Через этот переулок мы выйдем к ней. Там, где вы шли, есть просто незаметная калитка. Если бы вы увидели её, добрались до церкви быстрее.

Он поднял пакеты и зашагал в сторону тёмной узкой улочки; женщина пошла следом. На её шее висел бейджик - видимо, такие выдавали всем туристам, чтобы не растерять их здесь. Её звали Габриэль - имя красивое и почему-то не вяжущееся с ней.

- Вы из местных? - спросила она, когда поймала его взгляд.

- Нет... Просто привык к этому городу, - он покачал головой. - Поэтому знаю здесь каждый уголок. Я такой же турист, как и вы.

Они понимающе улыбнулись друг другу. Джон испытывал противоречивые чувства насчёт этой женщины: ему казалось, в ней было равно плохого и хорошего, как бы глупо это ни звучало. Конечно, он не мог знать её раньше - пожалуй, его память не настолько прохудилась, однако такое лёгкое, сквозящее ветерком в голове чувство было.

По сонному жаркому городу лениво растёкся перезвон колокола той церкви, к которой направлялась Габриэль. Наконец, после глухой прохлады узкой улицы, они вышли на лощёную солнцем площадь, и церковь, сложенная из барельефов, мрамора и неприкаянной святости, возникла перед их взглядами.

- Она красивее, чем я думала, - тихо усмехнулась Габриэль и, повернувшись, к Джону, кивнула, как бы показав, что дальше справится сама. - А вы верите в мистику? Я сегодня поверила, когда не нашла очевидный на карте поворот.

Джон хотел сначала ответить отрицательно, затем неожиданно вспомнил анонимного дарителя цветов, и вдруг вопрос перестал казаться ему смешным.

- Да, наверное, верю... - ответил он тихо, задумавшись.

Габриэль улыбнулась, попрощалась с ним и направилась к церкви. После встречи с этой женщиной в глубине души остался странный, тяжёлый осадок; её последний вопрос только навёл на Джона тоску - не зелёную, а чёрную, почти беспросветную. Было очень странно для его лет и опыта объяснять текущую ситуацию мистикой, но весь этот абсурд с цветами уже пугал и настораживал. «Не похоже на меня...» - успокаивал себя Джон, возвращаясь обратной дорогой.

Габриэль могла забыться уже к вечеру, но вечер преподнёс крохотный сюрприз, от которого по спине пошла холодная дрожь. Джон как раз ожидал Чеса - в восемь вечера они смотрели забавное шоу по телевизору, попивая прохладный самодельный мохито и с удовольствием ловя на себе влажный ветерок из распахнутых окон. Джон вышел на балкон и заметил свёрток тёмной ткани на плетёном стуле. Он поднял его и изумился тому, какой он тяжёлый и плотный. Джон приоткрыл край ткани, и блеск острия ударил по глазам. Внутри лежал небольшой кинжал, остро заточенный, с узорной рукояткой, покрытой рельефными цветочными узорами и фигурами. Вещь с виду дорогая и ценная.

Джон в недоумении оглянулся вокруг себя, понимая, сколь смешон - как будто тот, кто подложил, мог сидеть здесь до сих пор. Всё это казалось пугающим - и трудно сказать, перестало ли быть таковым после того, как из-за оборота ткани выпала записка.

«Хорошо, что вы снова верите в мистику, Джон Константин. Надеюсь, вы найдёте применение этой вещи».

Джон едва не выронил кинжал - негромкий стук по двери испугал его, хотя он точно знал, что это Чес. Нервозными, быстрыми движениями он спрятал кинжал под диван на другом балконе - так, что всегда сможет достать его оттуда - и пошёл в коридор открывать Чесу. Оставлять кинжал у себя было опасно - вдруг его подкинули с целью избавиться от улик и всё в таком духе?

Джон чувствовал, что перегибал палку, но его мысли разворошили, как беспокойный улей пчёл, и теперь он не знал, чем угомонить этот противный, отравляющий сознание звук. Кое-как ему удалось сыграть расслабленность и радость перед Чесом. Думалось, что рассказы о подкинутом кинжале и убийстве курьера только нагонят на него паранойю, которая постепенно и слаженно высечет из него жалкое подобие существа, состоящего из страхов, паники и галлюцинаций - как это было до их встречи. Сегодняшний Чес был слишком жизнерадостным и ярким для таких откровений Джона, поэтому он решил молчать - теперь уже до конца. Хотя решение попахивало искусственным геройством.

Весь вечер Джон раздумывал над кинжалом и запиской. Все его сомнения и опасения приводили к Габриэль. Конечно, даже зная название турагентства, написанного на её бейджике, он её уже не найдёт. Наверняка про такого человека в компании и не слышали. И как после этого не поверить в мистику?

Но Джона волновало ещё кое-что: могла ли быть связана эта женщина с тем, кто приносил на порог комнаты Чеса чёрные лилии? По всей видимости, как-то - косвенно, нестандартно - да. Ещё даже не зная всей истории целиком, Джон слишком верно определил её роль в их жизнях: она нейтральный персонаж, почти наблюдатель, немного превысивший свои полномочия. Только вот как расшифровать это всё и понять, что делать дальше? У Джона было много вопросов, а ещё эмоциональное выгорание - неприятное, вымотанное состояние, когда совершенно нет сил что-либо решать, а редкие мысли разбегались в стороны.

Когда Чес вернулся в свой номер, Джон аккуратно достал кинжал и, отогнув край ткани, ещё раз посмотрел на него. Какая-то странная, неестественная осторожность оградила его от того, чтобы выкинуть этот предмет за перила. Пришлось завернуть его плотнее, обвязать свёрток верёвкой и положить в потайной карман на дне чемодана. «Надеюсь, я смогу его продать, чтобы отделаться от него с выгодой», - пытался отчаянно шутить, но и самому было не смешно. Мысли, как чёрные сумрачные демоны, обступали его со всех сторон, терзая днём и ночью. Спасибо за это сравнение Габриэль - её напоминание о мистике слишком подозрительно всколыхнуло Джона.

В день публикации нового рассказа он проснулся рано и сразу же отправился к одному из отмеченных ранее магазинов с цветами. Конечно, его попытки были тщетны и сегодня: до десяти утра никто не выходил из магазина с цветами, хотя б отдаленно напоминавшими лилии, поэтому Джон скоро отправился домой, уже с утра чувствуя подавленность, панику и разочарование в самом себе.

Каково же было его удивление, когда он не обнаружил цветов у дверей Чеса. Одна печальная мысль сменяла другую, пока он стучал в его дверь и ожидал, когда ему откроют. «Наверное, я опоздал. Он проснулся и первым заметил цветы...» Каждая секунда тишины за дверью давила на виски, сжимала разум в жгучих оковах: слишком ярким было ещё воспоминание о побеге Чеса в Дахау. Тогда Джону просто повезло - в иной раз он мог бы найти его нескоро. Но замок отщёлкнулся, и дверь приоткрылась: Чес сонно потирал глаза и недовольно на него смотрел.

- Ты знаешь, какой сейчас час? - буркнул он, зевнув. - Всего лишь десять. Куда ты так рано вскочил?

Джон тихо, незаметно для него выдохнул, ощутив облегчение и радость, и только виновато улыбнулся. Сказал: «Прости, хотел тебя видеть» - фраза, «остроумно» взятая из банальных книг, но это не помешало ему оказаться в комнате Чеса, обнять его и толкнуть в сторону кровати - при этом смотреть на него жадно и восхищённо. Парнишка не успел изумиться и что-то возразить, потом что сам же первый и притянул его за ворот к себе, целуя глубоко и с наслаждением. Джон понимал, что с его стороны это радость отчаянная, дикая, сворованная у судьбы; а ещё он понимал, что рано или поздно придется действовать - решительно и хладнокровно, чтобы наконец распутать эту загадочную историю.

Они вышли из номера только в двенадцатом часу - расслабленные и мокрые после душа. Джон уже успел позабыть о цветах, да и вообще о чем угодно, потому что все мысли сейчас были полны только Чесом, который смело и немного дерзко удовлетворял его, доводя до приятного физического опустошения.

В холле парнишка отправился к стойке регистрации, где предупредил, что скоро они освободят номера - он тоже помнил о рассказе и решил выезжать непременно сегодня, потому что как можно задерживаться, когда следующий город манил морем и сочными апельсиновыми садами?

Джон в это время лениво наблюдал за шумным холлом их гостиницы, и случайно его взгляд зацепился за одну незначительную сцену. Горничная, катившая тележку со свежим бельем, неожиданно остановилась около журнального столика на другом конце фойе и, постояв немного, тут же позвала уборщицу, подметавшую коридор недалеко оттуда.

- Это ты меняла цветы в вазе? - Моложавая уборщица, глянув на стол, в изумлении покачала головой и нахмурилась. - Тогда кто?

- Не знаю. Сегодня здесь дежурю я, но до холла еще не добралась и цветы не меняла.

- Тогда срочно поменяй их! Хозяйка строго за этим следит, ты же знаешь... Здесь должны стоять желтые тюльпаны, а не это... - горничная удалилась, покатив свою тележку дальше, и Джон наконец увидел стол и аккуратную вазочку на нем. Черное пятно лилий выделялось уродливой кляксой в светлом холле, и тошнотворный ком подкатил к горлу Джона. Уборщица схватила вазу и спешно побежала менять цветы, которые неизвестным образом оказались здесь. Но, кажется, Джон знал, как они здесь появились...

Чес не заметил этой сцены и уборщицы с лилиями. Он вернулся радостный и вдохновленный новым путешествием. Джон едва улыбался ему, скрывая нервозность и жуткий страх. Страх того, что в своих жизнях они уже не хозяева, что некто другой спокойно управлял ими, сегодня разрешал выдохнуть почти спокойно и подкидывал цветы косвенно, но так, что не заметить их было трудно, а завтра уже доводил их до срыва и душил их комнаты в приторном запахе восточных цветов. Похоже на игру самого дьявола - цитата из тех же бульварных романов, что читали пациентки Джона во время реабилитации в центре, только сегодня это рвало его сердце на части, а не забавляло, как прежде. Разум еще пытался подогнать какое-то логичное обоснование всему этому спектаклю, но доверие к этим мыслям сходило на нет, тихая, безумная паника только сильнее захватывала Джона. Нет, пожалуй, он все-таки не поверил в мистику, но сама мистика охотно поверила в него, включила его в свой список жертв, и вот он теперь здесь, совершенно нелепый и странно скептический на фоне всего происходящего.