3. О ранах.
Я неимоверно хотел ослепнуть и оглохнуть.
Утро могло начаться с доброго слова, либо с гадкого чувства дежавю. Мне было больно встать с лужи крови. Мне было стыдно глянуть в испуганные глаза матери. И всё же я смотрел, а она всё больше боялась.
Всё больше видела ЕГО.
ДА, МАМА. ВОТ МОЁ НАСТОЯЩЕЕ ЛИЦО. УЖАСНЫЙ, ТАКОЙ КАК ОН.
Просыпался вновь, не ощущая тела. Моя постель была в кровавых полосах; как бы не бинтовал, как бы не скрывал. Самое тяжкое с утра — это не открыть глаза, не плутаться на какую-то чертову работу, а самое тяжёлое — это встать, когда ты буквально тела не чуешь. И ты верно встаёшь на ватные ноги. Ковыляешь по дороге обрывая гадко прилипшие бинты. С твоей болью отрываются засохшие сгустки крови, которые смеются над тобой и остаются на грязных бинтах вместе с кожей.
Сцепив зубы — и по порядку.
Я никогда не позволял себе вопить от боли, хотя она так и пульсировала на болезненных местах. Я несчастно отрывал трепетно забинтованное тело, теми самыми руками матери. Она всегда бережно это делала, думала, хоть так убережёт меня от гнева отцовского. Когда заканчивал, шёл на тех же самых ватных ногах мимо комнаты матери. У неё была специальная комора для служения Христу Богу. Та стояла на коленях часами, молила всё, молила, чтобы гнев отца не обрушился на меня с новой силой. Я безразлично отводил взгляд, ковыляя дальше. По спине бегают мурашки. Это кровь стекает по спине. Неприятно... ладно уж. А я далее продолжал свой путь, глядя перед собой. Делал так всегда.
С возрастом ты всё больше привыкаешь к боли. Усек сразу: потому отец бил меня реже или же наоборот — чаще. Моё лицо вызывало у него гору отчаяния, гору безумия? Бедная матушка... сколько часов мольбы в пустую.
В такие дни Корли не было дома. Старушка уезжала в соседний город к родственникам. Или же отец специально посылал ее. Какая ирония, папа. Дом стоял в тишине — только тихие всхлипы матери. Плача она громче — папаша бы пришёл и удушил её в той же коморе. Я хотел ослепнуть, закрывал рот руками и молчал. Мне было страшно, меня трясло, я бился в конвульсиях от животного ужаса, что сковывал меня в те моменты. Из чего же меня выводили на смех страдания! Мог скрывать, будто это не так, но слёзы текли из моих черных зениц в те моменты.
Я смеялся. Мои слезы душили меня. Маме было не до смеху. Когда отец хотел проломить мне череп — уже смеялся он. Закрывая глаза, я снова оказывался там.
В постели — с кровавыми полосками будто кружево и грязными бинтами. Казалось, ночь сменяется днём слишком медленно, но для меня это было лишь мгновение.
Одно моргание глаз.
Как бы разлетелись мои малолетние мозги будь всё по твоей воле? Ты бы смеялся или стоял на коленях и плакал, как плачет маменька? Ты бы не был счастлив, ты бы извинялся стоя в луже детской крови. Ты бы рыдал самыми горькими крокодильими слезами, padre. Ты бы не был счастлив. Твои глазные яблоки выпали от твоего воя, будто ты — волчара.
Идя по ступеньками, мне казалось их в два раза больше. О нет, у меня кружится голова — я тут же падаю на холодный кафель. Серая масса остается в башке — я рад. Мой вздох был слышен холодным выстрелом твоего револьвера в тайнике за картиной Да Винчи «Мадонна Бенуа». Когда ты хлестал меня, кровь прилетела на неё пятном, которое нельзя было реставрировать. Уж больно сильно въелась. Ты расстроился и в порыве гнева чуть не сжёг свой кабинет.
Ты ненавидишь сигары. Боишься огня так же, как и себя.
Моргнув, приподнимаюсь на локтях, страдая от головной боли, которая гулом улья разносится в округе. Тогда я понял, что ненавижу громкие звуки. Кафель казался горячим, будь это песок на пляже. За окном +32 градуса Цельсия.
Моя больная голова поворачивается в сторону гневного окна. Ноги были уже не такими ватными, чую тягу упасть. Пересиливая себя, подхожу к тумбочке, где чаще всего хранились сладости. Единственная дверца, которая поддавалась и до которой я доставал. Там лежал давнишний рахат-лукум¹. Он впивался в зубы, и я думал, что откусив кусочек, выплюну их вместе с дряхлым кусочком лакомства. Ноги не выдерживали, я, сев облокотился больной головой на тумбу. Часы противно тикали. Всхлипы мамы прекратились. Она тихо ступает, вытирая слёзы о без того мокрые от них руки. Руки её были мягкие, теплые и вечно чем-то пахнущие. Сгущённое молоко. Вот чем от неё пахло. В моей памяти уже не сохранился обрывок действий матушки. Однако она молчала. Она всегда молчала. Никогда не перечила отцу. Стань взрослее, меня раздражало её молчание. Ну как же я любил матушку. Попасться его гневу было противоречиво: отец был слаб, как слаб сам я. Глянул в окно, одно моргание — и вновь ночь. Также сидя возле тумбы было нудно. Ночь — а это значит, близилось моё худшее ожидание ею.
Я встал и держал путь в комнату. Присел на матрас, пропитанный запахом прошлой крови — не пачкать же постельное белье. Мои конечности тряслись, мои пальцы впился в матрас, склонившись к коленям мои руки напряглись — слышно её плачь.
Он пришёл домой. Я уже вижу эту картину: кричащая мать, отец тянет ее по полу за шикарные, блестящие волосы.
Прости, мама.
Прости...
¹Рахат-лукум — это восточные сладости, родом из Турции. Он готовится из сахара, крахмала и различных ароматизаторов (например, розовой воды, лимона, апельсина), а также может содержать орехи — фисташки, фундук, миндаль.
Традиционно подаётся к чаю или кофе.
***
Его действия были просты. Его мучили голоса и неконтролируемый гнев. Маменька попадала под руку не просто так: она была красавицей. Его красавицей.
Она была его собственность, а красивые часто привлекают внимание. Его безумная любовь казалась страшной и одновременно хорошей. Возможно, я и мог восхититься этим, однако... глядя на это, другого не видел.
И
всё же я обещал себе: моя жена не будет иметь к себе такого отношения.
Как жаль.
В такие моменты я был прикован самыми сильными кандалами боли и вины. Мне было так больно. Я слабак и ничего не мог сделать.
Быстро ж ты повзрослел, Алехандро. Разве дети должны быстро взрослеть? Я задавал себе вопросы каждую ночь, глядя на луну. Мне было пять, а я уже хотел умереть от мучений. Моё существование просто бесило его. Если мать он «любил» по его мнению «за дело», то меня — за то, что я мягкотелый. Мол, на мать похож. А что он ожидал от ребёнка? Отец слабый и неуверенный в себе. Он решал всё на месте, его боялись не только мы с мамой. Несмотря на всё — отец влиял. Имел влияние и убивал влияние других, заменяя на своё. Удушающий сучий змей.
С возрастом я приучился доказывать ему свою стойкость. Стал жестоким. Холодным.
Холодно...
Мама не узнавала меня, боялась так же, как и его.
Любила...
— Ты не такая, мама. Не будь такой, — умолял я её.
Она виновато опустила глаза и молчала. Молчала... Мне было так жаль её, но за холодностью я не мог это сказать. Будто это было чем-то слабым, что противоречило бы мне.
***
Мой одиннадцатый день рождения.
Отец вместо праздника вывел меня на задний двор под маминым криком, поставил на колени, достал прут и начал бить по спине. Мне пришлось согнуться. Я упал в грязь. Тогда был дождь — привычный мартовский циклон. Какое бы солнышко ни светило в Санта-Марте, тучам всегда есть место. Я молчал, пока он бил мои рёбра, чувствуя видимый моему сознанию хруст. Мать сидела на крыльце и плакала. Она не знала, совсем не знала, как поступить. Отец придушит, если позовёт на помощь. Найдёт везде и задушит её тонкую шейку. Привстав, несмотря на боль, мальчишка схватил прут и поднял голову, глядя на отца. Он оторопел.
— Испугался, папа? — сильнее сжал прут и выдернул железяку из рук. Встал и замахнулся.
А
лехандро-старший отпрянул назад. Я занёс ему по голове прутом и откинул ненавистную железяку. Мой яростный взгляд бегал по округе. Я истекал кровью.
КРОВЬЮ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ. Почему этот металлический запах дурманил мой разум?
Во мне кипела животная ярость, которую очень сложно сдержать в нутре. Нутро горело огнём от подступающей злости и тошноты из-за этой же блядской злости. Приближаясь, я присел и стал колотить его лицо. Мои кулаки покрылись кровью. А отец... улыбался? Он насмехается? Точно, насмехается. Я отпрянул. Отпрыгнул словно от гадости к самому крыльцу. Мама тут же утихла, подбежала ко мне и закрыла собой. Мои глаза были стеклянные. Я не понимал лишь одного:
—
Почему? Почему именно так? — читалось в мыслях.
Разве такой реакции от него я ожидал? Он глумился, будто я лишь защищаюсь, а не нападаю. Будто он — хищник, а я кусок мяса.
Увидел маму. Она что-то кричала ему. А отец смеялся, лёжа в собственной крови.
Закрыв глаза, я откинулся назад. Проснулся уже в своей постели. Снова перебинтован. Но стояла тишина. Отец куда-то уехал? С усилием встав, поплёлся к двери. Открыв её, выглянул с лестницы на первый этаж. Мои тёмные глаза искали хоть кого-то... желательно живого. Клори и матушка сидели на кухне и о чём-то мило болтали, наминая с большим аппетитом излюбленные мамой оладьи с жасминовым чаем. Я приподнял бровь в вопросе — и тут на мои плечи упали тяжёлые ладони. Внутренняя тревога начала бушевать. Однако мне оставалось спокойно повернуться — и увидеть отца. Его лицо было в пластырях, ушибах и синяках. Он похлопал меня по плечам и, туго, будто развязывал узел загадок, сказал:
— Молодец, Алехандро. Я добился от тебя результата. Наконец-то. — посмеялся высокий мужчина, подчеркнув последнее слово. Он легонько толкал мальчика в спину, в сторону своего кабинета.
Я
вопросительно глядел на него, перебирая в голове кипящий вопрос: «Что он несёт?»
—
Какой результат ты выбивал из меня эти годы? - подумалось мне через секунду.
Ха. Якобы этот вопрос ранее не крутился. Вопросы продолжали вертеться в моей голове. Мы оказались в этом проклятом кабинете. Нахлынули неприятные воспоминания, отчего по спине пробежали мерзкие мурашки.
Оглядев кабинет, я повернулся к нему:
— О чём ты говоришь? Я, не понимаю тебя.
Присев на диван, закинул ногу на ногу, подпирал голову рукой. Странно, что не почувствовал утомления в теле. Мужчина хитро усмехнулся одними глазами и сел за стол, доставая два стакана и ставя на деревянную поверхность бутылку тёмно-коричневой жидкости. По звуку открывания это был коньяк. Мои плечи слегка напряглись, невольно скорчился от боли в спине. Ссадины доставляли великий дискомфорт.
— Чё ты хотел сказать? — задал свой вопрос ещё раз, строже, более раздражительно. Меня бесила эта пауза, пока он додумается, что сказать своему чаду.
— Тебе есть куда спешить, Алехандро? — мужчина как раз наполнил стаканы и взглянул на меня.
Я
не отводил взгляда и лишь холодно ответил:
— Нет. Просто не понимаю, чего тебе надобно? Выбил дурь? — съязвил я.
Я раздражался, когда меня называли полным именем. В те моменты я знал: никому из живых не позволю называть себя именно так. Именно таким сучьим тоном, каким говорил он. Хотел извиниться?
О
н сказал именно то, что ждал.
Чего именно? Моей жёсткости? Так себе подарок. Алехандро-старший молчал. Парнишка выжидал ответа.
Нервы дали свою реакцию: я резко поднялся, выхватил бутылку из рук отца и откинул в картину да Винчи «Мадонна Бенуа». В ту самую, что успела воспылать много лет назад.
С
громким грохотом стол перевалился на отца. Я, давя дополнительно своим весом, прижал его к полу, яростно крича:
— УРОД ЧЁРТОВ! ТЫ ИСПОРТИЛ МОЮ ЖИЗНЬ, А ТЕПЕРЬ ХОЧЕШЬ ПОГОВОРИТЬ!? НЕТ! НЕТ!
С
ильнее напрягая мышцы, кричал я.
Убить отца было хорошей перспективой. Папа перевёл свои янтарно-карие глаза на меня и со слышным удушьем сказал лишь три слова:
— Я горжусь тобой..
В
орвалась мама, оттягивая оторопевшего на пару секунд меня. Я, никогда не слышал от него таких слов. Разве такова должна быть реакция сына на слова отца? Наверное, нет.
Наверное, просто я сломлен.
Наверное, просто я поджёг свой разум и захотел воплотить дурость за принесённые мне адские страдания. Прости меня, папа, что я пришёл в мир с адскими воплями страданий. Прости меня, мама, что я не пришёл, когда был нужен в адском ударе. Прости себя, Лёша, что ты не будешь спокоен до своей адской могилы. Глубокая, холодная мгла. Не спаси, Господи, за грехи страданий моих.
***
Внутренняя буря утихает. Мужчину затрагивает нежное пение колыбельной из дальней комнаты серого дома. Ласковый голос с английским акцентом разносится по дому, будто мелодия струн. Тот встряхнул головой, откидывая непослушные пряди с очей. Вновь появляются ненадолго голубые глаза. Но, кажется, я всего-то сплю в своей кровати цвета решето. Иногда розы не кажутся колючими, пока не тронешь их намеренно.
***
Этим днём мы должны были пойти к отцовскому другу в гости. У жены Габриэля Кобрала сегодня был день рождения. Супруги вели общие нити бизнеса с Алехандро-старшим из Португалии уже около восьми лет.
В то время у них родилась старшая дочь, а ещё через год — младшая. Винсента и Изабелла. Белль названа в честь матери.
Да, я верно понял — они надолго. Не место мне на этом празднике. Поскорее убежал. От отца, от матушки, от этой суеты. Мне не нравилось. Ничего не нравилось. Во дворе дома Кобралов был шикарный сад, организованный синьором Кобралом для своей жены Изабеллы. В их саду росли белые розы.
Влезая туда, на моих руках появились лёгкие царапины от кустов изящных бутонов. Настолько изящных и пахучих, что от них теряешь голову. Силен дурман сладкий, как мои муки. Бурча, я издавал недовольный звук горлом, схожий с рыком, думая о своих муках. Головная боль мило решила припомнить о себе.
Вдруг, навострив ухо, я услышал шажки. По мягкой травке шли босые ножки — и тут пред собой увидел её. Бледные, а в одно время зелёные глаза сверкали, как чистый изумруд на солнце из пыльных шахт. Её вид потряс меня.
Оторопев, я не услышал и буквы обращения ко мне из бережных уст. Она лишь игриво, по-детски улыбнулась и стала лезть ко мне с одним лишь словом:
— Хорошо.
И тут же я пришёл в себя, будто от сновидения. Стал вырываться мой голос. Он точно принадлежал мне?
— Эй! Кто ты такая, чужачка? — довольно грубо и для себя, с ноткой враждебности, прозвучал вопрос.
Девочка склонила голову на бок, как тот бутончик роз, наклонившийся под силой ветра.
Она молча сцепила губы в тонкую линию и опустилась рядом. Надув щёчки, пролепетала:
— Я не чужачка. Меня Винсента звать, — глянув немного на мальчишку, тише пробубнила: — Для тебя Ви.
Плейлист е главе:
1. House of balloons — The Weeknd
2. В полной темноте — Надя Грицкевич (с момента в розах)