Поедатель из рощи
В лесной гуще, мраку покоренной,
Стоит мертвый дуб разветвленный.
В нем окна и двери все из стекла,
Из него вечно слышатся голоса.
Все живое возле этого дуба молчит,
Зло, в нем обитающее, не спит, а бдит.
Когда-то грибники там проходили,
Испугались до жути, корзины уронили.
Всему виной чьи-то жёлтые глаза,
И над местом этим царила вечная гроза.
Одни говорили, что видели волка на двух ногах,
Другие, что то был человек, в плаще и сапогах.
Вскоре позабыли об этих врунах,
Народ сразу ложь присекал на корнях.
Но однажды, после многих лет,
Рассеялся для особы одной, страшный секрет.
Милисса по́ лесу гуляла
И на дуб этот набрела.
Она все ходила и скучала,
Была она всегда одна.
Могучий, корявый дуб перед ней,
Сколько же он старых ветвей
Раскинул, отодвинув страшный лес,
Сделал опушку, чтобы к нему никто не влез.
От скуки смертной, что здесь царит,
Девушка запела мелодичный стих.
Вдруг послышались тяжёлые шаги,
В окнах загорелись жёлтые огни.
Чудовище в дереве ещё жи́во,
От песни спетой очень красиво,
Вышло оно в свой огромный Хол,
Ступил на свой мраморный пол.
Глаза его горели позади ее спины,
Она сидела у окна возле входной двери.
Вдруг скрипнула она и приоткрылась.
Девушка не испугалась, а удивилась.
Сама зашла в обитель мрака,
Но не видела она зловещего взгляда,
Что подло таился за ее спиной,
Мечтая отведать плоти живой.
Схватили руки, бледные как мел,
Молодую девушку за шею.
Лик ее он портить не хотел,
Он скрывал изысканную идею.
Пугая красавиц в кромешной ночи,
Злодей зубы свои остроконечные точит.
Он Милиссу полюбил, глазами опоил,
Речами сладкими с ней все говорил.
Закрыв свой жуткий дом,
Достал из подвала ром.
Злодей одурманить ее решил,
Кусок ее плоти откусить спешил.
И опьяненная прекрасным,
Видит все теперь не ясно.
Сильно закружилась голова,
К горлу подступила тошнота.
Заснула непробудным сном,
Ядом был весь этот ром.
Лицо с разочарованной улыбкой,
В доме жалостливо запела скрипка.
Убийца, в темном углу сидел,
На жертву неподвижную глядел.
Разражал тишину музыкой своей,
Хозяин становился все бодрей, веселей.
"Ужин подан господа!" - он проговорил.
Вмиг грудь от рубашки освободил.
Впились морды в ее голубое тело,
Одно рвало, жевало, другое отбирало и шипело.
По традиции хозяин этих морд,
С ними трапезу разделять не мог.
Только лишь милую добычу целовал,
Страстно вкус языка ее вкушал.
Разорвали, не осталось ничего.
Съедена одежда, тело и лицо.
Гроза в роще всегда все заглушала,
Как морда от голода рыдала, орала.
Все смолкло и только ветер свистит.
Свет в дереве погас, хозяин снова бдит.
В черноте ствола, пара жёлтых глаз,
Желает обедать вашим языком на этот раз.