АстероидБэлтТранс

И были рождены боги. Каждый из них обязанностями своими наделен был: кто-то любовь оберегать должен был, кто-то взращивать урожай помогать, а кто-то — в последний путь провожать. Были боги бессмертными, а потому — бессменными. Без выходных, без перерывов службу несли они.

Начали из-за этого со временем боги позиции сдавать: кто любовь оберегал, все больше насилия в семейном союзе допускал; кто урожай взращивать помогал, все чаще в голодных годах повинен был; кто в последний путь провожал, оставлял существ умерших в земле лежать.

Сделаны тогда были боги наблюдателями и советниками, а существам судьбы свои самим вершить позволено стало. И утратили многие веру в богов.

Евангелие Профессий, от Творцов 2, 33

— Этот ланч — чуть ли ни самое адекватное, что произошло со мной с начала поездки. В том смысле, что, конечно же, ничего адекватного в нем нет. Но крабы, машина посреди вагона, уши... Перебранка с официантами подшофе — невинное дело, по сравнению со всем этим.

Хель махнула рукой в мою сторону. Мы только что вышли из поезда и, стоя на платформе, глазели в поисках чего-нибудь интересного. Меня не покидало чувство дежавю: словно я уже был на этом перроне и точно так же вглядывался в мгновенно ускользающую из памяти архитектуру. Безусловно, вся постройка представляла из себя до мелочей проработанный объект культурного наследия Марса (так гласила табличка у входа, которую я заметил много позже), но, вот, зацепиться хоть за что-то не получалось. Вокзал был миражом посреди бесконечной красной пустыни. Подобные же ощущения я испытывал по поводу школы, когда шел в нее зимним утром (хотя в средней полосе такое время суток можно назвать, скорее, ночью). Идти было всего-ничего, минут десять от силы. Но вьюга и старательно присыпанный дворниками песком снег удлиняли дистанцию если не физически, то психологически уж точно.

«Да, дойти до школы в футболке и шортах, пусть и получить за это выговор — не то же самое, что в тяжелой парке и со сменкой, болтающейся у ног. Еще говноступы эти, которые приходилось забивать поглубже в шкафчик, чтобы никто не смеялся», — я отогнал мысли. Слишком уж извращенным мне показался сантимент.

«А какой тебе поджопник тогда отвесил Володя», — мечтательно произнес внутренний голос. — «А как те старшаки чуть с балкона не скинули».

Громким чихом в воспоминания вмешалась Хель.

— Gesundheit, — сказал я.

Она безучастно кивнула и продолжила неуклюже переминаться с ноги на ногу, как это обычно бывает в мороз. Точнее, Хель переминалась с того места, где должна была находиться левая нога на то, где должна была быть правая, но выглядело это точь-в-точь, как описано выше. Тем не менее, погода была идеальной. Видимо, город находился под куполом. Разглядеть его не получалось, но, собрав в кучу все свои научно-популярные знания, в которых «популярные» явно перевешивали слова «научные» и даже «знания», другого сделать вывода я не смог. Зато вместе с этим я понял, что своей разминкой Хель проверяла мозжечок на предмет готовности к ходьбе. Я тоже так делал после попоек. Так вот, готовность не была стопроцентной.

— Все равно я почти ничего не помню, — наконец произнесла лягушонка. — Знаю только, что саке брать явно не стоило. Зря ты так.

«Ага, еще и я виноват», — подумалось мне.

— Что это за "Gesundheit" вообще? — спросила она. — Знакомое что-то.

— «Будь здоров», — я замялся. — «Будь здоров... а». По-немецки.

— А-а-а, — протянула Хель и тут же добавила. — А ты что, немец что ли, что «гезундхайтаешь» тут?

Я осознал, что полувенерианка, должно быть, испытывала состояние неподдельной ностальгии, умирала от жажды вернуться в забвение хоть ненадолго, хотя бы сымитировать его. Возможно, чтобы лучше вспомнить события прошлых часов, а, может, чтобы просто еще раз их прожить. Именно поэтому она говорила мне то, что говорила. Из всех средств выражения, доступных и трезвому существу, и, находящемуся в состоянии опьянения, воспользоваться в таком случае можно всего-навсего одним: доебом. Доеб сейчас и происходил.

— Совсем плохо? — спросил я.

— Совсем, — призналась Хель. — Мне бы попить чего-нибудь.

Доеб связующей нитью пронесся между измерениями, собирая хронологию событий воедино. Я даже почувствовал, что его эффект по касательной задел и меня, добавив к тому, что я, в принципе, и так помнил, излишние детали, типа надписи «кому сэ-э-эр, а кому и х-е-е-р» на банке с чаевыми у выхода из вагона. Или пачку орешек «Хрустец» с витрины бара. Слоган «И швец, и жнец — все, сука, хавают хрустец» никак не шел из головы. Выбивающееся «все, сука, хавают», как заявляла сама компания, было ничем иным, как попыткой сблизиться со своей целевой аудиторией, разговаривая на понятном ей языке. На суде с оскорбившимися потребителями судья посчитал это достаточно весомым аргументом, а потому орешки до сих пор можно было купить в таком виде — без каких-либо изменений в дизайне упаковки.

«И ведь хавают все равно, суки», — подумал я и обернулся к поезду, как будто собирался ему что-то сказать. На самом деле, мне просто не хотелось далеко от него уходить.

Хель это заметила.

— Два дня стоим, Тем. Местных. То есть, на восемьдесят четыре минуты больше земного времени. Не внутри ведь торчать все время.

— Можно дойти до головы состава и спросить машиниста о пути назначения, — предложил я.

— Вот же, — Хель указала на табло в двух метрах от нас. Надпись гласила: «Скорый поезд до конечной станции «Юпитер, Бирмингем» отправится через сорок девять часов, девять минут».

— И что?

— Ничего. В Бирмингем едем, получается.

Я нахмурился.

— Не ты ли мне говорила, что нас в итоге везут на эвтаназию?

— Я, — согласилась Хель. — Но я ведь не говорила, что не в Бирмингем.

Признаться честно, я уже плохо помнил, что именно говорила полувенерианка, но соглашаться не хотелось.

— Говорила, — неуверенно сказал я, запнувшись на втором слоге.

Лягушонка пожала плечами и, дотронувшись до своего плоского носа, принялась медленно крутиться вокруг своей оси.

— Так не поможет. Даже не с бодуна упадешь, — предостерег я. — Нужно пройти по прямой линии. А нос с закрытыми глазами трогать.

Она продолжала крутиться, игнорируя мои слова.

— Ладно.

Пошарив в рюкзаке, я достал блокнот и записал в нем время остановки и отправки. На самом деле, в телефоне было установлено автоматическое оповещение, купленное мной нечаянно за два девяносто девять, из-за того, что в окошке кассы был некачественный динамик (кажется, я принял предложение работницы вокзала о подключении дополнительных услуг за чих), но, если честно, оповещения здесь были ни при чем. Я просто надеялся на то, что, взглянув еще раз на собранную в одном месте информацию, смогу ответить себе на вопрос: «правда ли Хель не упоминала пункт назначения?». Но блокнот с горсткой имен и неточными датами оказался совершенно бесполезным.

— Зачем же мы тогда идем к машинисту? — раздосадовано спросил я.

— А мы идем? — Хель наконец перестала вертеться и, естественно, тут же начала терять равновесие.

Я попытался ее поймать, но она пихнула меня плечом и обиженно сказала:

— Сама я. Что ты пристал?

Я поднял руки, как бы показывая, что не собирался причинить ей вреда и вообще — «сдаюсь».

— «Зачем», а не «куда» — вот что важно, — она брезгливо отряхнулась и достала гребень для волос. — Машинисту тоже ведь для чего-то нужно в Бирмингем. Поэтому мы к голове поезда и движемся — чтобы как можно больше версий выслушать. И его в том числе. Или ее, что, как по мне, больше похоже на правду.

Я хотел бы возразить, сказав, что у машиниста, вероятно, просто такая работа — развозить существ по Солнечной системе, но слова застряли у меня в горле, не решившись вырваться наружу. В конце концов, это было настолько очевидно, что не стоило очередной лекции Хель про то, насколько плохо я был знаком с устройством мира. Впрочем, совсем нравоучений избежать не удалось.

— Это называется пальценосовая проба, — мифредатка еще раз коснулась носа, на этот раз гребнем. — Краткое исследование способности попадать указательным пальцем в кончик носа с открытыми и закрытыми глазами. С закрытыми нужно пробовать только, если есть подозрение в нарушении прицепции.

— Проприоцепции, — поправил я.

— Чего?

— Ну, если есть подозрение в нарушении проприоцепции. То есть, в ощущении положения частей тела относительно друг друга в пространстве, — не сильно надеясь на то, что окажусь правым, все же объяснил я.

— О таком не слышала, — призналась Хель, озадаченно расчесывая волосы. — До носа дотрагиваются после сближения с существом другого пола, чтобы проверить, не прицепилось ли оно к тебе слишком сильно. Поэтому и прицепция. Определяется просто: если при прикосновении чувствуешь только запах своей кожи и не возникает желания ощутить своей кожей чужую — все в порядке. Если хотя бы один из параметров нарушен — прицепция дестабилизованна.

Я угукнул. Меня не покидало ощущение, что мифредатка придумывала новую терминологию на ходу: просто, чтобы не казаться глупой.

«А почему не хочет пройти по прямой? Ножка за ножкой: тип-топ — и весь тест», — ехидно напомнил внутренний голос, но, к счастью, я вовремя вспомнил, что у Хель не было ног.

— Пойдем. Видишь, все уже давно разошлись кто куда, — она указала на перрон, который, если мне не изменяла память, был пустым все время, что мы разговаривали. — У меня тут знакомый неподалеку живет. У него остановимся. Не против?

Я не был против чего-либо. В моих мыслях застряли слова лягушонки про прицепцию и основная часть внимания была направления на их анализ. Я никак не мог смириться с равнодушием, с которым Хель рассказала мне про проверку. Меня возмущали ее слова. Вместо анализа я ударился в защиту, оберегание уязвленного эго.

«Ведь она проверяла, уж не привязалась ли ко мне, что, для нее, конечно же, было бы вещью ужасной. Даже по тому, как она мне это говорила, было понятно, что подобная перспектива ее просто пугала», — оскорблялся мысленно я.

«Сердце женщины холодно и прагматично, а ты — просто слабый представитель мужской особи. Неинтересный экспонат», — подначивал внутренний голос, хотя на самом деле я понимал, что ни на что претендовать и не собирался.

Оскорблялся я вплоть до самого дома знакомого полувенерианки. Должно быть, это был дом — потому, как и в случае с вокзалом, запомнить что-либо было невозможно. Изображение плыло, детали вымывало из глаз и единственным, что оставалось четким — были наши с Хель фигуры.

Дверь нам открыл бородатый мужчина под два метра ростом. У него, как и у моей спутницы, были длинные волосы, разве что русые и с колтунами. И огромные серые глаза.

Хель присвистнула и еле-еле ударила его кулаком в живот. Мужчина этого будто даже не почувствовал.

— Здарова, громила! Как сам? — и без того низкий голос лягушонки сделался совсем мальчишечьим, по-дворовому бандитским.

Мужчина чавкнул и провел по мешкам под глазами, свешивающимися на щеки, после зевнул и, обдав нас внушительным амбре, которое тут же поглотилось отголосками нашего недавнего прошлого, вяло спросил:

— Вам чего? Почта?

Хель навесила еще несколько апперкотов его животу и крикнула, уже громче:

— Это я, Хель — охотница на китов из Кендала. Еще за мигалоглотами затонувшими пару-тройку сотен лет тому назад ныряли. Помнишь?

Мужчина почесал оголенное пузо и с выражением полного отсутствия уставился на нас.

— У них у всех плохая память, — шепнула мне лягушонка. — Знакомы несколько тысячелетий, а дальше последней встречи ничего не помнит. Климат такой.

Я впервые задумался о возрасте Хель. До сих пор мне даже не приходило в голову, что ее продолжительность жизни могла отличаться от моей, еще и так критично.

— Может, зуб показать? — вместо лишних расспросов предложил я.

— Точно! — она сняла со спины кусок железного листа, который практически полностью скрывался ее балахоном, и протянула знакомому. — На, смотри. Это как раз один из тех.

Мужчина взял зуб и внимательно его рассмотрел. Некоторое время мы все молчали. Лист не представлял из себя ничего особенного, разве что был треугольной формы, поэтому на секунду я даже засомневался, что артефакт из прошлого поможет, но в конце концов марсианин вернул железяку Хель, и его лицо расплылось в радостной улыбке.

— Ты что ль? — спросил он мифредатку. Она кивнула, и мужчина тут же нараспев начал декламировать кричалку: громко, не сдерживаясь — словно рассказывал похабный анекдот. Впрочем, кричалка такой и была. Вот она:

«На кита и без удил,

Без запретов, без мудил.

Подсекай и меньше слов,

С нами все — и наш улов, О-о-ой!

Мусорам нас не поймать.

Ты не шей мне, дело, бать.

Спросят: «кто, бля, главный ас?»

Каждый, батенька, из нас, О-о-ой!»

На каждом «о-о-ой» он стучал о косяк двери, видимо, надеясь, что та пойдет волной вместе с ним. Именно тогда я заметил, что у него тоже не было ног — совсем как у Хель, которая рядом хлопала в ладоши и даже прокричала последние две строчки вместе с ним: с особенным, как мне показалось, воодушевлением.

Мужчина обнял лягушонку, потер кулаком ее волосы, как делают обычно школьники со своими одноклассниками послабее, и забасил:

— Сто лет не виделись. Уж думал, и не вернешься. Как тебя вообще занесло сюда?

— Пути Господни, сам знаешь, — сказала Хель глядя на него снизу вверх и улыбнулась.

— Ну-ну, давай без пошлостей, — мужчина захохотал смехом Санты и, приметив меня, незамедлительно протянул руку. — А с тобой мы знакомы?

Я отрицательно помотал головой.

— Исправим, — сказал мужчина, сжав мою ладонь с такой силой, что у меня хрустнули костяшки. — Я — Тюр, бог войны и чести, сын Одина. С кем имею?

Он сделал паузу, дав мне ответить. Стараясь не показывать свое недоумение и, что, пожалуй, первостепенно, скрыть боль в руке, я сдавленно пробубнил:

— Артаксеркс, Тёма. Просто человек с Земли, сын своей мамы.

Тюр опять захохотал.

— Он мне нравится, — марсианин больно ткнул меня указательным пальцем в грудь и пригласил к себе. — Тоже дайвер?

Он с грохотом захлопнул дверь и размашистыми шагами направился по коридору.

— Нет. Пассажир, — в след ему бросил я, стягивая с левой ноги ботинок. Хель знаком показала, что пройти можно было в обуви. Тут же до меня дошло, какую глупость я сморозил.

— Это дело тоже важное, — нисколько не смутившись, сказал Тюр: по-видимому, из кухни. Вместе с его голосом зазвенела посуда и заструилась из крана вода.

Мы прошли на звук, так как визуально ориентироваться в квартире было еще сложнее, чем на улицах города. Несмотря на то, что глаза уже частично привыкли к легкой дымке, блюр, которым было выкрашено все вокруг, сбивал с толку.

— В каком смысле, он — бог? — тихо спросил я Хель, пока шли вдоль разводов по дощатому скрипучему полу.

— Сам спросишь.

— А тебе сколько лет? Правда несколько тысяч? — меня все же прорвало. Если бы не бесконечно длинный коридор, я бы наверняка мог сдержать себя.

— Много миллионов. Я была всегда. Давай иди, это оскорбительный вопрос, — огрызнулась Хель.

— Ничего себе. То ты вся такая феминистка, то, прости, пожалуйста, про возраст нельзя спросить, — буркнул себе под нос я. Мне порядком надоела неопределенность, царствующая на Марсе.

Так как я шел спереди, мифредатка без особого труда отвесила мне фофан, после подтянулась поближе и зло-зло, точно была голливудским злодеем, прошептала:

— При чем здесь феминизм, дебил? Зачем задавать марсианам вопросы, которые являются для нас бессмысленными? Мы живем вечно. Ваши пятьдесят-сто лет выглядят на фоне бессмертия просто смешно.

— Ты ведь полувенерианка, — я резко остановился и Хель влетела мне в спину.

— Ну и? Полувенерианка. И полумарсианка.

Пощелкивая пальцами, я попытался вспомнить разворот с расами ОСС из учебника по обществознанию за шестой класс, но на чертовой планете мозги превращались в цукат, поэтому пришлось довольствоваться единственным пришедшим в голову разумным объяснением: «Ног не было у марсиан, а не у венерианцев. Венерианцы были просто лягушками».

«Конечно. Ты мужика этого видел? Тоже парит, а не ходит», — поддержал меня внутренний голос. Очевидно, он знал, что Хель была полумарсианкой, а не получеловеком с самого начала.

— Понятно, — сказал вслух я и наконец шагнул на цокающую плитку кухни.

— Долго вы, ребята, — сказал монолитный, полноценный марсианин, уже нацепивший халат. — Чаю?

Хель поморщилась и опустилась на стул.

— Может, тогда этого? — он отвесил щелбан средним пальцем о свое горло.

Тут уже поморщились мы оба. От мыслей об алкоголе у меня даже подкосились ноги, и я последовал примеру лягушонки, заняв место напротив.

— Не вопрос, — догадался о нашей с Хель пьянке Тюр и принялся толочь какие-то листья в ступке. — Сейчас кой-чего выпьете и сразу лучше сделается, это я вам гарантирую.

Причин не доверять едва знакомому богу с Марса не было, поэтому я в ответ просто показал большой палец вверх. Не отрываясь от дела, Тюр подмигнул.

— Проездом, значит? Ночлег нужен?

— А как ты догадался? — спросила Хель.

— Так вот по нему, — он указал пестиком на меня. — Пассажир же. У нас тут пассажиры с Земли только по одному поводу бывают.

И в сказанном ранее моей спутницей, и теперь Тюром, чувствовалось пренебрежение к людям.

«Ничего. Без интернациональной космической программы их бы вообще тут не развелось», — подумал я, и на душе стало как-то легче. Легче, но не совсем. Все же, снисходительный тон требовал от меня реакции. Так я считал.

«В конце концов, в нашем разговоре я фактически представляю человеческий род», — патриотично транспарантом расправилась в моей голове мысль. Не хватало только фанфар председателя Политбюро ОСС с вздернутой к виску кистью.

— Так уж вышло, что ступил на вашу планету, — уже вслух произнес я, точно зная, что скажу дальше. Я старался подобрать слова так, чтобы они звучали жестко, но не обидно. — Приютите?

— Что ты! Всех накормим и уложим. Мне на эту чушь про людей, что тут говорят, все равно. Да, вы — пылинки, но пылинки милые, даже смышленые. Я с уважением отношусь к землянам, — Тюр раздвинул средний и безымянный пальцы, показывая знак из известного фантастического фильма.

— Спасибо. Твое гостеприимство нам очень кстати. Эти поезда, ты бы видел, — сказала Хель.

— Да, Тюр, спасибо большое, — подхватил я. — Даже в такое сложное для Марса время, и все равно принять гостей — это настоящее великодушие.

Брови Тюра соединились в одну длинную.

— Почему тяжелое?

— Ну как? — я сложил руки на груди. — Насколько я знаю, войны у вас не было никогда. Именно поэтому вас считают самыми развитыми во всей Системе: просто-напросто потенциал весь в науку вбухали. А тут такое...

— Какое? — не понял Тюр.

Я изобразил удивление.

— Ты же сказал... Не против, если я на «ты»?

Тюр кивнул.

— Так вот. Ты сказал, что у тебя какое-то военное звание. Я не знал, что у вас появились вооруженные силы, — я бросил взгляд на Хель.

Она, кажется, разгадала мой замысел, и с пустым выражением лица смотрела в одну точку. Тюр напротив, отреагировал живо. Он звонко рассмеялся.

— А, да нет, — он налил кипятка в три стакана и добавил в них толченых листьев. — Нет у нас никакой армии. Я не из вооруженных сил. Я просто бог. Бог войны, понимаешь?

Я ожидал объяснения любой степени абсурдности, но не такого.

— С смысле, бог? Это из-за длины жизни?

Тюр кинул по белой шипучей таблетке в каждый из стаканов и поставил два из них перед нами.

— Пейте, — он опустился на стул, упершись пузом в край стола. — Нет, Тёма, продолжительность жизни — это продолжительность жизни. Из-за бессмертия богами не становятся. И не все марсиане боги. Но некоторые — конечно.

Я отпил обжигающего напитка и вокруг начали вырисовываться очертания мебели: преимущественно зеленого цвета.

— Знали бы ученые, что из одной маленькой колонии потом боги нарождаются, с ума бы сошли.

Бог войны усмехнулся.

— Ваши ученые одну маленькую пустыню освоить пытались: и то не сумели. Марсиане тут жили задолго до этого. Все ваши мифы про освоение космоса — чепуха. Кроме Юпитера разве что. Там — молодцы.

— Ой, — меня передернуло от пойла и к зеленому цвету интерьера добавился красный. — Мифы — чепуха, а имя-то у тебя скандинавское.

— Так а откуда эти имена у скандинавов? — возмутился Тюр. — Наши к ним с приветом летали, а они все спиздили — подчистую. Даже имена. А они все от шести братьев пошли.

Я тяжело вздохнул.

— Каких еще братьев?

— Ну земля-я-яне, — протянул Тюр. — В гости к богу приходишь, а ничего не знаешь.

— Ну расскажи мне, тупому землянину, — взъелся я.

— Окей. Рассказываю, — он опустошил стакан и со стуком поставил его на стол. — Слушай один раз, потому что второго не будет.

«Забудет то, что выдумает», — подумал я.

Я навис над столом, облокотив в него руки, как бы показывая, что готов к рассказу.

— Давным-давно планета была создана шестью братьями-богами. Не абы как, как это в земных религиях бывает, а по уму: наука и никакой магии.

— По существу, пожалуйста, — перебил я и в глазах «зажегся» синий цвет.

Тюр меня проигнорировал.

— Создали они, значит, планету и стали решать, какого она должна была быть цвета. На этой почве и повздорили.

— Тоже мне, наука. Планета ведь — не стена, чтобы ее просто покрасить, — сказал я и понял, что без напитка все выглядело монохромным, а теперь — привычным моему зрению.

Под столом меня пнула безногая Хель. Я затих.

— В общем, убили они в споре шестого брата. Случайно, конечно же, — продолжал Тюр. — И одолело их горе. Ну и, чтобы не расставаться с братом любимым и разум его в себе сохранить, приготовили второй брат, третий, четвертый и пятый настойку из глаз мертвого брата своего. И испили.

— А где был в это время первый? Офигевал от антинаучности происходящего? — опять вмешался я.

— Бля, малец, помолчи. Иначе я к твоей голове четвертое измерение подключу, и ее разрежет так, что будешь похож на сморщенную жопу. Спросил — слушай.

Я попытался себе представить четвертое измерение, но, учитывая то, что только-только начинал справляться с третьим, сделать этого у меня не вышло.

— Хорошо, — сказал я.

— Напиток, само собой, был проклятым, — вновь затянул свою шарманку Тюр. — Скрепил он их грех еще больше. И обернулись братья всадниками. И разбрелись по ОСС.

— И никто их не видел, — добавил я, но тут же умолк, не желая становиться жопой.

— Много раз. И в разных обличиях, при этом. Один из них и за тобой придет. Скоро. И моргнуть не успеешь, — ответил мне Тюр. — А про первого брата спрашивал: так он во всем этом спектакле не участвовал. Он планету в красный выкрасил и все. Потому что у их матери платье красивое такого цвета было. Из вельвета. Перед тем, как она умерла, он стащил его себе и запер в шкафу. Все равно, конечно, слоняясь по тогда еще пустой планете, потерял. А других воспоминаний о ней и о братьях у него не было. Не осталось. В итоге, плюнул и всю планету в красный велел покрасить. Во-о-от.

Он подтянул себе мой стакан и отпил из него.

— Так что, антинаучно оно, может, и антинаучно. Только, вот, ваши религии сто раз переписывались. Как и научные теории. То Земля плоская, то круглая, то формы неправильной. То есть мужик на Небесах какой-то, то его и нет вовсе. А наша версия, — он ударил себя рукой в грудь, — всегда такой и была: сколько себя помню. А знаю я себя вечность, потому что столько и живу. Потому что только, если живешь вечность, за отсутствием искажений проследить и можешь.

— Можешь, — согласился я. — Только память у нас неидеальная. Ты Хель без зуба мигалоглота и не вспомнил бы.

— Вспомнил бы.

Я посмотрел на лягушонку, понадеявшись, что та меня поддержит. Но она все так же смотрела мимо нас. Пришлось все брать в свои руки.

— Памятью можно манипулировать даже в рамках такой короткой жизни как наша, земная: как внутренне, убеждая себя в чем-то и подмешивая это к воспоминаниям и истории, так и внешне — при помощи политтехнологий, например. А уж что можно сделать с разумом бессмертным — страшно представить. Твоя аргументация — обычный национализм. Всем расам хочется думать, что их мир создали они сами.

Тюр не нашелся что ответить. Комната погрузилась в тишину.

Вопреки своим ожиданиям, я не ощутил никакого удовлетворения от победы в словесном поединке. Наоборот, мне стало грустно. Вместе со всеми. И на некоторое время даже жаль бога войны.

До самого сна мы вяло перебрасывались репликами, а когда я уже ложился в кровать, ко мне подплыла Хель и сказала:

— Какой же ты, Тёма, все-таки идиот. Пришел к человеку в дом и насрал в душу. Не надо было тебя брать с собой.

— Но ведь я прав, — вырвалось из моего рта.

— Прав, — согласилась Хель. — И что? Ты если в церковь придешь и начнешь научно обосновывать, что бога нет, с тобой, может, тоже согласятся. Только для чего? В церковь идут не потому, что дураки, а потому, что религия душу организует, как и вера во что-то. А наука — нет. Наука только вопросы задает. И никаких ответов.

Она оставила меня наедине с самим собой, даже не дав возможности оправдаться. Да и нечем мне было оправдываться.

Всю ночь я ворочался и просыпался от научных вопросов, терзающих мой ум. В пять утра в дверь позвонили.