Кадри

В четверг ночью

Хотя в сутках всего двадцать четыре часа и ни одна минута никогда не бывает длиннее другой, но все же часы, заполненные печальными мыслями, тянутся словно годы. Тогда дни кажутся бесконечными, как это бывало у меня раньше... А когда человеку весело и у него много дел, часы летят, как минуты. В последнее время мне не раз хотелось, чтобы у меня была целая сотня рук!
И у меня, словно по волшебству, выросло несколько нар рук. Беда только в том, что ни у одной из этих пар не хватает времени для ведения дневника, и теперь мне приходится задним числом записывать наспех некоторые наиболее важные события. Ведь прошедший месяц, когда я была такой занятой, оказался очень важным.
Я стою перед началом чего-то нового. Сегодня мы проводим последний вечер в нашей старой квартире. Все уложено, и мы здесь уже не чувствуем себя как дома. Наш подвал ни для кого больше не будет домом. Его превратят в склад. Мне нисколько не жалко уходить отсюда. Да и какая может быть жалость, когда мы переезжаем в такой чудный дом!
Бабушкины вещи - комод, табуреты и кухонный столик - мы покрасили кремовой краской. Под цвет ее новой кровати. Да, мы купили бабушке кровать с пружинной сеткой. Отец из старой нашей кровати соорудил для меня красивую тахту, а я сшила из цветастой материи покрывало с широкой оборкой.
Но и то, что я сказала насчет изобретательности, тоже верно, и об этом по одной причине надо написать подробнее.
Я помогала бабушке убираться в сарае. И сама думала: отчего так бывает, что чем меньше у человека нужных вещей, тем больше у него ненужных? Мы так много сожгли разного хлама, что в котле прачечной закипела вода. Вдруг я обнаружила у бабушки в сарае целую кучу фанерных ящиков. Я хотела их тоже сжечь. Но куда там! Бабушка не позволила. Я старалась втолковать ей, что в новой квартире нет места этим ящикам. Бабушка рассердилась:
- А куда мы сложим при переезде всякую мелочь? Например, твои учебники и посуду?
Бабушка старше меня. Кто старше, тот и умнее. Кто умнее, тот и прав. Я замолчала. Сосчитала ящики - их было десять штук.
Какие это сервизы и библиотеки собирается перевозить бабушка? Мои книжки отлично умещаются на моей самодельной книжной полочке.
Вот 6ы хорошо иметь настоящую книжную полку! Красивый книжный шкаф, как у тети Эльзы, или хотя бы такую простую книжную полку, как у Анне. Я только что вытрясла сенную труху из одного ящика и, поставив его на два других, уже пустых ящика, взглянула на это сооружение. Постой! Почему бы мне опять не смастерить самой книжную полку? Тогда я была маленькой и неумелой и полочка получилась неважная, но теперь я, наверно, сумею сделать получше. Я быстро освободила все ящики и стала по-всякому их складывать. Ясно! Надо только хорошенько вымыть ящики, потом сбить гвоздями или склеить и, наконец, покрасить, а это не так уж трудно. Моя изобретательская мысль продолжала работать. Хорошо бы еще обить ящики фанерными листами. Но вот только где фанеру взять?
На следующий день я посоветовалась с Урмасом. Пришлось ему, конечно, объяснить, что к чему. Так у меня появилась вторая пара рук.
Урмас пришел в тот же вечер. Отец достал нам фанеры. Ур-ра-а! Мы с жаром приступили к работе. В самый разгар пришла Анне. Еще одна пара рук. Анне вместо меня принялась помогать бабушке плести коврик из тряпок. Нередко и Хелле со своей мамой сидела у нас и тоже помогала нам.
Все было бы хорошо и даже замечательно, только... Да, каждый раз, когда Анне и Урмас встречались у нас, становилось как-то тяжело. Я заметила, что эти двое недолюбливают друг друга. Во всяком случае, Урмас всегда называл Анне хоть и в шутку, но все же с насмешкой барышней, и вообще они ни в чем не соглашались друг с другом и вечно спорили.
В тот вечер Анне похвалила нас за то, что мы делаем полку, потом мы говорили о книгах, а затем Анне сказала, что ей очень хочется иметь собственный книжный знак. Она даже придумала, что должно быть на нем нарисовано. Я услышала, как Урмас пробормотал себе под нос:
- Не иначе, как барышня на высоких каблуках...
К счастью, Анне, кажется, не расслышала этих слов. Во всяком случае, она не обратила на них внимания, пока Урмас не спросил:
- К чему тебе книжный знак? Если ты боишься, что твои книги пропадут, то лучше не давай их никому.
- А если, например, попросит Кадри или ты? - возразила Анне.
- Я? - В голосе Урмаса опять послышалась насмешка. - Уж я-то у тебя не попрошу, а если возьму книгу, то никогда не забуду, что она взята у тебя.
- Ты не забудешь, а кто-нибудь другой забудет, - не сдавалась Анне.
- Так просто напиши на книжке свою фамилию и адрес, и нечего пускать пыль в глаза книжными знаками, - стоял на своем Урмас.
Я вступилась за Анне. Странно, что Урмас этого не понимает или не хочет понять. Всякие надписи гораздо больше портят книгу, особенно если почерк неважный. И что значит пускать пыль в глаза, если человек стремится к аккуратности и красоте? По-моему, книжный знак, то есть картинка с именем владельца книги, только украшает книгу. Книга становится тебе еще приятней и дороже.
Когда я это сказала, Урмас больше не стал спорить, но я не была уверена, что убедила его.
Вскоре Урмас собрался домой. Ему вечно некогда. На этот раз я вздохнула с облегчением, когда он ушел. Зачем это нужно, чтобы двое моих хороших друзей поссорились? Когда мы вместе с Анне занялись ковриком, я спросила ее, что она думает об Урмасе. Анне ответила, что считает Урмаса славным мальчиком: хорошо, если бы все другие были такими же.
Вот тебе раз! Значит, Анне вовсе не обижается, когда Урмас называет ее барышней, - она понимает, какой он на самом деле. Мне стало еще более стыдно за Урмаса.
Правда, когда Анне разговаривает с мальчиками, она ведет себя как-то странно. Втягивает щеки, и лицо ее от этого становится заносчивым, гордым. И каждый раз, когда мы с ней вместе идем по улице и где-нибудь встречаем компанию мальчишек, она начинает тянуть меня, чтобы поскорее пройти мимо. Ведь никогда нельзя быть уверенной, что они вслед тебе не выкинут какую-нибудь глупость. В таких случаях Анне принимает гордый, презрительный вид. Но ведь это, в сущности, со страху. А мальчики этого не понимают, и Урмас тоже. Не стану же я ему что-то объяснять - он меня за сплетницу примет.
И все-таки нужно поговорить с Урмасом. На следующий вечер, когда Урмас опять пришел к нам, чтобы помочь мне покрасить полку и приделать дверцы, я решилась. Решиться-то легко, а вот как осуществить задуманное? Каждый раз, как я открывала рот, чтобы начать разговор, решимость моя рассеивалась. Только после того, как бабушка ушла в лавку и мы с Урмасом остались одни, я сказала:
- Знаешь, Урмас, что я хотела тебе сказать? Не обращайся так с Анне. Она мой лучший друг, и я никому не позволю говорить о ней плохо. И думать тоже. Ничуть она не барышня. Ничего подобного! Она самая умная, самая хорошая и самая красивая девочка, какую я знаю.
Я выпалила все это единым духом, и голос у меня был, кажется, тоненький, потому что я очень волновалась.
Урмас серьезно взглянул на меня поверх полки:
- Ну, положим, есть девочки и получше и покрасивей.
Я быстро возразила:
- Я, во всяком случае, таких не знаю.
На это Урмас ответил:
- А я знаю, - и при этом с какой-то транной настойчивостью взглянул мне прямо в глаза.
Я с досадой почувствовала вдруг, что краснею. Бросив банку с краской и кисть на недокрашенную полку, я выбежала из комнаты. И спряталась в домовой прачечной.
Кто это, по мнению Урмаса, красивее и лучше, чем Анне? Глупости! Но что подумает обо мне Урмас - убежала, словно кривляка какая!
Немного погодя я услышала, как стукнула дверь нашей комнаты. Через окошко в коридор я увидела, что это Урмас. Он уходил. Я испугалась. Его, наверно, обидело мое поведение. Я хотела догнать его и поднялась, но тут что-то загремело в темноте. Услышав это, Урмас быстро обернулся и позвал:
- Кадри!
- Что тебе? - спросила я как можно спокойнее, будто мне не привыкать прятаться от своих гостей в холодной прачечной.
Урмас попытался найти меня в темноте:
- Кадри, где ты?
- Здесь, - ответила я.
- Что ты тут делаешь? -спросил Урмас.
- Ничего, - сказала я равнодушно, хотя сердце у меня громко стучало.
- Ты хочешь, чтобы я ушел? - без малейшего оттенка досады или насмешки спросил Урмас. Наоборот, в голосе его послышалось огорчение.
Мне стало стыдно за свою резкость.
- Выключатель возле двери, - сказала я наконец.
Урмас щелкнул выключателем, и зажглась тусклая лампочка. Мы стояли по обе стороны бельевого катка.
- Почему ты рассердилась?
Я не смогла удержать улыбку.
- Вовсе я и не рассердилась. - Мне вдруг очень захотелось назвать его Умми, как зовут его маленькие сестрички, но я не решилась. Я только сказала: - Ну, давай помиримся!
Урмас тоже улыбнулся:
- Никогда больше не стану говорить плохо о твоей Анне. Раз она твоя подруга, значит, не барышня. И вообще это было глупо с моей стороны. Я ведь просто шутил. Не знал, что ты так рассердишься.

Мы вернулись в комнату и снова дружно принялись за покраску. На том месте, куда я швырнула банку с краской и кисть, так и осталось темное пятно. И пускай остается.
Но это еще не все из того, что случилось со мной за последнее время. Вчера, когда я пришла в школу, ко мне сразу подошел Витя и спросил:
- Это о твоем отце написано в газете?
Я испугалась. Не знаю почему, но мне все еще кажется, будто все хорошее, что есть у меня, окажется сном и чье-то недоброе слово разбудит меня. Особенно я боюсь всего, что касается отца.
Я решительно ответила Вите:
- Не знаю.
- Как это - не знаешь? - удивился Витя и вытащил из портфеля вчерашнюю газету.
Когда он развернул ее на моей парте, я сразу узнала портрет отца. Другие тоже собрались вокруг нас. Витя стал читать, а у меня запылали щеки, будто я стояла у большого костра. Моего отца хвалили. Это была большая статья о хорошем работнике Юло Ялакасе. Коротко была рассказана его биография и писалось о том, что он и работает и учится.
Витя не успел дочитать, как зазвенел звонок. Он отдал мне газету, и мы с Урмасом дочитали статью. Урмас сказал:
- Ты гордишься своим отцом?
- Да, горжусь.
Очень горжусь, к чему скрывать? Как будто кто-то тихонько снял с меня невидимый гнет. Мне все время хотелось считать его хорошим, правдивым. Именно правдивым! И вот теперь я имею на это полное право - ведь в газете не станут писать о человеке зря. Тем более так расхваливать его. Но тут мне вдруг вспомнилось все, что Урмас рассказывал о своем отце, когда мы возвращались с Береговой кручи, и я сдержалась. Я постаралась принять безразличный вид, чтобы не огорчить Урмаса своей радостью. Но перед третьим уроком классная руководительница снова спросила у меня, не о моем ли отце пишут в газете. Я не ожидала этого вопроса и еще только раздумывала, что ей ответить, как Урмас уже громко, на весь класс, сказал:
- Да, это отец Кадри!
Я взглянула на Урмаса. Лицо его выражало такую же радость, как и мое, и от этого я почувствовала себя еще счастливее.
Я вдруг поняла: если горе, разделенное с другом, становится вдвое меньше, то и разделенная радость увеличивается вдвое...