Психотерапия в Мире Тьмы

Глава 1. В которой успешныйпсихотерапевт идёт спать и просыпается в другом мире

Во вторник, двадцать третьего апреля, в восемь утра тридцать семь минут, Ипполит Евгеньевич Вайсман проснулся с тем же ощущением контролируемого совершенства, с которым просыпался каждое утро последние семь лет. Его квартира на Остоженке была устроена по принципу швейцарских часов — каждая вещь знала своё место, каждое место знало своё назначение, а каждое назначение было выверено до миллиметра и секунды.

Кофе — строго семь минут заваривания в турке, температура девяносто два градуса. Завтрак — овсянка с черникой, тост из цельнозернового хлеба, стакан свежевыжатого апельсинового сока. Душ — ровно восемь минут, включая две минуты на размышления о предстоящем дне. Бритьё — аккуратная щетина, которая была не небрежностью, а тщательно выверенным элементом имиджа успешного интеллектуала.

В зеркале на него смотрел человек, который знал себе цену. Высокий, сухощавый, с внимательными карими глазами, которые умели читать людей, как открытую книгу. Ипполит поправил воротник рубашки и улыбнулся своему отражению — той особой улыбкой, которая говорила: "Сегодня я опять буду прав".

Надо сказать, что во Вселенной существует особый закон, согласно которому люди, слишком уверенные в собственной правоте, рано или поздно сталкиваются с ситуациями, где все их знания оказываются примерно так же полезны, как зонтик в космосе. Этот закон работает с железной последовательностью, и Ипполит Вайсман, сам того не подозревая, приближался к очередному его проявлению.

Но пока что всё шло по плану.

В девять утра он уже сидел в своём кабинете — тридцать квадратных метров грамотно организованного пространства в центре Москвы. Два кресла, журнальный столик, книжный шкаф с трудами по когнитивно-поведенческой терапии, дипломы на стене и окно с видом на Кремль. Символизм был настолько очевиден, что даже самые тупоголовые пациенты понимали: здесь принимает человек, который держит руку на пульсе власти и знания.

Сегодня его пациентом была Марина Викторовна Склифосовская, жена олигарха, страдающая паническими атаками каждый раз, когда её муж уезжал в командировку. Женщина элегантная, но с тем особым выражением постоянной тревоги, которое превращало даже самый дорогой макияж в маску беспокойства.

"Доктор Вайсман, я опять не могла заснуть всю ночь," — жаловалась она, комкая в руках платок от Hermès. "Представляла, что с Геннадием что-то случается. Самолёт падает, или сердечный приступ, или..."

"Марина Викторовна," — мягко перебил Ипполит, сплетая пальцы на коленях, "что происходит в вашей жизни, когда Геннадий дома?"

"Ну... ничего особенного. Работаю, встречаюсь с подружками, хожу по магазинам..."

"А когда его нет?"

"Когда его нет..." — она задумалась. "Когда его нет, мне нужно принимать решения самой. О детях, о доме, о..."

"О себе?"

Пауза. В этой паузе можно было услышать, как что-то щёлкает в голове пациентки — тот самый звук озарения, ради которого Ипполит и выбрал эту профессию.

"Я боюсь не его смерти," — медленно произнесла Марина Викторовна. "Я боюсь собственной жизни."

"Именно. — Ипполит даже удивился, как точно его пациентка сформулировала свою проблему. — Страх потери — это страх ответственности за собственное существование, переодетый в заботу о другом. Классическая проекция с элементами выученной беспомощности."

После ухода Марины Викторовны Ипполит сделал короткие заметки в карточке пациентки и позволил себе минуту самодовольства. Попасть в точку с первого выстрела — это было его коронным номером. И так весь рабочий день.

К концу рабочего дня Ипполит чувствовал себя превосходно. восемь пациентов, восемь точных диагнозов, восемь моментов озарения. Он был как хирург, который провёл восемь сложных операций подряд, и все прошли без осложнений.

Дома он приготовил себе ужин — сёмгу на пару с овощами, бокал белого вина, — и устроился в любимом кресле с научным журналом. Статья называлась "Нейропластичность мышиного мозга в условиях хронического стресса", и Ипполит читал её с тем особым удовольствием, которое испытывают профессионалы, изучающие тонкости своего ремесла.

"Интересно," — пробормотал он, делая пометку на полях. "Мыши, оказывается, тоже могут страдать выученной беспомощностью. Жаль, что я не могу провести с ними сеанс терапии."

Он отложил журнал, потянулся и посмотрел в окно. Москва сверкала огнями, где-то далеко жили миллионы людей со своими проблемами, страхами, неврозами. И завтра многие из них придут к нему за помощью.

"Честно говоря," — сказал он вслух, обращаясь к своему отражению в оконном стекле, "лучше этой жизни уже быть не может."

Во Вселенной есть множество способов наказать людей за излишнюю самоуверенность. Можно устроить им встречу с налоговой инспекцией, можно сделать так, чтобы их любимая футбольная команда проиграла в финале, а можно просто переместить их в другой мир. Последний способ используется редко, но он особенно эффективен для людей, которые слишком много о себе возомнили.

Ипполит лёг спать в половине двенадцатого, как всегда. Последней его мыслью было: "Завтра статья о нейропластичности, потом сеанс с новым пациентом, потом..."

А потом ему приснился странный сон.

Он парил в космическом пространстве, окружённый звёздами, которые пульсировали в такт с каким-то неслышимым ритмом. Перед ним стояла женщина невероятной красоты — высокая, со струящимися волосами цвета лунного света и глазами, в которых отражались далёкие галактики.

"Ипполит Евгеньевич Вайсман," — произнесла она голосом, который звучал как музыкальный аккорд, — "я Астериэль, богиня этого мира. Мне нужна твоя помощь."

"Интересно," — подумал Ипполит, разглядывая её с профессиональным интересом. "Сон о всемогущей женщине, которая просит о помощи. Классический архетип анимы с элементами мессианского комплекса. Любопытно, что подсознание подбросило это именно сегодня."

"Мой мир погряз во тьме," — продолжала богиня, и в её голосе звучала настоящая боль. "Зло победило, повсюду царят страх и жестокость. Я пыталась бороться, посылала героев, наделяла их силой, вдохновляла пророчествами, но ничего не помогает. Ты — единственный, кто может исцелить души моего мира."

Ипполит сплёл пальцы на груди и наклонил голову — тот самый жест, который он делал во время сеансов, когда пациент заканчивал изложение своих проблем.

"Астериэль," — сказал он с той же интонацией, с которой обращался к пациентам, "позвольте мне перефразировать. Вы — богиня, то есть, предположительно, всемогущее существо. Ваш мир погряз в проблемах. И вместо того, чтобы решить их самостоятельно, вы перекладываете ответственность на смертного человека из другого измерения. Это классический пример выученной беспомощности с элементами перфекционистского гиперконтроля."

Богиня моргнула. В космосе стало как-то тише.

"Простите?"

"Вы — гиперконтролер с выученной беспомощностью. Пытались управлять ситуацией через внешних агентов — героев, пророчества, — но когда это не сработало, вместо изменения стратегии выбрали избегание ответственности. 'Найму специалиста, пусть он решает.' Магическое мышление в чистом виде."

Лицо Астериэль исказилось от возмущения.

"Как ты смеешь! Я — богиня! Я правлю этим миром тысячи лет!"

"Судя по результату, не очень успешно," — невозмутимо заметил Ипполит. "Но не переживайте, это поправимо. Рекомендую начать с принятия ответственности за собственные решения и..."

Он не успел договорить. Космическое пространство взорвалось белым светом, звёзды закружились в бешеном вальсе, а голос богини прозвучал как удар грома:

"Ты хотел лечить? Лечи!"

И Ипполит проснулся.

Вернее, он подумал, что проснулся. Но вместо привычного потолка своей спальни над ним простиралось серое предрассветное небо, а под спиной он чувствовал не мягкий матрас, а влажную траву.

Первой его мыслью было: "Забавный сон. Надо будет записать в дневник наблюдений." Второй: "Почему так реалистично пахнет сыростью?" Третьей: "А это точно сон?"

Ипполит сел и огляделся. Он находился посреди небольшой поляны, окружённой высокими тёмными деревьями. Где-то вдалеке кричала птица, издавая звук, который он никогда в жизни не слышал — что-то среднее между карканьем вороны и мяуканьем кота. Пахло влажной землёй, преющими листьями и чем-то ещё — острым, незнакомым запахом, от которого слегка щипало в носу.

"Хорошо," — сказал он вслух, вставая и отряхивая пижаму. "Если это галлюцинация, то очень качественная. Если это сон, то исключительно яркий. Если это реальность..." — он сделал паузу, — "то у меня проблема."

Ипполит нашёл то, что показалось тропинкой — узкую полоску утоптанной земли, петлявшую между деревьями. "Тропинки кто-то должен проложить," — рассуждал он, идя по ней, — "значит, здесь есть разумная жизнь. А где есть разумная жизнь, там есть проблемы. А где есть проблемы..." — он улыбнулся, — "там есть работа для психотерапевта."

И Ипполит Евгеньевич Вайсман, не подозревая, что стоит на пороге самого необычного случая в своей карьере, зашагал по тропинке навстречу новому миру.

Глава2. В которой деревня проявляет недоверие к психотерапии

Существует удивительная закономерность: чем больше человек привык к цивилизации, тем острее он ощущает её отсутствие. Ипполит Вайсман, проведший в дороге около двух часов, уже успел заскучать по асфальту, светофорам и вообще по любым признакам того, что инженерная мысль человечества когда-либо касалась этих мест.

Тропинка, по которой он шёл, была проложена с тем особым пренебрежением к удобству, которое свойственно либо очень древним цивилизациям, либо очень ленивым. Она петляла между деревьями, словно её прокладывал пьяный землемер с плохим чувством направления. Дважды Ипполит спотыкался о корни, один раз чуть не свалился в неожиданную яму, а ещё несколько раз останавливался, чтобы освободить пижамные штаны от особенно цепких колючек.

"Занимательно," — размышлял он, осторожно обходя очередную лужу, — "если это галлюцинация, то моё подсознание проявляет удивительную изобретательность в создании физических неудобств. Если это сон — то самый тактильно насыщенный сон в моей жизни. А если это реальность..."

Он не закончил мысль, потому что впереди замелькали признаки человеческого жилья: дым от печных труб, знакомый запах навоза и что-то ещё — смесь хлеба, лука и той особенной кислинки, которая возникает там, где много людей живёт в небольшом пространстве долгое время.

Деревня открылась перед ним внезапно, как страница из учебника истории средневековья, только более потрёпанная и пахнущая гораздо реалистичнее. Серые Лужайки — а именно так называлась эта местность, как он вскоре узнает — были образцом того, что можно назвать "функциональной скромностью".

Дома стояли в произвольном порядке, словно их разбросал гигант, игравший в кости. Все были деревянные, все — разного размера, и все выглядели так, будто построены людьми, которые хорошо знают, что такое зима, но плохо представляют, что такое архитектурное планирование. Крыши были покрыты соломой или дёрном, стены — серыми от времени брёвнами, а окна настолько маленькими, что создавалось впечатление, будто дома щурятся от яркого света.

Центральная площадь представляла собой примерно круглое пространство утоптанной земли с колодцем посередине и тем, что в более цивилизованных местах назвали бы зданием администрации, а здесь было просто избой побольше с табличкой "Староста" над дверью.

Люди, которых Ипполит видел на улицах, двигались с той особенной экономностью движений, которая свойственна тем, кто привык к тяжёлому физическому труду и не тратит энергию попусту. Мужчины — крепкие, загорелые, в домотканой одежде. Женщины — такие же крепкие, с руками, явно знакомыми с любой работой от доения коров до плетения корзин. Дети бегали между домами с той беззаботностью, которая возможна только там, где все взрослые знают друг друга в лицо и по имени.

Но что больше всего поразило Ипполита — это взгляды. Как только он появился на окраине деревни, на него стали смотреть. Не откровенно, не вызывающе, а с той осторожной внимательностью, с которой смотрят на незнакомую собаку — возможно, дружелюбную, но пока непонятную.

"Классическая реакция закрытого сообщества на внешний стимул," — отметил он мысленно. "Настороженность без агрессии. Оценивают степень угрозы."

Женщина лет сорока, развешивавшая бельё во дворе, несколько раз украдкой посмотрела в его сторону, потом быстро собрала бельё и скрылась в доме. Мужчина, чинивший забор, на секунду замер с молотком в руке, внимательно изучил появившегося чужака, кивнул с той нейтральной вежливостью, которая не обязывает ни к чему, и вернулся к работе.

Дети, естественно, были более прямолинейны. Трое мальчишек лет семи-десяти просто встали и уставились на него с нескрываемым любопытством.

"Дядя, ты откуда?" — спросил самый смелый.

"Из далёкой страны," — ответил Ипполит, понимая, не зная, как объяснить концепцию межпространственных путешествий детям средневекового мира.

"А почему ты в спальной одежде?"

Хороший вопрос. Ипполит посмотрел на свою пижаму, которая после двухчасового блуждания по лесу выглядела примерно как костюм человека, решившего поспорить с природой и проигравшего.

"Длинная история," — сказал он. "А где здесь можно найти старосту?"

Мальчишки переглянулись.

"А зачем тебе староста?"

"Хочу узнать, как называется ваша деревня и в какой мире я нахожусь."

Это вызвало у детей приступ неконтролируемого смеха. Идея человека, который не знает, где находится, показалась им верхом комичности.

"Серые Лужайки!" — выпалил один из них. "А страна — ну, мир Тёмного Властелина, конечно!"

"Тёмного Властелина," — повторил Ипполит, и в его голосе послышались нотки, с которыми произносят диагнозы особенно сложных случаев. "Понятно."

В этот момент к ним подошла женщина лет тридцати с чем-то, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и умными карими глазами. На ней был простой серый платок и фартук, усыпанный засушенными травами.

"Дети, идите домой," — сказала она спокойно, но властно. Мальчишки, очевидно, знали, что с этой женщиной лучше не спорить, и разбежались.

"Мирослава Травница," — представилась она, внимательно изучая Ипполита. "Лекарь здешний. А вы кто будете и откуда?"

"Ипполит Вайсман. Можно сказать... путешественник."

"Путешественник в спальной одежде?" — В её голосе звучал скепсис, но не враждебность.

"Как я уже говорил не вам, длинная история. Скажите, а к старосте можно попасть?"

Мирослава помолчала, оценивая его взглядом профессионала, привыкшего определять, кто перед ней — больной, симулянт или просто странный, но безопасный человек.

"Можно. Только сначала скажите правду — вы беглый? Преступник? Колдун?"

"Нет, нет и нет. Я... врач. Врач души, если можно так выразиться."

"Врач души?" — Мирослава нахмурилась. "Это как?"

"Лечу людей от печали, страхов, душевных болезней."

"А," — её лицо прояснилось. "Знахарь, значит. Только не наш."

"Что-то в этом роде."

Она кивнула, словно это объясняло его странную одежду и ещё более странное поведение.

"Ладно. Идёмте к Еремею. Только смотрите — он человек осторожный. Не любит чужаков."

Дом старосты был заметно больше остальных и выглядел так, словно его строили люди, которые понимали разницу между "крепко" и "просто на авось". У двери их встретил мужчина лет пятидесяти, крепкий, с седеющей бородой и глазами, которые видели достаточно, чтобы не доверять первому впечатлению.

"Еремей Рогов," — представился он, не предлагая руки для рукопожатия. "Вы врач какой-то?"

"Психотерапевт," — сказал Ипполит, а потом, поняв, что это слово здесь ничего не значит, добавил: "Лечу душевные недуги."

"Душевные недуги," — повторил Еремей тоном человека, который сомневается в существовании проблем, которые нельзя решить хорошей выпоркой или стаканом самогона. "А откуда вы, врач душевных недугов?"

"Из очень далёких мест."

"Настолько далёких, что там не знают, как одеваются в дорогу?"

Ипполит вздохнул. Вопрос одежды, очевидно, был центральным в местной системе оценки благонадёжности.

"Меня... перенесло сюда неожиданно. Во сне. Проснулся на поляне в лесу."

Еремей и Мирослава переглянулись.

"Перенесло во сне," — медленно произнёс староста. "Это колдовство?"

"Возможно. Но не моё."

"А чьё?"

"Того, кто правит этим миром, судя по всему."

"Тёмного Властелина?" — Еремей нахмурился. "Зачем ему переносить лекарей?"

"Не его. Той, кто с ним борется."

"Богини?" — Мирослава ахнула. "Астериэль?"

"Да, она самая."

Повисла тишина. Ипполит увидел, как лица собеседников изменились — настороженность сменилась чем-то более сложным, смесью страха, надежды и глубокого скептицизма.

"Богиня не появлялась уже много лет," — наконец сказал Еремей. "С тех пор, как Тьма окончательно победила."

"Видимо, решила попробовать новый подход к решению проблемы."

"И этот подход — вы?"

"Судя по всему, да."

Еремей потёр бороду — жест, который Ипполит мысленно классифицировал как "обработка информации в условиях недостатка данных".

"Ладно," — сказал староста. "Допустим, вы говорите правду. Допустим, Богиня действительно перенесла вас сюда. Зачем?"

"Чтобы я лечил людей от душевных травм."

"А у нас тут много душевных травм, по-вашему?"

Ипполит посмотрел на собеседников — на их осторожные лица, напряжённые позы, привычку держать руки так, чтобы в любой момент схватиться за оружие, и тихую, плотную тревогу, которая витала в воздухе деревни, как запах дыма.

"По-моему, у вас здесь хроническое посттравматическое стрессовое расстройство на уровне всего сообщества."

"На каком уровне?" — переспросила Мирослава.

"Вы все живёте в состоянии постоянной готовности к опасности. Это видно по тому, как вы двигаетесь, говорите, смотрите на чужаков. Классические признаки травматического стресса."

"А что, разве не должны?" — удивился Еремей. "Мир опасен. Везде монстры, разбойники, налётчики. Расслабишься — и всё, нет тебя."

"Вопрос не в том, должны ли вы быть осторожными. Вопрос в том, насколько эта осторожность помогает вам жить, а не просто выживать."

Прежде чем кто-то из них успел ответить, над деревней разнёсся звук колокола. Не торжественный звон, а короткие, отрывистые удары — явно сигнал.

Реакция была мгновенной. Еремей напрягся, Мирослава побледнела, а на улице послышались крики и топот ног.

"Гоблины!" — крикнул кто-то на улице, и этот крик подхватили другие голоса.

Ипполит увидел, как по деревне пронеслась волна паники, организованной и эффективной, как пожарная тревога. Женщины хватали детей и затаскивали их в дома, мужчины появлялись с вилами, топорами и самодельными копьями, все быстро, но без истерики, двигались к центральной площади.

"Гоблины," — повторил Ипполит, и в его голосе прозвучало то же недоумение, с которым городской житель мог бы произнести "представители управляющей компании".

"Банда Грыка Шраморыла," — пояснил Еремей, проверяя лезвие секиры. "Приходят за данью. Обычно по понедельникам, но график у них плавающий."

"И что вы делаете?"

"Переговариваемся. Даём, сколько можем, они не жгут деревню. Взаимовыгодное сотрудничество."

"Звучит как шантаж."

"А что такое шантаж?" — искренне удивился Еремей.

Ипполит открыл было рот, чтобы объяснить, но его перебил новый крик:

"Они у ворот!"

Староста вышел из дома, и Ипполит, ведомый любопытством профессионала, последовал за ним. То, что он увидел на центральной площади, напоминало сцену из исторического фильма о средневековье, только с бюджетом районного театра.

У ворот деревни — а ворота представляли собой простую деревянную калитку в низкой изгороди — стояла группа существ, которых Ипполит с некоторым изумлением признал гоблинами. Они выглядели именно так, как гоблины должны выглядеть согласно всем фэнтезийным канонам: низкорослые, жилистые, с зеленовато-жёлтой кожей и острыми ушами. На них была броня из разнородных пластин, явно собранная с миру по нитке, в руках — ржавые мечи, топоры и копья.

Во главе банды стоял гоблин, который был заметно крупнее остальных. У него был сломанный клык, шрам через левый глаз и поведение человека, привыкшего к тому, что его слушаются без вопросов. Это, очевидно, и был Грык Шраморыл.

Против них выстроились жители деревни — два десятка мужчин с сельскохозяйственными инструментами в качестве оружия. Картина была бы комичной, если бы не было видно, что обе стороны относятся к происходящему со смертельной серьёзностью.

"Приветствую, староста!" — крикнул Грык, и Ипполит с удивлением отметил, что голос у него был довольно приятный, с лёгким хрипотцой. "Как дела? Как урожай?"

"Приветствую, Грык," — ответил Еремей тоном человека, который разговаривает с соседом через забор. "Дела идут. Урожай ещё не скоро."

"Ну и славно, ну и славно. А мы вот пришли, как обычно. За данью."

"Грык," — Еремей сделал шаг вперёд, "мы же на прошлой неделе давали. Взяли всё, что могли."

Лицо вожака гоблинов изменилось. Дружелюбие сменилось раздражением, а раздражение — плохо скрываемой злостью.

"На прошлой неделе? Да что ты говоришь!" — он обернулся к своим подручным. "Парни, мы на прошлой неделе сюда приходили?"

"Приходили, вожак," — ответил один из гоблинов, невысокий, с длинными ушами. "В понедельник приходили."

"А сегодня какой день?"

"Вторник, вожак."

"Вторник! Значит, больше недели прошло!" — Грык повернулся к Еремею с видом человека, который только что выиграл спор в суде. "Больше недели, староста. Пора платить."

"Грык, ну будь разумным," — в голосе Еремея послышались умоляющие нотки. "Где мы за неделю возьмём новую дань? Коровы не размножаются так быстро, урожай ещё зелёный..."

"Это не мои проблемы!" — рявкнул гоблин, и рука его легла на рукоять меча. "Мои проблемы — это то, что моя банда голодная, а у тебя еда есть!"

Атмосфера мгновенно накалилась. Ипполит увидел, как напряглись мужчины с вилами, как заблестели в солнечных лучах лезвия гоблинского оружия. Ещё секунда, и...

И тут сработал профессиональный инстинкт.

Ипполит смотрел на Грыка и видел не монстра, угрожающего мирным крестьянам, а типичный случай из своей практики. Агрессивная поза — защитная реакция. Громкий голос — попытка компенсировать внутреннюю неуверенность. Требование немедленного результата — неспособность к долгосрочному планированию. Перекладывание ответственности — избегание признания собственной некомпетентности.

"Классический случай," — подумал он. "Реактивное поведение на фоне хронического стресса. Антисоциальные паттерны как стратегия выживания. Низкая стрессоустойчивость, искажённая атрибуция враждебности, катастрофическое мышление."

А ещё он заметил кое-что интересное: несмотря на агрессивную риторику, Грык пока не отдавал команду к атаке. Переговаривался. А это значило, что где-то в глубине его психики сидело понимание — насилие не лучший способ решения проблем.

"Интересно," — пробормотал Ипполит, совершенно забыв, где находится и что происходит вокруг.

И именно в этот момент Грык заметил его.

"А это кто такой?" — гоблин указал на Ипполита когтистым пальцем. "В пижаме? Новый жрец, что ли?"

Все взгляды обратились к Ипполиту. Он почувствовал себя как актёр, которого внезапно вытолкнули на сцену без текста и объяснения роли.

"Это... врач," — сказал Еремей неуверенно. "Лечит душевные болезни."

"Душевные болезни?" — Грык фыркнул. "А у меня душевная болезнь — я голодный! Можешь вылечить?"

И тут Ипполит понял, что настал момент истины. Либо его профессиональные навыки работают в любом мире, либо он сейчас станет свидетелем очень неприятных событий.

"Знаете, Грык," — сказал он, делая шаг вперёд, "у вас действительно есть душевная болезнь. Только не та, о которой вы думаете."

Гоблин моргнул, явно не ожидая такого ответа.

"Какая же?"

"У вас выученная беспомощность с элементами реактивной агрессии на фоне хронического стресса выживания."

Площадь погрузилась в мертвую тишину. Грык смотрел на Ипполита с выражением человека, который только что услышал диагноз на незнакомом языке.

"И что это означает?" — наконец спросил он.

Ипполит улыбнулся. Игра началась.

Глава 3. В которой срыв разбояпревращается в сессию психотерапии

В истории человечества существует множество моментов, когда одна фраза меняла ход событий. " И всё-таки она вертится!", "Я имею мечту", "Хьюстон, у нас проблема". К этому списку следовало бы добавить и слова Ипполита Вайсмана "У вас выученная беспомощность с элементами реактивной агрессии", произнесённые на центральной площади деревни Серые Лужайки перед бандой вооружённых гоблинов.

Впрочем, историки того мира пока об этом не знали.

Грык Шраморыл стоял, слегка приоткрыв рот, и пытался переварить то, что только что услышал. Его банда замерла в недоумении — обычно в таких ситуациях люди либо умоляли о пощаде, либо бежали, либо размахивали вилами. Но чтобы ставили диагнозы...

"И что это означает?" — повторил вожак, и в его голосе прозвучала интонация человека, который не уверен, оскорбили его только что или, наоборот, сказали что-то очень умное.

Ипполит сделал ещё один шаг вперёд, полностью выходя из строя деревенских защитников. Еремей протянул было руку, чтобы его остановить, но психотерапевт уже входил в тот особенный режим, в котором он проводил самые сложные сеансы — полная концентрация на пациенте и лёгкое презрение к собственной безопасности.

"Это означает, Грык, что вы используете агрессию не потому, что вы злой или жестокий, а потому, что не знаете других способов решать проблемы."

Гоблин нахмурился.

"А какие ещё способы? Проблема простая — мои ребята голодные. Решение простое — взять еду у тех, у кого она есть."

"Вот именно," — Ипполит кивнул с видом преподавателя, который ведёт студента к правильному выводу. "Вы видите только одно решение. А когда человек видит только одно решение сложной проблемы, это называется туннельным мышлением. Разновидность когнитивного искажения."

"Когнитивного чего?"

"Ошибки в мышлении. Вы думаете, что у вас нет выбора, но выбор есть всегда."

Грык фыркнул, но Ипполит заметил — агрессия в его позе слегка ослабла. Любопытство — мощная штука, она может погасить даже ярость.

"Ладно, умник," — сказал вожак, — "а какой у меня ещё выбор? Научить моих парней есть траву?"

"Например, предложить свои услуги в обмен на еду."

"Какие услуги?" — Грык рассмеялся, но смех прозвучал горько. "Мы умеем только грабить и драться. Больше ничему не учили."

И вот тут Ипполит увидел это — тот момент, когда маска спадает и обнажается настоящая проблема. В голосе Грыка прозвучала не злость, а стыд. Глубокий, травматический стыд человека, который считает себя неполноценным.

"А кто вас этому не учил?" — мягко спросил психотерапевт.

"Что?"

"Кто должен был научить вас производить еду, строить дома, торговать? Где были ваши учителя?"

Грык растерялся. Вопрос был простой, но он будто впервые задумался над ним.

"Ну... мы гоблины. Нас никто ничему не учил. Мы... мы такие."

"Такие — это как?"

"Плохие. Злые. Нас все ненавидят."

В голосе вожака появились нотки, которые Ипполит узнавал безошибочно — интернализированная стигма. Человек принимает чужое мнение о себе как истину и строит на этом всю свою идентичность.

"Грык," — сказал Ипполит, и в его голосе зазвучала та особенная интонация, которую он использовал в самые важные моменты сеансов, — "а что если я скажу, что это неправда?"

"Что неправда?"

"То, что вы плохие по природе. То, что вы можете только грабить. То, что вас все должны ненавидеть."

Гоблин моргнул. Потом ещё раз.

"А что тогда правда?"

"Правда в том, что вы — группа разумных существ, которых с детства учили неправильным способам выживания. Вас не научили, как добывать еду честно, поэтому вы берёте её силой. Вас не научили, как строить отношения с другими, поэтому вы используете угрозы. Но это не значит, что вы не можете этому научиться."

Площадь погрузилась в тишину. Даже птицы перестали петь, словно прислушиваясь к разговору.

"Вы хотите сказать," — медленно произнёс Грык, — "что мы можем... не грабить?"

"Я хочу сказать, что у вас есть выбор."

И тут случилось то, чего не ожидал никто, включая самого Ипполита. Грык Шраморыл, вожак самой наглой гоблинской банды в округе, заплакал.

Не всхлипнул, не разрыдался — просто слёзы потекли по его зеленоватым щекам, а сломанный клык задрожал.

"Чёрт," — пробормотал Ипполит, — "попал в самую точку."

Банда гоблинов замерла в ступоре. Деревенские мужчины опустили вилы — как-то неудобно угрожать плачущему противнику. Еремей почесал бороду с выражением человека, который стал свидетелем чего-то исторически важного, но пока не понимает чего именно.

Грык вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на Ипполита с таким выражением, словно увидел его впервые.

"Вы... вы первый, кто сказал, что мы не плохие."

"А вы не плохие," — твёрдо сказал Ипполит. — "Вы просто не знали, что есть другие способы жить."

"И вы можете нас научить?"

"Я могу показать направление. А учиться придётся самим."

Грык кивнул, потом обернулся к своей банде:

"Парни, опустите оружие."

"Но вожак..." — начал гоблин с длинными ушами.

"Опустите, я сказал!"

Оружие неохотно, но было опущено. Грык снова повернулся к Ипполиту:

"А можно... можно поговорить отдельно?"

Ипполит кивнул и жестом указал в сторону колодца.

"Конечно."

Они отошли от толпы и присели на каменный бортик колодца. Картина была сюрреалистичной — психотерапевт в пижаме и вооружённый гоблин, ведущие доверительную беседу на фоне средневековой деревни.

"Скажите честно," — тихо спросил Грык, — "мы правда можем жить по-другому?"

"А вы этого хотите?"

"Хочу. Надоело... надоело бояться."

"Чего вы боитесь?"

Грык помолчал, глядя в колодец.

"Что меня прогонят. Что скажут — ты плохой вожак, не можешь добыть еду для стаи. Что найдут кого-то лучше."

"Классический страх потери статуса," — подумал Ипполит. — "В основе — низкая самооценка и отсутствие альтернативных способов самоутверждения."

Вслух он сказал:

"Грык, а что если я скажу, что настоящий лидер — это не тот, кто лучше всех дерётся, а тот, кто лучше всех заботится о своих людях?"

"Как это?"

"Ваши ребята голодные? Вы хороший вожак, если найдёте способ их накормить. Но способов много — можно отнять еду, а можно заработать её. Второй способ сложнее, но надёжнее."

"А если не получится?"

"А если получится?"

Грык задумался. Ипполит видел, как в его голове происходит тот самый процесс, ради которого он выбрал свою профессию — переосмысление базовых установок.

"Вы думаете, деревенские согласятся?"

"А что вы можете им предложить?"

"Мы... мы хорошо умеем драться. И видим в темноте. И слышим, как никто."

"Отлично. А чего боятся жители деревни?"

"Других банд. Диких зверей. Воров."

"Значит, вы можете предложить им защиту в обмен на еду."

Глаза Грыка загорелись.

"Это... это может сработать. Мы будем как... как стража?"

"Именно."

"А они не будут нас бояться?"

"Сначала будут. Но страх можно преодолеть, если показать, что вы заслуживаете доверия."

"И как это показать?"

"Выполнять обещания. Не брать лишнего. Защищать, когда нужно."

Грык встал и прошёлся вокруг колодца.

"Знаете что? Попробуем. Хуже точно не будет."

"Хорошо. Теперь нам нужно убедить старосту."

Они вернулись к группе переговорщиков, которая за время их отсутствия не разошлась, но заметно расслабилась. Вилы и топоры больше не были подняты в боевую готовность, а гоблины присели на землю в позах, которые никак нельзя было назвать агрессивными.

"Еремей," — обратился Ипполит к старосте, — "Грык хочет сделать вам предложение."

"Какое?"

Вожак гоблинов выпрямился, и в его позе появилась новая нотка — не агрессивная уверенность, а деловая серьёзность.

"Староста, а что если мы не будем брать дань, а будем охранять вашу деревню? От других банд, от зверей, от всех, кто захочет причинить вред."

Еремей нахмурился.

"А что вы за это хотите?"

"Пропитание. И место, где можно остановиться."

"И вы не будете больше грабить?"

"Не будем."

"А если другие гоблины придут?"

"Мы их прогоним."

Староста почесал бороду — тот самый жест, который означал интенсивную работу мысли.

"Еремей," — вмешался Ипполит, — "подумайте рационально. Банда Грыка всё равно будет приходить — потому что им нужна еда. Вопрос только в том, как они её получат. Можно продолжать платить дань и надеяться, что они не станут требовать больше. А можно превратить проблему в ресурс."

"В ресурс?"

"Они умеют драться — пусть дерутся за вас, а не против вас. Они знают лес — пусть сторожат тропы. Они видят в темноте — пусть дежурят по ночам. Со временем научите их ремеслу, земледелию, и они станут полноценной частью общины."

Ипполит почти расслышал, как в головах присутствующих щёлкают шестерёнки логики. Система взаимного сдерживания, основанная на общей выгоде. Базовые принципы теории игр в действии.

"Хорошо," — наконец сказал Еремей. — "Попробуем."

Они пожали руки — человеческая рука и покрытая мозолями лапа гоблина. Остальные жители деревни и члены банды смотрели на эту сцену с выражениями, колеблющимися между недоумением и осторожной надеждой.

"Ну что ж," — сказал Ипполит, чувствуя приятную усталость человека, который провёл удачную рабочую сессию, — "кажется, у нас получилось."

"А теперь что?" — спросил Грык.

"А теперь самое сложное — выполнять договорённости."

"А вы поможете?"

Ипполит посмотрел на деревню, на людей и гоблинов, которые всё ещё с осторожностью присматривались друг к другу, и на странный новый мир, в который его забросила обиженная богиня.

"Знаете что, Грык? Да, помогу."

И надо сказать, что в тот момент Ипполит Евгеньевич Вайсман почувствовал нечто, чего не испытывал уже очень давно — не профессиональное удовлетворение от хорошо проведённого сеанса, а простое человеческое счастье от того, что мир стал чуть-чуть лучше.

Правда, он ещё не знал, что это было только началом.

Глава 4. В которой гоблины учатся говоритьо своих чувствах

Существует мудрая истина о том, что перемены происходят медленно, а потом внезапно. Деревня Серые Лужайки три дня училась жить по новым правилам — с осторожностью человека, который впервые пробует экзотическое блюдо и не уверен, съедобно ли оно, или его сейчас вырвет.

Первое совместное дежурство у ворот стало событием, достойным занесения в местные анналы. Фёдор Жаров, двадцатилетний крестьянин с нервным характером и привычкой потеть в стрессовых ситуациях, встал рядом с гоблином по имени Клык-Полумрак и попытался изобразить боевую готовность.

Получилось примерно так же естественно, как у актёра второго плана, который играет солдата в школьной постановке.

Так прошёл первый день нового порядка — без нападений, без драк, без катастроф. Что для Серых Лужаек было уже само по себе значительным достижением.

На следующий день Ипполит решил провести то, что в его московской практике называлось групповой терапией, а здесь он для простоты назвал "собранием для разговоров".

Место выбрали символичное — старый пожарный сарай, который долгое время пустовал и теперь мог обрести новое предназначение. Ипполит расставил внутри простые деревянные табуретки кругом — классическая схема для групповой работы.

"Итак," — обратился он к собравшимся гоблинам, — "сегодня мы поговорим о чувствах."

Банда Грыка — десять существ разного возраста и степени зубастости — уставилась на него с выражением людей, которым объявили, что сейчас начнётся урок высшей математики на суахили.

"О каких чувствах?" — спросил Грык.

"О ваших. О том, что вы испытываете."

"Мы испытываем голод," — заявил один из гоблинов, коренастый, с кольцом в носу. — "И усталость."

"Это хорошо. Голод и усталость — это тоже чувства. А ещё какие?"

Повисла тишина. Ипполит видел, как они пытаются понять, что от них хотят.

"Ярость?" — неуверенно предложил молодой гоблин с оторванным ухом.

"Отлично. Ярость — сильное чувство. А когда вы её испытываете?"

"Когда кто-то лезет в наши дела."

"А ещё когда?"

"Когда обижают."

"Когда еды мало."

"Когда не получается то, что хочется."

Ипполит кивал, мысленно отмечая классические триггеры агрессии — угроза территории, фрустрация потребностей, унижение достоинства.

"Хорошо. А теперь попробуем назвать чувства, которые не связаны с яростью."

Тишина стала ещё более плотной.

"Сложно?" — спросил психотерапевт.

"Сложно," — признался Грык. — "Мы... мы не привыкли думать о том, что чувствуем. Мы привыкли действовать."

"Понятно. Тогда по-другому. Грык, вспомните вчерашний день. Когда мы договорились с деревней. Что вы тогда чувствовали?"

Вожак задумался.

"Странно было."

"Как именно странно?"

"Ну... вроде как хорошо, но и страшно одновременно."

"Страшно — понятно. А хорошо — это как?"

"Как будто что-то тяжёлое с плеч упало."

"Это называется облегчение," — сказал Ипполит. — "Когда перестаёшь напрягаться, потому что проблема решилась."

"Облегчение," — повторил Грык, как будто пробовал новое слово на вкус. — "А есть такие слова для других чувств?"

"Много. Например, радость — когда случается что-то хорошее. Грусть — когда что-то плохое. Удивление — когда что-то неожиданное. Интерес — когда что-то любопытное."

Гоблины переглядывались с выражением людей, которые обнаружили, что всю жизнь ели пищу без соли и вдруг узнали, что есть специи.

"А зачем нам знать названия?" — спросил Клык-Полумрак.

"Чтобы лучше понимать себя и других. Когда ты знаешь, что именно чувствуешь, ты можешь лучше решить, что делать."

"Как это?"

"Например, если ты злишься, потому что голодный, — нужно поесть. Если злишься, потому что кто-то тебя обидел, — нужно поговорить с ним. Если злишься, потому что устал, — нужно отдохнуть. Разные причины — разные решения."

В глазах Грыка зажёгся огонёк понимания.

"То есть не всякую злость кулаками лечить?"

"Именно."

"А мы всегда кулаками лечили."

"Потому что не знали других способов. Но теперь можете узнать."

Дальше Ипполит провёл упражнение, которое в обычной терапии называлось "эмоциональный словарь", а здесь стало игрой в "угадай, что чувствует Грык". По очереди каждый гоблин описывал ситуацию, а остальные пытались назвать чувство.

"Когда я в первый раз увидел дракона," — рассказывал молодой гоблин, — "у меня внутри всё сжалось, и хотелось бежать."

"Страх!" — хором крикнули остальные.

"Когда мы впервые поймали большую рыбу," — продолжал другой, — "мне хотелось прыгать и кричать."

"Радость!"

"Когда мой брат ушёл с другой бандой," — тихо сказал третий, — "стало пусто внутри."

"Грусть."

Ипполит наблюдал за процессом с профессиональным удовлетворением. Эмоциональная грамотность — основа саморегуляции. Научи человека различать свои чувства, и он сам найдёт способы с ними справляться.

"А теперь," — сказал он, когда круг эмоций был пройден, — "поговорим о том, что вы умеете делать, кроме грабежа."

Снова повисла тишина, но на этот раз не растерянная, а задумчивая.

"Я умею следы читать," — сказал Клык-Полумрак.

"Отлично. А ты?"

"Я хорошо лазаю по деревьям," — добавил молодой.

"Я быстро бегаю."

"Я умею чинить оружие."

"А я готовить умею. Из всего, что найдётся."

"Я умею... ну, разговаривать с людьми. Чтобы они не боялись."

"Прекрасно," — Ипполит записывал их слова на кусочке берёзовой коры угольком. — "Видите, сколько у вас навыков? Следопыт, лазутчик, гонец, оружейник, повар, дипломат. Целая команда специалистов."

Гоблины с удивлением посмотрели друг на друга, словно увидели товарищей в новом свете.

"Значит, мы не просто банда разбойников?" — спросил Грык.

"Вы команда профессионалов, которая раньше применяла свои навыки в одной сфере деятельности. Теперь можете применять их в другой."

"В какой?"

"В защите, разведке, охране, дипломатии. В общем, в том, что обычно называют службой безопасности."

Это прозвучало так серьёзно и важно, что гоблины невольно выпрямились.

"Служба безопасности," — повторил Грык. — "Звучит... значительно."

"Так и есть. Вы защитники деревни. Это почётная должность."

"А если мы ошибёмся?"

"Ошибки исправляются. Главное — учиться на них, а не прятаться от ответственности."

Когда сеанс закончился, Ипполит проводил гоблинов до выхода и остался один в сарае. За окном он видел, как они идут по деревне — уже не крадучись, как воры, и не нагло, как завоеватели, а просто как люди, у которых есть дело.

Жители деревни наблюдали за ними с осторожным любопытством. Дети, конечно, были наиболее прямолинейны — они открыто таращились на зелёных существ, шёпотом обсуждая детали их внешности. Взрослые делали вид, что заняты своими делами, но украдкой поглядывали в сторону необычных новых соседей.

Мирослава подошла к сараю как раз в тот момент, когда Ипполит искал подходящую доску для таблички.

"Как дела с лечением?" — спросила она.

"Неплохо. Они учатся быстрее, чем многие мои московские пациенты."

"А что вы с ними делаете? Заговоры читаете? Зелья варите?"

Ипполит усмехнулся.

"Учу их понимать себя. Самое сильное лекарство — это осознание."

"Осознание чего?"

"Того, что у них есть выбор. Что они не обязаны всю жизнь быть теми, кем их считают другие."

Мирослава задумчиво кивнула.

Они помолчали, наблюдая, как Фёдор и Клык-Полумрак вместе обходят периметр деревни, о чём-то негромко разговаривая.

"Знаете," — сказала Мирослава, — "а ведь работает. Ваш метод."

"Пока работает," — осторожно согласился Ипполит. — "Посмотрим, что будет дальше."

"А что может быть дальше?"

"Всякое. Кто-то может не выдержать нового порядка. Кто-то может попытаться вернуть старый. Или могут появиться новые проблемы."

"Какие?"

Ипполит не ответил, потому что в этот момент заметил что-то странное. В лесу, за деревьями, мелькнула тень — слишком высокая для гоблина, слишком прямая для зверя, слишком быстрая для крестьянина.

Кто-то наблюдал за деревней.

"Мирослава," — тихо сказал он, — "скажите Еремею, что нам, возможно, скоро понадобятся наши новые охранники."

"Почему?"

"Потому что, похоже, у нас появились зрители."

Лекарка проследила направление его взгляда и тоже увидела тень между деревьев.

"Кто это может быть?"

"Не знаю. Но в мире, где правит Тёмный Властелин, незнакомые наблюдатели редко приносят хорошие новости."

Тень исчезла так же внезапно, как появилась, но Ипполит продолжал смотреть в лес с выражением человека, который понимает — медовый месяц закончился.

Он вернулся к работе над табличкой, аккуратно выжигая угольком на дощечке слова: "Психотерапия. Вход без угроз". Простая фраза, но в мире, где угрозы были повседневностью, она звучала почти как революционный лозунг.

Когда табличка была готова, он прибил её к двери сарая и отошёл, чтобы оценить результат. Получилось просто, ясно и немного дерзко — именно то, что нужно было для рекламы услуг единственного в мире психотерапевта, практикующего в условиях торжествующего зла.

"Что ж," — сказал он сам себе, — "кабинет открыт. Посмотрим, кто будет следующим пациентом."

Он ещё не знал, что ответ на этот вопрос сейчас наблюдает за ним из лесной чащи, и что его следующий случай будет значительно сложнее группы депрессивных гоблинов.

Но это будет завтра. А сегодня деревня Серые Лужайки впервые за много лет засыпала спокойно, под охраной бывших разбойников, которые научились называть свои чувства и нашли работу по специальности.

И это уже был прогресс.