Глава 11
Вот уже три месяца Ксения и Алексей жили вместе в Новоазовске — небольшом городке возле Керченского залива. Свежесть, холодный воздух, бодрящая близость моря, вкусная еда на завтрак и ужин, музыканты, игравшие на улицах татарские и цыганские песни, — всё это помогало забыть о том, что на просторах родины с жуткими потерями угасала одна война — мировая, и в тоже время зарождалась другая — Гражданская.
Всё больше в стране было людей, в которых крепла ненависть к царю, проигравшему, по их мнению, эту кабальную войну, и в той же прогрессии росла популярность социалистических идей, что, будто вода, просачивались в самые разные уголки человеческой жизни. Крестьянский и рабочий люд, сотнями лет пахавший на своих господ, которые получали и славу, и деньги, и землю, и офицерские чины, был самой благодатной почвой, в которой спустя время начинали появляться крепкие ростки злости, недоверия и бунта. Но все эти события и факты, будоражившие страну, лишь невнятными отголосками доходили до Новоазовска, где люди жили всё тем же чередом, что и десятилетия назад.
Алексей и Ксюша снимали небольшую квартиру на втором этаже. За месяц смогли её более-менее обустроить: скупить на рынке мебель (пусть не самую хорошую, но свою), посуду, некоторую одежду, книги. По просьбе Островской купили две картины с изображением моря. Лёша нашел для себя небольшую доску с шахматами, за которыми иногда коротал время с соседом — стариком, который провёл всю жизнь в море и вечно ругал жизнь на суше.
Ксения устроилась швеёй недалеко от дома и ежедневно по семь часов пряла вместе с другими женщинами, с каждым днём всё сильнее привыкая к их жизни, болтовне, сплетням, и всё больше понимая, как мало они различаются. Станицкий как мужчина образованный устроился писарем у мэра города, а вскоре и подружился с этим нехитрым человеком.
К городу всё ближе подходила зима: море во время штиля затягивала кромка льда, по улицам сыпал снег, а на окнах белой пеленой стоял мороз. Приближалось Рождество.
Вечером двадцать четвёртого декабря в маленькой гостиной за столом, укрытым простыми блюдами с двумя тонкими свечами между ними, сидели Алексей и Ксения.
— С Рождеством тебя, милая!
— И тебя, любимый!
Они поцеловали друг друга, чокнулись небольшими бокалами, наполненными местным вином, и продолжили свою скромную трапезу. Никто не согласился прийти к ним, хотя говорили, что очень хотели бы. Все подруги Островской были с семьями, кто-то вообще уехал из города, старик-сосед встретил своих друзей моряков и решил справлять праздник с ними на корабле.
Вновь были подняты бокалы.
— Чтобы это первое совместное Рождество было далеко не последним!
— А последующие — одно счастливее другого! — девушка осеклась, осознав, какой двойственный смысл получился у этого тоста, но Лёша всё прекрасно понял, любяще ей улыбнулся и подставил бокал первым.
Тихое празднование закончилось через час. Ксюша, довольная тем, как всё прошло — спокойно, славно и по-семейному — аккуратно помыла посуду и прибралась. Уже готовая ложиться спать, она увидела возле двери тепло одетого мужа.
— Лёш, ты куда?
Он кивнул ей на вешалку:
— Одевайся!
— Зачем? — с недоумением спросила Островская, которая, впрочем, не могла почему-то сдержать улыбки, словно маленькая девочка.
— Увидишь!
Ксюша быстренько оделась, Алексей взял её под руку, и они вместе вышли на морозную пустынную улицу. Возле двери их ждала повозка. Станицкий всыпал несколько монет кучеру в руку и усадил Ксению, как барышню.
Ехали они медленно, так что невольно могли наблюдать застывшую, заледеневшую жизнь города. Всё будто спало. Пара проехала несколько кварталов, увидев при этом не более пяти человек, преимущественно шлявшихся, никому не нужных пьяниц. Карета ехала куда-то к морю: уже чувствовался режущий штормящий ветер. Ксюша посильнее укуталась в старую шубу, Лёша обнял её.
Повозка, как выяснилось, ехала к причалу. Пустой, широкий и шумный от ветра, казалось, он был бесконечным, а перед ним простиралось вовсе не море, а само небо.
Кучер остановил карету возле небольшой пристани, сделанной в форме круглого пьедестала, за которым через железные перила виднелись бурлящие волны и спокойное звёздное небо. Всё это выглядело будто панорама в каком-нибудь петербургском музее. Алексей взял Ксюшину ладонь, подвёл девушку к перилам, стал сзади и, нежно обняв, сомкнул руки у неё на поясе.
— Боже... — тихо сказала она, вглядываясь блестящими от счастья глазами в синюю бесконечную даль, — как же это красиво! Я никогда не видела... то есть видела, но не замечала этого. Такая красота через несколько кварталов от нас!
Станицкий поцеловал её в шею, и от этого ей стало спокойно и тепло, будто она выпила стакан бренди.
— Я люблю тебя! — прошептала девушка.
— И я тебя!
С этими словами мужчина достал из кармана небольшое ожерелье с зелёным камнем, простое, но в то же время очень красивое. Оно вовсе не казалось дешёвым, хотя, возможно, и было таковым по ювелирным меркам.
Ксюша ахнула, а Лёша, взяв её за обе руки, шагнул с ней ещё ближе к воде, и в пенящемся море девушка увидела своё отражение. Отражение счастливой женщины. На водной глади мелькало и играло лунным светом новое ожерелье.
Молодые крепко обнялись и поцеловали друг друга, как в первый раз.
Свистел ветер, становилось уже слишком холодно и неуютно, но чета Станицких, как они сами просили их называть, уже давно вернулась домой. Они крепко заперли двери и окна, укутались в одеяло и, обнявшись, уже готовились заснуть, как вдруг Ксения, не скрывая довольной улыбки, сказала:
— У меня тоже для тебя есть подарок!
Алексей, уже сонный, недовольно приподнял голову, чтобы встретится с девушкой взглядом.
— Да? И какой же? Если ты про то, что было здесь полчаса назад, то такой подарок мне не в новинку! — ухмылялся отставной офицер, покручивая усы.
— Да нет же, чёрт ты эдакий!
Смеясь, Ксюша игриво хлопнула его по плечу, затем быстро замолчала. Уже с серьёзным, настороженным взглядом обратилась она к любимому:
— Не это я имела в виду, — она взяла его руку и положила себе на живот. — А вот это!
Молодой человек вздрогнул. Почудилось ему или нет, но он почувствовал небольшой толчок.
— Боже правый! — прошептал он с широко раскрытыми от удивления и счастья глазами. — Как же?
— А вот именно так, как это было полчаса назад!
— А давно?
— Уже два месяца, — успокаивающе произнесла Ксения, поглаживая мужа по голове.
— Но как же? Как же? — Станицкий непонимающе качал головой, весь дрожа от шока и эйфории. — Как же ты это почувствовала? Ведь оно... то есть он или она... ещё совсем ничтожное, маленькое!
— Глупенький! — девушка поцеловала его в губы. — Мамы это чувствуют! А теперь спи ради бога!
Ксюша быстро заснула, укутанная радостными мыслями о скором материнстве, а Лёша не мог уснуть ещё несколько часов, чувствуя у себя в груди бешеный прилив энергии. Наконец в четыре часа утра мужчина погрузился в сон, думая о том, что он самый счастливый человек на свете.