Великое противостояние Лев Кассиль

В канун Октябрьской годовщины, шестого ноября, я решила обязательно попасть к нам в школу. Несколько раз я уже заходила туда. Но в здании стоял штаб какой-то части, в классах стучали машинки. А учительская была на замке, и никто толком не знал, где и когда можно застать директора. И все же я решила шестого вечером пойти туда. Дело в том, что у нас в школе был обычай: ежегодно шестого ноября собираться и проводить вечер вместе с теми, кто прежде кончил нашу школу. Я знала, что почти все наши разъехались, старшеклассники еще не вернулись с укреплений. Я уже заходила справляться на дом к Ромке Каштану. Но все-таки, может быть, кто-нибудь вспомнит, как и я, наш старый школьный обычай.

В этот день несколько раз объявляли тревогу. Немцы были теперь близко от Москвы, они пробовали налетать на город по нескольку раз в день. Вечером, в промежутке между двумя тревогами, я добежала до школы. Парадный ход был заперт. Часовой, ходивший во дворе, крикнул, чтобы я отошла. Но я обежала здание и пробралась в него через черное, крыльцо. Снаружи школьное здание с затемненными окнами казалось мертвым. В коридоре было тоже темно, но в конце его я разглядела узенькую полоску света, шедшего из двери. Я хорошо помнила, что там помещается, в конце коридора. Я подошла к двери и постучалась. В эту дверь каждый из нас всегда стучался с известной робостью. То была учительская, там обычно сидели наши педагоги, а раньше тут помещался кабинет директора - Полины Аркадьевны, грозной маленькой старушки, которую все побаивались.

- Войдите! - раздалось за дверью, и я сразу узнала голос, едва заслышав который, мигом стихали самые буйные классы.

Я осторожно вошла. За столом, покрытым красным сукном, сидела Полина Аркадьевна, маленькая, седая, в круглых очках. Воинственно потряхивая головой, она говорила что-то двум командирам, которые почтительно слушали ее. В одном из них я сразу узнала Юрия Долгухина, кончившего нашу школу в этом году. Другой был незнаком мне.

- Крупицына! - воскликнула Полина Аркадьевна. - Что за явление? Ты же, Крупицына, уехала в интернат! Нет, я решительно ничего не понимаю! Ну хорошо, объяснишь после. Знакомься: это фронтовой товарищ Долгухина. А это он сам. Слава богу, знакомы. Хорошо помню эту вашу историю, когда ты училась в шестом классе, а он в восьмом. Он у тебя утащил портфель с дневником. Не беспокойся, отлично помню. Садись, Крупицына. Молодец, что не забыла. Хранишь наши школьные обычаи. А я думала, никто не придет. Все разъехались. Да и не до того. Нет, ты посмотри, посмотри на Долгухина! Чем не гвардеец? Вот, приехал специально из части. Отпросился на сегодняшний вечер. Ну, а ты откуда, Крупицына?

Я что-то забормотала.

- Ничего не понимаю! Бубнишь под нос. Говори яснее.

- Я переброшена на этот участок, - сказала я, помня усача из Донбасса, который меня научил так говорить, - работаю по заданию райкома комсомола. - Тут я решила сама перейти в наступление. - Полина Аркадьевна, а почему вы в Москве?

- А где же мне быть? Извольте слышать! - Она повернулась к командирам. - Где же мне быть, по-твоему? Я так всем это в гороно и заявила. А они мой характер знают. И не спорят. Вот видишь, живу тут. В учительской. Чтобы не застревать дома, когда тревога.

Как хорошо, как весело и уютно было всегда на Октябрьских вечерах в нашей школе! С грустью оглядывала я учительскую. В нее составили много шкафов из других кабинетов. Поблескивали физические приборы. Распластав пыльные крылья, парил над шкафом ястреб-чучело. А рядом с ним белела голова Афины Паллады в шлеме, с разбитым, почерневшим носом. В углу, как свернутые знамена, стояли географические карты. Выгоревший глобус был надет на стержень Южным полюсом вверх. Все казалось сбитым, спутанным, хотя и до боли знакомым. И только сама Полина Аркадьевна была совершенно такой же, как прежде. И отложной белый воротничок ее был безукоризненно чист, и так же воинственно поблескивали круглые очки на ее маленькой, порывисто кивающей седой голове.

- Не верю! - восклицала она, подымая кверху сжатый кулачок. - Ни на секунду не допускаю, чтобы немец мог прорваться в Москву. Я твердо убеждена. Не допустят. Что говорят у вас на фронте, Долгухин?

Долгухин, высокий, долговязый, с усами, которые очень меняли его лицо, вскочил по привычке, одернул гимнастерку и вытянулся перед Полиной Аркадьевной, словно собрался отвечать урок.

- Вы совершенно правы, Полина Аркадьевна: у нас на фронте даже мысли быть ни у кого не может такой, чтобы немец в Москву прорвался...

- Да ты сядь, сядь, прежде всего сядь! - быстренько проговорила Полина Аркадьевна. -

Ну, что встал? На экзамене, что ли, в самом деле? Удивительный народ! В классе тебя с места из-за парты лебедкой подымать надо было, а тут, извольте полюбоваться, взгромоздился. Нате вам! Так и просится сказать: садитесь, удовлетворительно.

Долгухин сел, окончательно переконфуженный. Товарищ его, лейтенант, покатывался со смеху.

- Ей-богу, Полина Аркадьевна, я вас по-старому боюсь.

- Да не очень ты что-то раньше боялся.

- Ну, как не боялся! Порядком трусил. А теперь, знаете, еще дисциплинка. Привык.

- Ага! То-то! Попал! Говорила я вашему брату: готовьтесь к армии, со школы готовьтесь... Слушай, Крупицына, - повернулась она ко мне, - это ведь в вашем интернате Малинин был, из пятого «А»? Что это за история? Меня уже отец его с фронта запрашивал. Бесследно исчез. Жаль! Неуравновешенный паренек, но сообразительный, с головенкой. Очень жаль. Сгинуть сейчас легко. Как пылинка, затеряется.

Я не знала, что сказать, чувствуя себя отчасти виноватой в исчезновении Игоря. Хорошо, что Полина Аркадьевна уже опять заговорила с Долгухиным, настойчиво выспрашивая его о разных фронтовых делах.

Она слушала внимательно, потряхивала рьяно головой, словно клевала, как зернышко, каждое слово Долгухина.

- Молодец ты у меня, Долгухин! Молодчина! Хорошо. Одобряю. Наша школа трусов не выпускает. Нет!

Улучив момент, я тихонько спросила у Долгухина, не встречал ли он где-нибудь на фронте под Москвой кавалеристов генерала Павлихина. Но он ничего не слышал о них.

Одновременно с коротким стуком дверь приоткрылась, и вошел новый гость. Это был высокий, очень худой человек, обросший большой бородой, с воспаленными глазами, близоруко смотревшими через толстые очки. На нем были ватные штаны, стеганая куртка; на голове ушанка.

- Добрый вечер, друзья, - глухо проговорил вошедший. - Я полагал, сегодня никто не придет. А все-таки прямо со станции непосредственно сюда направился...

Полина Аркадьевна всмотрелась в него, приподнялась и медленно опустилась на стул:

- Евгений Макарович... Родной... Голубчик... Вы?

- Я, Полина Аркадьевна, я! - проговорил математик и осторожно прикрыл дверь. Он двигался так, как будто каждое движение доставляло ему сильнейшую боль.

- Евгений Макарович, родной, голубчик мой! - еще раз торопливо проговорила Полина Аркадьевна и, сидя, схватив его за локти маленькими крепкими руками, подтащила к себе, притянула за плечи, нагнула и крепко поцеловала в обе щеки. - Да сядьте же вы, сядьте, вы же еле на ногах стоите!

Она усаживала математика, а тот все стоял и оглядывал счастливыми и как будто не узнающими всех глазами учительскую, шкафы и нас, привычно вставших при его появлении.

- Ну, рассказывайте, рассказывайте... А уж тут столько слухов было! Погиб, умер, в плен попал... Каких страстей только не наговорили! Ох, эти болтуны!

- Да чего же рассказывать... Много надо рассказывать. В ополчении я был, как вы знаете. Тяжелые бои... А тут прорыв под Вязьмой. Кое-как я выбрался из окружения. А многие там... остались... Самарина помните из гороно? Погиб. Шмалевич тоже... А я вот пешком... Кое-как. Только сейчас добрался. Спасибо, бойцы подвезли. Вспомнил, что наш день. И - прямо в школу. А тут вы... - Он посмотрел на Долгухина, на меня. - А многие из десятого класса на поясе укреплений. Говорят, тоже... Ох, не надо было мальчиков туда пускать! Не надо, не надо... Шура Шабров - какие способности, за один год два класса у меня прошел! И что же?

Не надо было пускать...

- А Рому Каштана не встречали там? - спросила я. - Он тоже на укреплениях.

- Не встречал... не слышал.

Он сидел, низко опустив голову, сморкался в грязный платок и протирал очки, не снимая их. От него пахло сырой землей, махоркой, и трудно было узнать в этом заросшем, прокуренном человеке нашего математика, всегда аккуратно застегнутого, тщательно выбритого, пахнувшего одеколоном...

Стало очень тихо, и никто не знал, что надо говорить. Так мы сидели некоторое время и не заметили, как в комнату вошел еще один гость. Он был высокий, плечистый, в военной форме, с фронтовыми нашивками полковника на шинели.

- Так что же, товарищи, разрешите с наступающим праздником вас!.. - произнес он раскатистым, звучным голосом, от которого все в комнате пришло в движение.

- Товарищ Зарубин! - воскликнула Полина Аркадьевна. - Михаил Стратонович, милости прошу! Вот уж не ожидала, правда...

- Что ж, значит, я гость нежданный, незваный... Честь имею! - откозырял он нам и по очереди крепко пожал всем руки.

Я узнала его. Это был секретарь нашего райкома партии. Он каждый год непременно бывал участником наших Октябрьских вечеров и хоть на полчасика, но заглядывал к нам в этот день.

- Закон есть закон, дорогая. Обычай остается в силе. Нет, думаю, надо к Полине Аркадьевне в школу наведаться. Правда, не ожидал застать кого-нибудь тут. Но, оказывается, не один я на свете законник. Вот нашлись и другие, вспомнили. Это хорошо. Нам забывать свои обычаи не след. Немец у нас память не отшибет.

Он был чем-то очень обрадован, глаза у него возбужденно сверкали, и, сняв командирскую фуражку, аккуратно поставив ее козырьком вниз на столик в сторонке, он, довольный, поглаживал свою лысину.

- Какой вы сегодня парадный! Может быть, вас уже в генералы произвели? - спросила Полина Аркадьевна.

- Ну, что вы! Торопитесь, Полина Аркадьевна. Пока еще полковой комиссар. Хватит. Больше не выслужил. Погодите! - воскликнул он, оглядывая комнату. - У вас что, радио тут нет? Как же это так? Оторвались от культуры. Значит, вы еще не знаете?! Эх, вы! Да я слышал сейчас такие слова, Полина Аркадьевна, что после этого дышать легче стало! Я сам сейчас оттуда, с торжественного заседания.

- А где же оно было? - спросила я, не удержавшись.

- Ну, это не важно, где, - отвечал Зарубин, лукаво поглядев на меня. - Могу только сказать, что не на небе и не на земле. Вот и решайте сами.

Мы долго расспрашивали Зарубина, допытывались всяких подробностей заседания. И он, вынув из кармана книжечку, читал нам то, что записал на торжественном заседании. Но где же оно сегодня могло состояться? Не на земле и не на небе, сказал Зарубин... Я никак не могла догадаться.

По традиции наших школьных вечеров, Зарубин всегда произносил речь или что-нибудь рассказывал из своей богатейшей жизни.

Мы стали его просить не нарушать обычая и в этот день.

- Ну, разве чтоб не нарушать, - сказал Зарубин и встал, прокашливаясь. - Речь так речь, товарищи! Только вместо речи можно вам про один случай рассказать? Шел сюда, думал о вас, молодежь, и вспоминал. Вот зажал нас сейчас очень крепко немец - что говорить, теснит нас! А мы знаем: судьба у нас все равно впереди просторная. Нас не зажмешь! Мы привыкли к размаху, к широте. За этот простор в жизни своей сейчас наша молодежь на фронте геройствует. Нет! Нам Ленин жизнь так распахнул настежь, что уж обратно в тесноту нас никто не загонит. А был я вот как-то в заграничной командировке - оборудование ездили мы закупать. Вот зашел в один магазин. Непромокаемый плащ купить себе. А продавец, мальчонка совсем, лет шестнадцати, узнал, что покупатель из СССР. Примеряет на меня плащ, а сам все говорит, все спрашивает, как ему бы к нам податься. «Посмотрите, говорит, дорогой господин, на всю мою судьбу. Вот она тут вся. Видите, вон у того прилавка старший приказчик стоит? Вот, если он помрет, так меня на его место поставят, повышение дадут, а может быть, и кого-нибудь другого. Но пока мне обещано. Вот от меня до него четыре метра, говорит. Вот вся моя карьера, жизнь. От этого прилавка до той конторки. Это в лучшем случае», - говорит. Посмотрел я, и жутко мне стало, друзья. Очень уж это наглядно... Действительно, четыре метра, вот и вся дорога. - Зарубин остановился и как бы отмерил глазами эти четыре метра. - Четыре метра на всю жизнь... А у нас с вами, дорогие товарищи, на все стороны простор - не дотянешься. Правда, немец у нас не одну сотню километров сейчас отхватил. Но ведь это что? Мы же с вами понимаем. Мы-то еще плечи не расправили, четверть силы не показали, а он уж на цыпочки вытянулся, чтобы до Москвы дотянуться, достать... Вот почему-то я сегодня об этом все думаю... Ну, Полина Аркадьевна, с праздником наступающим! И вас, товарищи. Я поехал. Счастливо вам!

Он надел фуражку, застегнул шинель, заправил складки за кожаный пояс и оглядел учительскую.

- Отопление не ремонтировали в этом году? - спросил он. - Ничего, Полина Аркадьевна, и отопление отремонтируем, и непременно надстройку сделаем. Зал гимнастический необходим, совершенно необходим! Будем строить, немного обождите. Будем, Полина Аркадьевна! Ну, всего.

Фронтовики откозыряли ему, вскочив, а математик, порывисто, крепко пожав Зарубину руку, с тихим восхищением сказал:

- Завидую! Из железа вы все, что ли?

- Что вы, что вы! - отмахнулся Зарубин. - Самые мы обыкновенные, из нормального человеческого материала.

Он открыл дверь и столкнулся в ней с кем-то. Оба извинились друг перед другом. Новый гость уступил почтительно дорогу Зарубину, а потом из темноты коридора ворвался в учительскую.

- Ромка!.. - закричала я вне себя от радости.

- О-о!.. Какое общество! - как ни в чем не бывало заговорил Ромка. - Здравствуйте, Полина Аркадьевна. И Крупицына тут! Здравствуй, Сима... О-о, смотрите, Юрка здесь! Как говорили древние римляне, пришел на форум, а там полный кворум. Э, да ты, Юрка, уже старший лейтенант! Смотри, когда маршалом станешь, позвони, не забудь!

- Оглушил, совершенно оглушил! - говорила Полина Аркадьевна, затыкая уши.

- Сима, - продолжал Ромка, - а мне ребята говорили, что ты переменила наш умеренный климат на более тропический... Нет, смотрите-ка! Явилась. А я-то думал, что я один буду умница. Удивлю-ка, думаю, Полину Аркадьевну. Докажу ей, что и в эту грозную годину меня влечет невольно к этим берегам неведомая сила... Я узнаю родимые края, здесь все напоминает мне мои незабвенные «неуды», «уды», «хоры». К сожалению, воспоминаний об «отлично» не нашлось...

- Ну, зачем? Что ты на себя клевещешь, Каштан? - рассердилась Полина Аркадьевна. - Что за болтун! У тебя же очень часто были отличные отметки, если не считать последнего полугодия.

- Да ну? Были? - весело изумился Ромка. - Скажите пожалуйста! И почему это плохие отметки помнятся лучше, чем хорошие? Скромность всегда меня губила...

Приход Ромки сразу оживил нас всех. Он рассказал, как они работали на укреплениях, а потом с трудом добрались до Москвы. Многие так и не вернулись оттуда...

Долго мы сидели в тот вечер вместе с нашим директором в учительской, пока наконец Полина Аркадьевна, взглянув на часы, не сказала, что скоро наступит комендантский час и нам пора идти восвояси. Долгухину с его товарищем надо было возвращаться в часть. Математик Евгений Макарович заторопился к себе на квартиру, где он еще не был, потому что вся семья его была в эвакуации. А мы вместе с Ромкой Каштаном, простившись со всеми, пошли по домам.

Когда мы вышли на улицу, радио заканчивало передавать сообщение о торжественном заседании, посвященном 24-й годовщине Октябрьской революции. Мы шли, прислушиваясь.

- А где же все это происходило? - вслух соображала я. - Не на земле и не на небе, говорит Зарубин.

- Значит, под землей. В метро, говорят. Здо?рово все это! Верно?

Мы долго шли в темноте молча, задумавшись. Потом Ромка сказал мне:

- Не ожидал я тебя в Москве застать. Ты что же это, улепетнула?

- Улепетнула.

- Молодец! Хотя, конечно, тут сейчас рискованно быть... - Он помолчал. А я в это время споткнулась в темноте и чуть не упала. - Ну, давай я тебя под руку возьму. Знаю, знаю, что ты этого не любишь. Хоть пора было бы уже глупости эти еще в шестом классе оставить.

- Давай лучше я тебя возьму, - предложила я.

Он отставил руку бубликом, и я оперлась на нее.

- Ты обо мне хоть когда-нибудь вспомнила, Сима? - спросил неожиданно Ромка.

- Сколько раз!

- Ну, и на том спасибо... Слушай, Сима... - Он понизил голос. - Можно мне тебе сказать одну вещь, но дай слово, что это абсолютно никому... Тебе можно доверить?

- Ну, если не доверяешь, можешь не говорить.

- Ну, это я так. Я верю. Иначе бы я не начинал... Я в особой группе. Я уже давно вернулся с укреплений. Мы тут живем под Москвой. И обучаемся... Ну, словом, подробности я тебе не могу говорить. Даже тебе. Могу только сказать, что я теперь радиотехнику знаешь как освоил!

- Кто там? Кто там гуляет? - раздался голос патрульного возле нашего дома. - Идите домой, граждане. Время подходит. Конец хождению по городу. Это там кто?

- Герой Советского Союза Роман Каштан и заслуженный деятель искусства, науки и мануфактуры Крупицына Серафима! - громко отвечал неисправимый Ромка.