Глава 33. Кому хлеб, кому меч
У западных ворот, где створки не успевали закрываться, появлялись новые караваны, всадники, гонцы.
Не просто гости. Не просто купцы.
Прибывали те, кто привык вершить судьбы не на вече - а за закрытыми дверями дворцов.
Киевляне не толпились у ворот, как дети, ждущие чуда. Они стояли чуть поодаль, оценивая, вымеряя взглядами. Купцы - прикидывали, какие цены пойдут вверх. Ремесленники - сдерживали сыновей, чтобы не задевали чужаков. Воины не двигались, но их глаза цепко следили за каждым жестом.
Купцов встречали, как всегда - бойко, с прикидкой на барыш. Но когда за их спинами появлялись воины, рынок замолкал. Люди не прятались - но и не улыбались. Глядели цепко, оценивая: друг перед ними или беда?
Когда к воротам подъехали всадники, говорившие на чужом языке, город замер.
Шум Киева, словно набежавшая волна, ударился о невидимую стену и рассыпался тишиной. Даже ветер, казалось, задержал дыхание.
Караван остановился, лошади фыркали, отгоняя мух.
Польские всадники лишь подёргивали поводья - неторопливо, будто проверяя, насколько крепка земля под копытами. Венгры же спешивались легко, словно и не чувствовали дороги. Их кони шагали горделиво, а сбруя блестела, как в триумфальном шествии.
На алых польских полотнищах мерцал вышитый орёл - символ власти дома Пястов, знакомый ещё по монетам Болеслава Храброго.
Рядом венгерские знамёна несли патриарший крест - напоминание о Святом Иштване, первом короле, что привёл свою землю к христианству.
Эти знаки знали на дорогах Европы и Руси. Но в Киеве они значили одно - соседи пришли смотреть, каким будет новый правитель.
Послы не спешили входить.
Станислав из Ратыни, приближённый князя Казимира I, сидел в седле прямо, словно меч в ножнах. Его чёрный плащ без лишних украшений подчёркивал худощавую фигуру, а холодный взгляд скользил по крепостным стенам, цепляясь за детали.
Тонкие трещины в камне. Неровные места свежей кладки. Следы ремонта.
Станислав не просто смотрел - он считывал. Киев был силён, но уже заживлял старые раны.
- Эти стены крепки на вид, - пробормотал он, но достаточно громко, чтобы услышали. - Только любая трещина - приглашение для врага. Интересно, понимает ли это молодой князь?
Но его взгляд зацепился не только за кладку.
Толпа у ворот не бросалась врассыпную, не перешёптывалась испуганно. Киевляне смотрели спокойно - слишком спокойно. Как купец, который давно решил цену, но даёт торговцу думать, что ещё раздумывает.
Рядом с ним Дьёрдь из Эгера, представитель венгерского короля Андраша I, наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то своему. Его манера держаться резко отличалась от польской. Сдержанная улыбка, мягкий взгляд, доброжелательное выражение лица.
Он погладил пояс, инкрустированный византийскими камнями, откинул плащ и ответил с лёгкой насмешкой - на латыни, чеканно, словно речь шла не о простых словах, а о позиции в дипломатической игре:
- Simulacra, amice, simulacra. Символы, друг мой, символы. Стены - это лишь отражение воли города. Настоящая сила Киева - в людях, которые его защищают
Станислав медленно повернул голову к нему, но не стал спорить.
Дьёрдь продолжил, будто размышляя вслух:
- Но вы правы. Молодой князь должен доказать, что он способен не только строить стены, но и укреплять союзников
Пока он говорил, взгляды вокруг цеплялись за приближающихся всадников. Гомон, сначала глухой, как далёкий шум прибоя, нарастал. Торговцы украдкой косясь, бросали реплики слугам, встречные прохожие замедляли шаг, прислушиваясь к чужой речи.
Ляхи. Их знали. С ними торговали, с ними воевали, за них мстили. Сегодня они привезли золото. Завтра - может, огонь.
Угры были мягче. Их улыбки - учтивые, их речи - уважительные. Но это был тот случай, когда клинок так изящно лежит в ножнах, что забываешь о его остроте.
- Гляди, ляхи!
- А с ними угры... С чем пожаловали?
- К дарам приглядись! Думаешь, просто так привезли? Всё с расчётом
Рассуждения подхватили другие, но прежде чем толпа успела загудеть сильнее, за воротами раздался глухой топот.
Не резкий, но весомый - шаги, к которым город привык.
Из ворот, шагом, неторопливо, словно и сами часть городских стен, вышли Мирослав Премудрый и Добрыня Переяславский.
За ними двигалась небольшая процессия. Дружинники в парадных кольчугах, их шлемы отполированы до блеска. Слуги несли княжеские знамёна - багряное полотнище колыхалось на утреннем ветру.
Две молодые девушки в длинных расшитых платьях вышли вперёд, держа на белоснежных рушниках караваи и плошки с солью.
Мирослав просчитывал игру ходами вперёд. Добрыня умел бить точно, в нужный момент - и словом, и клинком. Один ставил ловушки. Другой - ломал оборону.
Мирослав первым склонил голову в учтивом приветствии. Но это был не жест подчинения, а ход в игре, где каждый шаг значил больше, чем слово:
- Добро пожаловать в Киев, господа. Ваш визит - знак того, что Киевская Русь продолжает своё величие. Мы рады видеть столь уважаемых гостей
Добрыня не поклонился, только кивнул - уважительно, но без подчинения.
Девушки поднесли караваи.
- Киевская Русь встречает гостей по чести предков, - ровным голосом произнёс Мирослав. - Примите хлеб и соль
Станислав из Ратыни медленно протянул руку. Он взял кусок, но не попробовал. Сжал пальцами, словно проверяя, как ломается.
Дьёрдь отломил и съел сразу.
- Добрая традиция, - заметил он с лёгким одобрением. - Когда в доме есть хлеб, в нём есть и сила
Станислав едва заметно скривил губы, но промолчал.
Спустя мгновение он отступил назад, разворачиваясь к Мирославу и Добрыне.
- Надеюсь, могущество Руси подкреплено не только словами, - голос его был ровным, но пальцы чуть сильнее сжали поводья. - Польша хочет знать, что её сосед останется сильным
Мирослав выдержал паузу.
- Величие подкрепляется поступками. Завтра вы увидите Киевскую Русь такой, какой она должна быть
Станислав не ответил, но взгляд его стал жёстче. Дьёрдь перевёл глаза с Мирослава на Добрыню, словно оценивая, насколько твёрда их позиция.
Добрыня заметил это. Выдержал паузу. Затем спокойно добавил:
- Стены держат город. Сила - границы. Но власть держится не на приказах, а на тех, кто готов умирать без них. Киев не говорит о своей мощи. Он показывает её историей
Дьёрдь не отвёл взгляда, но чуть расслабил плечи, словно принял решение.
- Господа, давайте оставим острые вопросы для зала приёмов, - сказал он примирительно, разводя руками, будто уводя спор в сторону. - Киев - великолепный город. Мне кажется, молодой князь может удивить нас, возможно, даже больше, чем мы ожидаем
Станислав едва заметно усмехнулся - так смотрят на врага, который пока ещё союзник.
- Удивить? - повторил он, склонив голову. - Киевская Русь велика, но всякое новое правление приносит перемены. Важно понимать, каким путём пойдёт князь
Он чуть прищурился.
- Ваш король смотрит на Русь, как на рынок. Купил бы - да монеты нет. В союз взял бы - да веры нет. Кто вы тогда? Покупатели? Или торгуетесь?
Дьёрдь задержал взгляд на миг дольше обычного. Потом улыбнулся - легко, почти добродушно, но в глазах мелькнула осторожность.
- Между нашими дворами течёт не золото, а кровь. Родственная кровь, если угодно. Королева Венгрии - сестра князя Александра. А семье стоит знать, кто встанет у власти
В его голосе не было угрозы - лишь подчёркнутая очевидность.
- Мы не просто наблюдаем. Мы помним, что, как будет выглядеть завтрашняя Русь, таким станет и наш союз
Станислав чуть скривил губы, но ничего не ответил.
В стороне, у стен, двое бояр переглянулись. Один вскинул бровь, другой едва заметно поджал губы. Те, кто знал латынь, уже всё поняли. Остальные - только чувствовали, что сказанное значит больше, чем кажется.
Толпа не слышала смысла, но уловила интонации.
Глухой шёпот прокатился, как ветер по степи.
- О чём?
- О князе
- О союзе
- Союзе?
Слухи пошли быстрее слов.
- Угры чего-то хотят
- Торговаться?
- Или ставить условия?
Делегации уже миновали ворота и двигались дальше, медленно, но без промедления. Лошади стучали подковами по камню, от повозок тянулся запах древесины и дорогих тканей. Вдоль улиц народ внимательно следил за послами - кто с любопытством, кто с настороженностью.
Дьёрдь всё так же улыбался - легко, безмятежно, но в глазах его мелькнуло нечто иное.
Станислав из Ратыни медленно повернул голову к Мирославу.
В его взгляде не было открытого вызова, но вопрос значил больше, чем формальность.
- Союзы - вещь непостоянная. Сегодня друг, завтра - угроза. Мы хотим знать, что Русь останется сильной и стабильной. Резкое падение столь значимых фигур, как Ярославовы сыновья, вызывает сомнения
Слова прозвучали спокойно, но скрытая колкость чувствовалась даже сквозь уравновешенный тон. В воздухе повисла тишина - тяжёлая, как гроза, которая ещё не ударила, но уже давит на виски.
Мирослав не ответил сразу. Он смотрел на Станислава так, словно взвешивал не только вопрос, но и того, кто его задал.
Затем, медленно и уверенно, заговорил:
- Киевская Русь пережила горе, и её путь продолжается. Молодой князь берёт на себя ношу, которую многие посчитали бы непосильной. Ваш визит - знак того, что вы готовы оценить его решимость
Добрыня, скрестив руки на груди, добавил:
- Тот, кто умеет встать после падений, правит дольше, чем тот, кто не падал
Станислав молчал. Его взгляд скользнул по лицу Мирослава, но выражение оставалось прежним - хмурым, задумчивым, скрывающим мысли.
А вот Дьёрдь, чуть склонив голову, усмехнулся:
- Истинная сила - в умении предвидеть последствия. Его указы впечатляют. Нам рассказывали, что он уже делает первые шаги
Фраза прозвучала почти легкомысленно, но взгляд его был пристальным. В этих словах читался не просто интерес - внимательная оценка.
Воздух будто сгустился. В этой тишине можно было услышать, как кто-то в толпе нервно переминается с ноги на ногу.
Но прежде чем кто-то успел ответить, раздался резкий голос глашатая. Слова княжеского распоряжения, словно клинок, разрезали воздух, эхом разлетаясь по площади.
Мирослав шагнул вперёд, ровным движением ставя точку в разговоре.
- Киев всегда знал, как встречать тех, кто прибыл с миром. Ваши люди утомлены дорогой, а князь велел оказать вам достойный приём
Он повернулся, взглядом указывая в глубину города, туда, где за чередой улиц высились стены детинца.
- Ваши покои готовы. Подворье в крепости - знак доверия, которого удостаивается не каждый
Станислав не сразу посмотрел в сторону, но уголком глаза отметил направление. Губы его дрогнули в лёгкой усмешке.
- Доверие? Или удобство для вас?
Мирослав чуть склонил голову, будто соглашаясь с подтекстом, но голос остался ровным:
- И то, и другое. Польша привыкла видеть в союзниках расчёт. Киев предпочитает видеть в расчёте союзников
Дьёрдь усмехнулся - легко, почти добродушно, но в глазах мелькнул интерес:
- Тонкий ход. Быть ближе к князю - значит, быть ближе к решениям
Добрыня, всё это время молча наблюдавший за игрой слов, чуть наклонил голову, изучая реакцию поляков. Затем сложил руки на груди и, не меняя выражения, произнёс:
- А ещё это значит, что тот, кто решит творить глупости, останется здесь. Навсегда
Станислав встретил его взгляд - долго, прицельно, словно пытаясь понять, насколько твёрды эти стены.
Мирослав позволил тишине задержаться, но ненадолго. Он продолжил, не давая разговору скатиться в холодную напряжённость:
- Конечно, перед встречей с князем у вас будет время отдохнуть. Сегодня вечером князь устраивает пир
Для одних - торжество. Для других - поле битвы. В верхних залах решат, кто союзник, а кто тень за плечом. Внизу, в трапезных, простой люд поднимет кубки, думая, что этот пир - про веселье.
Станислав провёл пальцем по ремню плаща. Не удивился. Не улыбнулся.
- Пир перед решающим днём... Князь делает первый ход
Дьёрдь склонил голову - без поклона.
- Кто зовёт к столу, тот ждёт ответного жеста
Мирослав выдержал паузу.
- Первый удар - это всегда слово
Дьёрдь кивнул, но в глазах промелькнул расчёт:
- И тот, кто сидит ближе к князю, выбирает, чей голос станет оружием
Станислав ничего не сказал, только чуть заметно усмехнулся.
Делегации двинулись дальше, сопровождаемые дружинниками.
Толпа ещё долго смотрела им вслед.
В их шёпоте звучало всё - восхищение, недоверие, страх.
Кто-то завтра поднимет кубок за нового князя.
А кто-то - начнёт считать тех, кто не встанет из-за стола.
Но не все шёпоты рождались в Киеве.
Где-то далеко, за холмами, за Днепром, шли другие разговоры - под открытым небом, среди сухой травы и степного ветра.
Новости летели по дорогам быстрее, чем кони. На постоялых дворах переговаривались шёпотом:
- Половцы идут
В купеческих лавках спрашивали другое:
- Пришли с дарами. Но сколько у них воинов?
Старики у ворот переглядывались:
- Что несёт ветер из степи - золото или набег?
Киев не встречал степь улыбками.
Киев ждал.
Караван половцев тянулся по дороге, оставляя за собой пыльный след. Степь дышала - ветер гнал волны сухой травы, солнце делало воздух зыбким, словно сама земля ускользала из-под копыт.
Где-то вдалеке, за холмами, начинался город, но пока его не было слышно - только шелест ковыльных трав и рваные порывы ветра, несущие запах разогретой земли. Воздух дрожал, теряя очертания всадников, словно сама степь пыталась скрыть их от чужого взгляда.
Лошади мотали головами, отгоняя мух, люди щурились от палящего света, вглядываясь в горизонт. Впереди была не просто дорога, а граница между привычной вольницей и неизвестностью.
Во главе ехал Тугоркан.
Ветер степи, человек, переживший сотни походов и десятки миров, но так и не научившийся им верить. Его взгляд не просто скользил по горизонту - он вгрызался в него, выискивая каждую тень, каждое движение. Он не искал врагов, но был уверен, что они где-то рядом.
За ханом тянулась его охрана - не просто воины, а стая. Люди, которые не любили мир, потому что знали:
Любой мир - это лишь затишье перед бурей.
Их лёгкие доспехи не сковывали движения, сабли на ремнях раскачивались в такт шагам коней, будто уже готовые сорваться в бой. Ветер пробегал по их одежде, теребя узоры, зашифрованные в них истории о битвах, крови и договорённостях, которые стоили не меньше войны.
Киев для половцев был как дальний родственник: слишком важен, чтобы с ним враждовать, слишком опасен, чтобы ему доверять. Их свобода зависела от его силы, а его слабость могла стать их шансом.
Слухи о гибели Ярославовых сыновей заставили ханство двигаться быстрее, чем хотелось бы.
- Мы должны показать, что пришли с миром, - сказал Тугоркан на совете перед отъездом. Его голос звучал ровно, без суеты, но в нём не было ни сомнений, ни уступок. - Если нас обвинят, война неизбежна. А война с Русью сейчас - это гибель для степи
Младшие воины протестовали.
- Разве наша честь стоит золота? Пусть они боятся нас, а не мы оправдываемся перед ними!
Тугоркан перебил его твёрдо:
- Без хлеба Руси ваши шатры останутся пустыми. А степь не прощает голода. Если князь укрепит свою власть, обвинив нас, это станет концом нашего мира. Мы должны опередить их подозрения, но не прогнуться перед ними
Повозки, накрытые расшитыми полотнищами, скрывали меха, золото, шёлка. Караван шаг за шагом приближался к Киеву, и теперь впереди уже вставали холмы, за которыми начинался город.
Вчера вечером в Киеве сказали: - Они близко
Ночью: - Завтра будут здесь
На рассвете: - Готовьтесь
Дружина слышала это спокойно, без суеты. Они знали, что половцы приходят разными. Одни с дарами. Другие с огнём.
Сегодня пришли с первыми.
Но что будет завтра?
Киев не встречал степняков так, как венгров и поляков. Здесь не было подношений хлеба и соли, расшитых скатертей, почтительных поклонов. Их не ждали в палатах, их не звали за стол.
Половцев встречали иначе.
Сначала - гул копыт. Тяжёлый, ровный, как прибой перед бурей.
Потом - ряды всадников.
Копья вытянуты вверх, словно молнии, застывшие в ожидании удара.
Солнце отбрасывало блики на шлемы, но в этом свете не было тепла.
Только холодная, выверенная сила.
Княжеская Дружина не ждала их в городе. Они вышли в поле.
Не как хозяева, но и не как слуги. Они стояли недвижимо, словно сами стали частью этой земли, давая понять: степняки могут прийти, но не могут здесь хозяйничать.
Во главе отряда ехал Верховный воевода Игнат Славянский.
Его кольчуга, почерневшая от времени и множества походов, сидела, будто приросла к телу. На голове - тёмный сфероконический шлем с узким наносником, скрывающим эмоции, но подчёркивающим пристальный взгляд. Он не сжимал рукоять меча - не спешил показывать намерения, но и не ослаблял хватку. Всё в его облике говорило: этот человек привык решать вопросы, но если потребуется - сделает это железом.
По бокам от него ехали Вышата глава Гарнизона, Старший боярин Святослав Половецкий и боярин Борис Днепровский. Каждый держал руку на рукояти меча.
Двести воинов Старшей Дружины, закованных в сталь, сидели в седлах, плечом к плечу.
Они не бросались в лобовые атаки, как франкские рыцари. Не сметали противника тяжестью, как византийские катафракты. Они убивали иначе - с холодным расчётом, с точностью, которую знали только те, кто прошёл десятки походов.
В этом строю не было суеты, не было жестов, но было ощущение, что любое слово, любое движение половцев - и воздух разрежется свистом клинков.
Отряд замер в нескольких десятках шагов. Достаточно близко, чтобы уловить движение руки к оружию. Но не настолько, чтобы одна искра превратила это в резню.
Между двумя сторонами растянулось пустое пространство. Но это была не просто земля. Это была граница, которую никто не решался пересечь первым.
Молчание тянулось несколько мгновений.
Кони били копытами в землю, будто хотели сорваться, но ждали знака.
Степняки молчали.
Ветер терзал их плащи, но никто не шевелился первым.
Солнце играло бликами на кольчугах, но свет был холодным, как лезвие.
Оставалось только ждать, кто двинется первым.
Наконец Игнат подался вперёд, словно хищник, изучающий чужую стаю. Его взгляд скользнул по каравану - не поверхностно, а прицельно. Кто напряжён? Кто расслаблен? Кто смотрит исподлобья, а кто держится с вызовом?
- Хан Тугоркан, - его голос прозвучал ровно, но достаточно громко, чтобы услышали не только половцы, но и Старшая Дружина позади. - Киев знает, что вы приближаетесь. Ваша дорога была мирной?
Это не был вопрос.
Это была проверка.
Тугоркан медленно склонил голову - не в покорности, а в оценке. Его глаза, тёмные, как степные ночи, оставались неподвижными. Он слышал не только слова, но и то, что стояло за ними.
- Русь помнит войну. Мы помним торговлю. Сегодня мы привезли дары
Он сделал паузу, давая им услышать тишину между словами.
- Но если завтра степь услышит ложь о себе - дороги изменятся
Голос был ровным. Спокойным. Без угроз. Но и без покорности.
- Гибель княжичей - не на наших клинках. И мы хотим знать, не станет ли их смерть вашей выгодой
Игнат не ответил сразу.
Он смотрел на Тугоркана, как смотрел бы на поле перед битвой - выискивая, где слабость, где сила, где ложь, а где правда.
Рядом Боярин Вышата качнул головой, едва заметно хмыкнув.
- Слова редко бывают доказательством, хан, - сказал он. - На Киевской Руси мир подтверждается делами
В толпе половцев кто-то повёл плечами, другой сместился в седле, будто стряхивая невидимое ярмо. Они ненавидели такие встречи.
В степи сила была правдой.
В Киеве - законом.
Но степь знала законы.
Тугоркан выдержал паузу. В его глазах мелькнула тень раздражения.
За его спиной молодой воин подался вперёд, но хан поднял руку - резкий, едва заметный жест. Тот тут же замер.
Старшие Дружинники тоже наблюдали.
- Смотри, как смотрят. Будто мы у них хлеба просим, - негромко бросил кто-то в строю.
- Тише, - ответил другой. - Пусть говорят. Кто оправдывается, тот слабее
Тугоркан медленно повернул голову. Не спеша, с той неторопливостью, что бывает у человека, привыкшего, что его слушаются. Одного короткого жеста хватило, чтобы несколько половцев спешились.
Это был не просто приказ - это был знак.
Они подняли с повозки тяжёлый сундук, украшенный тонкой резьбой и металлическими вставками, осторожно поставили перед Игнатом.
- Этот дар - не просто уважение, - произнёс хан, и в его голосе скользнула сталь. - Это напоминание. Мир между нами выгоден. Но стоит ли разрушать то, что кормит и Русь, и степь?
Игнат не спешил переводить взгляд на сундук.
Вместо этого он изучал людей. Кто стоит слишком прямо, словно боится выдать напряжение? Кто уже ищет дорогу к отступлению? Он не видел просто воинов. Он видел слабые места.
Они называли это дипломатией.
Он - проверкой.
- Дары молчат, - наконец произнёс воевода. - А молчание ничего не стоит, если за ним не следуют поступки
Боярин Родион Пречистый качнул головой:
- Они хотят показать свою значимость. Но это больше похоже на оправдание, чем на уверенность
Боярин Игорь Светогор сложил руки на груди, его голос прозвучал твёрже:
- Половцы видят слабость там, где её ищут. Пусть в этот раз они найдут только стену
Хан Тугоркан выпрямился в седле, глядя на Старших Дружинников сверху вниз, словно оценивая их разумность.
- Наши дела - это дороги, по которым ваши купцы ведут торговлю, и степь, что не пускает врагов к вашим границам. Или вам кажется, что всё это даётся само собой?
Боярин Вышата чуть прищурился.
- Всё имеет значение, - сказал он. - Но мир стоит не на подношениях, а на доверии, которое нужно заслужить
Игнат медленно кивнул, его голос прозвучал ровно, но безапелляционно:
- Хан и его приближённые войдут в Киев. Но их воины останутся снаружи. Киевская Русь не привыкла к посторонним мечам у своего очага
Половцы молчали, но поводья натянулись, спины напряглись. Их не останавливали у порога. Их либо встречали как гостей, либо закрывали перед ними ворота.
Сейчас перед ними закрывали.
Воздух потяжелел.
Кто-то в рядах Старшей Дружины сжал рукоять меча. Кто-то из половцев чуть развернул коня, словно готовился развернуться обратно в степь.
Но Тугоркан не подал виду. Он смотрел на Игната так, как смотрят старые вожди - не бросая вызова, но и не показывая покорности.
Лишь слегка качнул головой.
- Разумное решение, - произнёс он. - Время покажет, правильное ли
Игнат не ответил.
Он резко натянул поводья, и конь, словно чувствуя власть хозяина, вскинул голову, развернулся рывком. За ним, не меняя шага, двинулась Старшая Дружина. Спокойно. Без оглядки. Так уходят те, кто уже сказал своё слово.
Тугоркан не спешил. Он смотрел, как фигуры дружины исчезают за поворотом, выслушивая тишину, что осталась после них.
Когда последний шлем скрылся за холмом, хан наконец тронул поводья. Половцы двинулись следом, но не сразу.
Один из воинов, молодой, нервно оглянулся на сундук с дарами, потом на хана. Хотел что-то сказать, но промолчал.
Другой - старый, с глазами цвета выжженной травы - задержался. Не поворачивая головы, скользнул взглядом по стенам Киева, по людям у ворот, по застывшим на холмах дозорным.
Сжал поводья.
- Не сегодня, - тихо проговорил он, почти себе под нос. - Но степь не забывает
Он не двинулся первым.
Сначала ветер взъерошил его плащ, словно приглашая идти. Потом кони, тряхнув головами, нетерпеливо заскребли копытами по земле. Лишь тогда он медленно развернулся и двинулся вслед за ханом.
Позади, на равнине, половцы не тронулись сразу.
Они не любили ждать, но знали, что спешка - первый шаг к слабости.
Кто-то спрыгнул с коня, оглядываясь, куда ставить шатры.
Река была слишком далеко, но деревья у подножия холма давали защиту от ветра и чужих глаз. Те, кто знал местность, сразу отметили: место видно со стен Киева, но достаточно далеко, чтобы Русь не могли следить за каждым движением.
Слуги натягивали тенты, отвязывали мешки с провизией, а опытные воины не просто осматривали холмы - они уже выискивали точки наблюдения, куда можно было поставить дозорных.
Но те, кто стоял в первых рядах, не двигались.
Один стиснул кулаки. Другой провёл ладонью по рукояти сабли. Но ни один не проронил слова.
Они смотрели вслед - не просто с настороженностью, а с тем тяжёлым молчанием, за которым стоит выбор: отступить или ждать часа мести.
Киев не распахивал ворота.
В степи решала воля ветра.
Здесь решала воля князя.
***
Спасибо всем, кто читает.
Я показал всё, что хотел - за исключением прибытия Анны Мономахини, бояр из Переяславля и того, как Никодим с митрополитом Илларионом и другими определяют свои места на завтрашней церемонии. Но перегружать этот день не стоит.
Лучше сразу перейти к вечеру.
Александр и Добрыня направляются к Кухмистеру, и вместе с ними мы заглянем на кухню Киевской Руси - увидим, как кипит работа перед пиром, какие блюда готовят, как устроен сам процесс. И только после этого - Вечерний Пир, где решатся не только вопросы трапезы, но и грядущие реформы, подчинение бояр и новые шаги в игре власти.