Глава 21. Без слова
Предбанник был тёмен и пах костром. Смола стекала с досок, как воск. Жар ещё не дошёл - печь не грела. Она копила. Как если под полом - не жар, а враг.
Никодим сидел, опершись локтями на колени. Воздух тянулся густо, как тревога перед службой. Пар не щипал - висел. Словно ещё не жар, но уже вес.
- Он согласился слишком быстро. Без мы подумаем. Без оговорок. Это не решение - загодя расставленный шаг, - сказал он негромко, почти ровно. Только в конце - полвздоха, будто нить оборвалась внутри. - Χριστός οἶδε, зачем ему такая скорость
Он помолчал, моргнул - и с силой сжал глаза. Соль брала в глаза. Он моргнул - и ещё раз. Больно было - стало ясно.
- Молод, да. Мог не понять на что соглашается. Или... - он качнул головой, будто отгоняя не мысль - слабость. Слово «понравилась» не появилось. Не подходило по ситуации - не к ней, не к нему.
- В зале он не смотрел на неё. Он смотрел на ткань. На расстановку. Он торговался. Слишком точно для юнца, слишком рано для искреннего
Он говорил, как будто уже обжёгся. Не на словах - на чём-то раньше.
- Бывает. Молодость берёт навскидку - и в цель. А мы потом гадаем: было ли это расчётом. Но страшнее не обман. Страшнее - если он и не думал. Просто попал
Он вытер лицо - будто хотел стереть не пот, а картину, что видел внутри.
- Но он ведь видел. И ткань. И тень. И даже то, что не показали. Он взял всё, что можно было дать. И ещё - то, что обычно не дают. Брак. Титул. Проходы. Флот. Церковь. Не как проситель. Как тот, кто принимает счёт
Он сделал паузу. Не из сомнения - из точности.
- А счёт - будет. Не серебром. Не дарами. Тем, что он взял. Империя не дарит. Она отсрочивает цену. А потом - берёт. Всё. Сразу. Без возврата
- Так было в Мелитене. Сначала союз. Дары. Печать. Через год - гарнизон. Через два - новый правитель. Свой. Старый исчез без протокола
- В Эдессе - приняли помощь. Приняли веру. Поставили византийский храм. Через весну - рынок говорил по-гречески, а суд - по канону
- В Самосате - правитель клялся, что его не поглотят. Его не поглотили. Просто город стал темой. А он - отъехал. Тихо. Без стрелы
- Мы не ломаем. Мы вплетаем. И когда ткань греется у нашего очага - мы просто называем её своей
Пауза - как рубец.
- Он может играть. Быстро. Глубоко. Даже точно. Но это не важно
Он посмотрел в сторону печи - туда, где тепло ещё не стало огнём.
- Потому что в конце не считается, как сыграл. Считается - чей зал остался стоять
Он вытер лоб. Пот с солью. Как будто вытер не лоб - то, что было на нём написано.
- И всё же... иногда я думаю - может, если бы я тогда сказал жёстче. Или не сказал вообще
Он вдохнул. В ноздрях жгло.
- Но слова не отзываются. Только итоги
Из-за стены - звук. Женский смех, глухой, как будто в другой комнате мира. Влажный плеск - кто-то задел край купели ногой. Потом - стихло. Порог двух температур: там - настой, здесь - угар.
Дверь выпустила свежий пар. Вошёл Лев Комнин - как входит в чужую церковь.
Без грома, без взгляда. Он был с Никодимом с утра, но каждый вход - как проба: что изменилось.
- Ты всё ещё греешь голову переговорами, магистр? Или решился оценить здешнее очищение? - голос лёг хрипло, почти с обидой на чужую простоту.
Никодим не ответил сразу. Лишь моргнул - и снова моргнул. Пот вновь взял глаза, и теперь жгло до слезы.
Он выдохнул - как перед словом, которое не говорят.
- Когда противник соглашается без боя - он не мир заключает. Он сцену готовит
Лев хмыкнул - будто понял, но отмахнулся.
- Щенок, играющий в волка. Молодость любит риск, пока не встретит меч лбом
- Он не спешит, - сказал Никодим. - Не уступка. Маскировка. Ушёл - чтобы вести
Лев подошёл к кувшину. Разлил воду. Выплеснул в кружку - остыть, не утолить.
- Тогда бей первым. Пока бумага не высохла
- Мы в чертоге. Здесь первый удар - свечой, не клинком
Молчание. Тихий стук: за стеной кто-то поставил чашу на камень.
- Ни столбца. Ни оттиска. Только «беру все до конца». Так не говорит слабый. Так говорит тот, кто уже заготовил другой свиток
Никодим потер висок, медленно. Там зудело - не болью, предчувствием.
- А может, он вообще не думает. Просто плывёт по течению. А мы рисуем вокруг него карту, как будто он держит штурвал
Лев сжал кулак. В подтверждение, не в ярость.
- Этим Ро́ссам ещё учиться и учиться. Щит у них - доска. Слово - воздух. Всё ещё на уровне брёвен
Он плюнул в жар. Камень взвизгнул.
- Но доской можно закрыть проход. Если щенок подпишет брак - будет заслон. Не крепкий. Но лучше, чем дыра
Пауза. Хриплый выдох.
- С юга же идут настоящие враги. Севастия - в дыму. У Харпута - кости. Месяц назад - головы из Зихии. Даже огуз спрятал свой знак в седле - чтоб не спутали с теми
Он не сел - опустился. Как камень на край.
- Тогда всё и началось. Капетрон(Пасинлер). Четырьмя армиями пошли - грузины, армяне, наши. Сельджуки ушли - но не с пустыми руками
Он провёл пальцем под глазом - шрам налился бледным.
- Там был мой брат. Его не убили. Его взяли. Вернули - через неделю. Только не всего. Только то, что осталось
Он замолчал. Не из боли - из памяти.
- Магистра Липарита IV Багратиони грузинского князя увели в плен. Ты помнишь. Все помнят. А потом - забыли. Решили: Сельджуки ушли. Не дошли. Но это был не набег. Это был зонд. Они искали путь. Мерили сопротивление
Он посмотрел в сторону огня.
- Сельджуку не нужно «да». Ему нужно «где тонко». Где можно пройти - и не вернуться
Он встал. Плотно, без звука.
- Русь - доска. Но доска может стать дверью. Или щитом. Главное - чтоб она встала
Никодим повернулся ответить - не успел.
За стеной плеск - тихий, будто две юности погрузились в тёплый настой. Доска двери втянула пар, будто сама баня сделала вдох - прежде чем объявить приговор.
Первым вошёл Агафий. Мантию держал двумя пальцами - по памяти. Глаза иконописца после полуночи: ещё молится, уже пишет.
Следом шагнул Каллистрат - точный, как зачёркнутый, но не сданный свиток.
Последним протиснулся pronovestitēs, βασιλικὸς ἔμπορος соли Севастиан Фока.
Кашель под ребром, запах мастики и пота: казна пришла пешком. Он оглядел пар, как купец весы - ищет перекос.
Камень щёлкнул. Как будто внизу кто-то поставил точку. Воздух дрогнул. Счёт начался.
Фока не сел сразу. Стоял, будто ловил крен. Глянул косо - как купец на товар, который вдруг сам себя продал.
Пауза. Длинный вдох. Кашель щёлкает в груди, но держит.
- Я думал: нас прислали считать потери. Великий Князь Севера мёртв - граница зыбка. Порты - без ключа. Торговля - без знака. Всё - на чести, не на клятве. Проверить, кто из князей держит узду, кто торгует, кто шепчет с латинянами, кто ищет венец не от нас
Кашель вырвался. Глухой, как счет без дохода.
- А выходит - у магистра свои свитки. Без печати. Без логотета. Без синода. Просто вынули - и вручили. Или сам теперь и логотет, и синод?
Он не смотрел на Никодима. Но звучало так, будто писал доклад - не чернилами, а дыханием. Прямо в ухо Императору Константину IX Мономаху.
Агафий втянул пар - не как целитель, как тот, кто ищет знак. И не находит.
- Если бы союз был освящён - Патриарх Керулларий сообщил бы мне первым. Всегда так было. Даже тайное - через меня шло в Синклит. Таков был порядок
Он не смотрел на Никодима - смотрел на печь. Словно там была икона, которая теперь не отзывается.
- А теперь - ничего. Ни письма. Ни знака. Ни креста. Только тишина. Как будто мы уже лишние. Или... как будто всё решено без Церкви
Голос стал суше. Словно слова прошли сквозь сухой ладан.
- Без τύπος - без формулы. Без собора - без свидетелей. Без молитвы - без благодати. Просто акт. Совершённый. Не освящённый
Пар сгустился. Ни ответа. Ни шороха. Только печь гудела, как нутро без разрешения.
Никодим не поднял головы. Не отозвался. Он ждал. Не согласия - порядка. Кто следующий?
Каллистрат заговорил не сразу. Как писец, что видит свиток - уже с подписью, но не своей.
- Мандат проверен. Дважды. Чист. Как незаполненный лист. Ни строки. Ни заголовка. Ни отсылки к союзу
Он провёл пальцем по воздуху - как по пергаменту.
- А теперь - будто новая строка. Не вписанная. Врезанная. Без титла. Без свидетелей. Без печати. И всё уже принято - без того, чтобы спросить нас
Пауза. Длинная. Не от сомнения - от обиды.
- Ты был магистром. Теперь - действующий лик. Мы - стали маргиналией. Комментарием к тексту, который ты уже отослал
Пар не дрогнул. Но воздух стал плотнее. Как в момент, когда в печи трещит не дрова - а что-то своё, старое. Дерево, которое помнило храм.
Лев фыркнул. Не в сторону. В грудь. Как будто вздохнул на горячем железе.
Никодим поднял глаза. Не защищался - взвешивал. Словно решил, что теперь каждому - по строке.
- Фока, ты считал: князь мёртв - значит, порт открыт. Печь остыла - считай убытки. Но мы пришли - и дым ещё держится. Пока счёт не подан - можно подложить другой счёт
Он не ждал ответа - уже разворачивался к другому:
- Агафий... Патриарх молчит не потому, что не знал. А потому что ожидал. Мы не благословлены - мы испытуемы. Мы - вилка. Если Русь примет - он подтвердит. Если отвергнет - он промолчит. Это не ересь. Это угроза
Повернулся к старшему писцу - последнему.
- Каллистрат. Ты прав. В свитке - пусто. Но пустота - не ложь. Это было окно. Не текст. Я не писал - я вошёл. Пока оно было открыто
Он выдохнул, не ломаясь - вглубь.
- Да. Я вышел за строку. Но не за дело. Союз не был в приказе - но был в смысле. Я не солгал Императору. Я просто - сделал, прежде чем стало поздно
Мгновение - и голос глух, как щит по склону.
- У нас не было времени на типикон. Ни на синклит, ни на гонца. Только на жар. На венец - или на залу
Пар стоял, как гнев без выхода.
После слов Никодима - будто вспыхнула не речь, а печь.
Лев выдохнул - не в воздух, в Никодима. Как будто вбил шлем на голову и понял: другого не дадут.
Он глянул на Фоку. Без упрёка - но и без утешения. Солдат смотрит на казначея, как на того, кто записывает бой по итогам, а не по крови.
Повернулся к Никодиму. Не резко - тяжело, как щит опускают в землю.
- Протокол - не щит. Протокол - покров. А ты сорвал его, магистр. Не ради славы. Ради удара
Он стянул ворот. Ткань треснула - будто сама признала: тонка была. Не держала.
Замолчал, а после глаза - на всех. Но особенно - на Агафия.
- Мы не в Святом Граде. Здесь венец - не титул. Здесь он - запор. Пока не вошли другие
Он повернулся к остальным. Голос - без нажима, но с весом.
- Я бы не подписал это. Но я бы и не отменил
Он посмотрел в пар - как в стену, за которой уже пламя.
- Если ты сделал это сам - я встану рядом. Потом - пусть судят
Он глянул на Никодима.
- Куй, пока железо тёплое. Лучше северный варвар в венце - чем Сельджуки под Никией
Агафий моргнул. Словно дым попал под веко. Провёл пальцем по лбу - не от жара, от мысли, что не должен был думать.
- Если бы это был союз по воле патриарха... - голос не дрожал, но будто говорил сквозь кадило. - Я бы благословил. А теперь... молюсь, чтобы не стал анафемой
Он перекрестился - быстро, не как литург, а как пловец перед бурей.
Каллистрат приподнялся - не телом, плечом. Лицо его было, как невыведенная гравюра: смысл есть, а линий ещё нет.
- В хроники это не впишешь, - сказал он в пар, будто ставил черту. - Без даты. Без указа. Без формулы.
Он вздохнул. Как будто чернила уже вылились - но не на тот лист.
- Но впишу. Потому что так - и было. Император сам решит: была ли это оплошность... или промысел
Фока фыркнул. Не в насмешку - в кашель. Проглотил его, как лишнюю строку в счёте.
- Ты взял на себя цену, - сказал он, не глядя. - Не факт, что её примут
Он шагнул - и осел обратно. Словно купец, который понял: сделка уже была. Без него.
- Но если выйдет - предъявят счёт всем. И нам тоже. Не забудь это, магистр
Агафий сел - не простил, но остался. Каллистрат поправил рукав, будто уже держал свиток. Фока вытер пот и глянул на Никодима, как на грамоту без печати: её не признаешь - но и не отвергнешь.
Тишина.
За бревном - смех. Сдержанный девичий - будто в притворе храма. Потом - всплеск. Будто в тёплый настой опустились два будущих венца.
Один - сорвётся. Другой - утонет.
В зале потрескивали дрова - не шумно, но с упрямым треском, будто кто-то в темноте перебирал сухие кости.
Доска двери вздохнула - не треском, а тяжестью. Вошёл старший банщик. Не отрок - муж, в простом, но чистом. Словно не слуга, а голос дома.
- Княжьи гости, - поклонился. Тихо, без лишнего. - Камень в зените. Пора пар брать
Он не смотрел в глаза - как в храме. Только пригласил жестом, коротко, но без спешки.
Слуги подали полотенца - выбеленный лён, без парчи, но с узором. Суров, но точен. Не богатство - порядок.
Агафий перекрестился. Тихо.
- Μά τον Θεόν...
Византийцы сняли повседневное - и остались в белёсе-серых хито́нах, тонких, как воздух перед бурей. Без поясов, без знаков - только тело, пар и ткань. Как в термах, как на покаянии. Всё, что отличает - сброшено. Осталось то, что дышит.
Шагнул первым Никодим; Лев за ним, Агафий и Каллистрат скользом. Фока замер. Не от жара - под рёбрами было пусто. Шагнёт - и кашель заговорит вместо него.
Баня не встречала - в неё входили, как в приговор. Пар лежал. Как гнев без слова. Печь гудела снизу - будто чужой дышал под досками.
Пол устлан хвоей, доска влажная, крикнет под сапогом - сразу выбор сделан.
Фока ступил - и согнулся, кашель вывернул грудь.
- Не омовение... казнь, - прохрипел, оседая. Пот резал глаза.
Агафий присел рядом. Вдох - пустой, как кадило без ладана.
- Здесь не освящают. Здесь проверяют. Кожа - вместо пергамента
- Пергамент, - обрезал Лев. - Впиши боль - будет клятва
Никодим смотрел в горящее нутро печи.
- Встречи без пира, без вина. Только жар. Молча говорят: Видим - не склоняемся
Он потянулся, взял ковш. Зачерпнул - плеснул. Не торопясь. Как будто подводил черту.
Камни заревели. Пар рухнул сверху - не пар, а удар. Как будто сам воздух стал волей.
- И если кто слаб - лучше знать об этом до суда, - добавил тихо.
Фока не ответил. Только прикрыл глаза - и сжал губы, чтоб не сорвался кашель.
Каллистрат соскользнул, ухватился за бревно, дёрнул ладонь - кожа притихла белым пятном, спрятал руку в рукав.
Пар держал их, будто печать - а камень внизу щёлкнул. Как точка под решением.
Агафий, привыкший к мраморным термам Святого Града Империи, втянул обжигающий дух и всё-таки повернулся к Никодиму:
- Пусть будет им автокефалия, - выдохнул. - Но станут ли щитом, если с запада идёт не вера, а когти? Франки у Гроба - уже не молятся. Считают
Март стоял на пороге 1054-го; треск камня напоминал трещину, ещё не названную расколом.
Соль резанула по глазам Никодима. Он моргнул, не вытираясь. Голос сорвался, будто пепел выдохнул сам.
- Тогда под венцом Мономахини был князь Всеволод, а у него четверо братьев князей. Ярослав - жив. А теперь - один Александр. Одна шея. Один узел. Уже затянут
Лев втянул грудь, держа пар, как ратник щит. Фока молчал, считал вдохи.
Агафий кивнул, будто отбил поклоны невидимому хору.
- Ἀμήν, λέγω ὑμῖν... Если союз свершится - Бог свидетель; отвергнут - и то будет Его воля
Лев опустил голову, глянул на Каллистрата: старший писарь уже блек, как пергамент в огне.
- Если примет - груз будет на ней. Не на венце. На горле. Готовь её, Никодим, чтобы не рухнула под грузом
Слова ещё висели, когда Каллистрат сдал. Тело застыло, глаза - в дымке.
Он не охнул, не пошатнулся. Просто - отключился. Как свеча в кадиле: потух, не мигнув. Не рухнул - сполз. Без звука. Будто боялся: крик нарушит чин.
Лев вздохнул, не поднимая глаз:
- Чтобы не вышло, как с ним. Красиво сидела - пока не сгорела
Жар повис. Ни шороха, ни кашля. Только пар, который уже не грел - душил.
Это не дыхание - тесный хомут. Не молчание - приговор с паузой. Кто-то плеснул воды. Камни застонали. И всё, что не было сказано - взвилось с паром.
В каждом доме для послов - своя парная. Для мужчин - облегчённая, но с жаром. Для женщин - купель, где не парят, а настаивают. Лаванда, мята, мягкий свет - не чтобы согреть, чтобы не спугнуть.
Ярослав Мудрый знал: союз не вымаливают, его вымачивают. В тёплой воде. В знаках уважения. В комнатах, где всё «почти как дома» - но чуть чище, тише, мягче.
Польские, византийские, венгерские дамы не приняли бы ни хлёсткого пара, ни обливания из вёдер. Там, где на Руси кричали от жара - они молчали в настоях, дышали фимиамом.
Так и вошло в быт: купальни - как знак. Не подчинения. Признания. Что чужая кожа - тоже часть договора. Что Русь не только сила. Но и лад.
Купель пахла лавандой и мятой; Пар лежал густо, будто потолок держали ладони пара.
София сидела по плечи в воде, обняв колени. Шевелиться не хотелось - вдруг решат, что дрожит. За стеной простучало мужское:
- Счёт - будет. Не серебром. Не дарами...
Фраза потонула в шипении, как уголь в снегу.
В дальнем бревне хрустнуло - коротко, будто кто-то поправил плечо у стены. Клео подняла брови, но промолчала.
Ещё в Царствующем граде ей шептали служанки:
- Ἐκεῖνοι οἱ Ῥῶς варятся в пару, как железо - пока не застонет. А для нас, слышали, их князь сам велел - лаванду, мяту, мягкий свет. Чтобы кожа не вздрогнула, а запомнила: здесь жар - знак, не плеть
За стенкой хрустнула доска - коротко, будто кто-то поправил плечо у стены. Обе вздрогнули.
- Думаешь, мята ради нас? - Клео сбавила голос. - Нет. Чтобы пар стал глуше. Чтобы не слышно, кто с кем и о чём там
Она глянула на стену - как на ухо, которое подслушивает в обе стороны.
София не ответила сразу. Потом, словно вспоминая:
- В Империи стены мажут мёдом. Чтобы верили - шепчешь в храме. Чтобы и ты, и Господь подумали: всё - по чину
Свеча вздрогнула. Брызги дрогнули - но не пошли. София выдохнула - как исповедь, которую никто не просил:
- Здесь - просто не кричи. Тогда решат, что веришь
Свеча качнулась, как будто усомнилась.
Клео втянула ноги, обняла колени - будто тоже боялась услышать себя слишком громко. Потом, как будто вспомнив, что за всё это будет плата:
- Слышала?.. Венец союза. Это тебя так зовут
София коснулась плеча - тонкий шрам от вчерашней булавки саднил.
- Нас, - ответила. - Венецу нужен фон
Клео фыркнула, подняв брызги.
- Фону слова не дают. Думаешь, они вообще верят, что мы чего-то хотим?
- Имей мы желание, его бы вписали в договор, - выдохнула София.
Клео пошевелилась. Пятка скользнула - задела камень на дне. Вода сорвалась паром. Она вздрогнула. Резко втянула воздух - и тут же прикусила губу. Не вскрикнуть. Не дать звуку выйти первым.
- Там что-то острое... - прошептала Клео. - Надеюсь, не зуб
Она подняла взгляд - и дыхание сбилось. Две секунды - тишина. Не слова, а мысль, как ожог:
- Софи... А если венец у него уже жёг кого-то?
- Что?
- Ну... если он не новый. Был на ком-то. Жёг. А теперь ищет, на чью кожу сесть по новой. Кожа ведь - меняется
Воздух не парил - застывал. Как после крика, которого не было. София не рассмеялась. Но будто кто-то кашлянул в тишине - и стало легче.
- Я не чувствую страха, - прошептала Клео. - Только... как будто ждут, когда мы станем удобными
Вода чуть качнулась, но не остыла.
София выдохнула. Не смех - усмешка, как когда кто-то говорит твою мысль вслух.
- Бояться долго. Легче решить, что дети - послушные
Она провела большим пальцем по шраму - кожа дрогнула.
- Я боюсь... что больше не боюсь, - выдохнула она, и сама удивилась тому, как прозвучало.
- Мы ведь дети, - упрямо.
Они обе знали, что это правда. И обе - что никто так не думает. Взгляды встретились, потом опустились - на себя. На плечи, на грудь, на воду.
Кожа на груди у Софии побелела от края ёмкости - будто торопилась вырасти под венец.
- Детям дают куклу, - сказала она тихо. - Нам дали корону и «не ломай»
Словно кто-то сказал это до неё. Словно где-то - за стеной, в жаре, в полумраке - те же слова уже прозвучали.
Только громче. Только мужским голосом. И всё равно - не услышаны.
Клео сжала ладонь: на ребре пальца вспухла красная полоска - мята щипала.
- А если всё треснет? По швам, прям вот - хрусть?
София не ответила сразу. Только после вдоха:
- Треснет - корону спишут. Нас - нет
Она выпрямилась. Прядь налипла на висок. Взялась - и осталась в руке пара волос. Они не утонули. Плавали. Как память.
За стеной голоса стихли; парная ухнула тишиной. Клео легнула воду. Брызги попали на свечу - огонь вздрогнул, выстоял.
Она молчала. Но в том молчании - не испуг. Ожидание. И только потом - голос, как круг от камня:
- Когда вернёмся в Царствующий Град, - прошептала она, - брошу камешек в море. Проверю, дойдёт ли круг до Игнатия
- Подпиши камень, - мягко София. - Иначе скажут, что круг - их
Обе усмехнулись. Коротко, будто проверили зубы: всё на месте. Плечи у Софии дрогнули.
Свеча качнулась - раз, другой - и замерла. Капля воска - на край медной чаши. Не упала. Просто повисла.
- София?.. - Клео шевельнулась, но не поднялась. - Ты слышала?
София не ответила. Глядела в воду. Как будто звук был там - под зеркалом, под паром.
Где-то снаружи - щелчок. Как будто кто-то коснулся дверной ручки, но не решился.
- Наверное, Мануил, - шепнула Клео, - забыл, что мы...
Звук - снова. Но уже не щелчок. Глухо. Как будто стол ударили об пол. Или щит.
София напряглась, но не шевельнулась. Сквозь перегородку - голос. Резкий, визгливый на «Соф-»:
- Δεσποινά! София! Клео! Одевайтесь! Сейчас! Шум на дворе... северяне... они-
Голос захлебнулся. Как если бы его перебил удар. Не крик - удар. Снизу. Из большого зала.
Клео дёрнулась. Вода хлестнула по борту. Свеча шипнула сажей. София встала. Молча. Вода стекала - не как влага, как что-то отлепленное. Плечи - уже напряжены. Но не от страха. От непонятности.
- Что там? - Клео дрожала, но больше от воздуха, чем от ужаса. - Слуги опять дерутся?
- Это не слуги, - глухо сказала София. - И не наши
Где-то - звон. Быстрый, не стройный. Как если бы меч зацепил край скамьи. Голос - другой. Грубее. Славянский. Не разобрать. Только одно слово вырвалось ясно:
- ...брат...
И сразу - резкий греческий окрик. Короткий. Щёлкнуло, как если щит поставили. Клео почти выскочила из купели. Поскользнулась. Схватилась за край.
- Мануил! - крикнула, не выдержав. - Что там?!
Снаружи - тишина. Только чьё-то дыхание. Или пар от двери.
София уже натягивала сухую тунику. Руки дрожали, но точно. Пальцы - как у человека, который не хочет делать это - но делает.
- Где Дядя Лев? - прошептала Клео. - Где Варанга?
- Если шумят - значит, уже там, - выдохнула София.
Из дальнего коридора - шаги. Голые пятки. Быстрые. И голос - греческий, хриплый:
- φρουροί! φρουροί! Варанга! Быстро!
Клео натянула плащ поверх мокрой кожи. Он прилип, как тряпка. В уголке губ - соль.
- Я не понимаю. Это... кто? Россы?
- Шумит толпа, - отрезала София. - Но говорит кто-то один
Топот сверху. Нет - поступь. Медленная. Тяжёлая. Как если кто-то тащит цепь. Дверь дрогнула. Голос Мануила - сдавленный, как петля на шее:
- Δέσποινα... Лев уже в зале. Варанга с ним. Но... быстрее. Они вошли. Без слова
Клео глянула на Софию. Молча. Обе поняли: «без слова» - хуже всего.
Из глубины - крик. Мужской. Славянский:
- ...теперь вы слушайте!
- Кто это?.. - выдох Клео.
Словно удар - тишина.
Факел у двери качнулся. Не от ветра - как будто воздух сместился.
- Мы были за стеной, - шепнула Клео. - Теперь - перед ней
София сжала ей запястье:
- Станет тихо - считай шаги
Где-то - резкий скрип. Дверь. Или щит. Порыв воздуха сорвал пар, как покрывало. Из-за стены - голос ближе:
- ...утопили!
Сразу - грохот. Не падение. Удар. Словно кого-то вбили в дерево.
Они замерли. Ни одна не дышала.
Вода в купели - остыла. Пар - ушёл. Осталась вонь: как металл, что помнит кровь.
Факел дрогнул - и погас. Не сразу. Как будто кто-то закрыл ему глаза.