Мир железа и крови

Перед дверьми - тишина. Как перед землетрясением.

Слуги стояли не как встречающие - как проверка. Их не надо было пугать. Они сами - пугали тишину.

Александр остановился. Не ради ритуала. Чтобы вспомнить - где кончается прошлое.

Пальцы - к кольцу.

Металл не обжёг. Это был не холод. Это был приказ.

Слуга шагнул - и замер. Не от страха. От древнего. От чего-то, что стояло в зале дольше камня.

Александр не кивнул. Но тот отступил. Вбок. Чтобы исчезнуть. Не как человек. Как тень, которую не звали.

Двери не открылись - они отступили. Как зверь, что не пускает, но терпит.

Первый шаг - и зал напрягся. Камень промолчал. Но воздух сжался.

Спины напряглись. След был не на полу - в людях.

Он шёл через тех, кто хотел, чтобы он не дошёл.

Не к трону. Сквозь него. Сквозь память, в которой он всё ещё был мальчишкой. Сквозь глаза, в которых он всё ещё был лишний.

Станислав - за ним. Как отросток воли. Не охрана. Ось.

Каждый шаг - как резец. Камень не треснул - отозвался.

Рука на эфесе - не угроза. Подпись.

- Сегодня каждый покажет лицо, - сказал он. Не громко. Как бы от имени зала.

Мирномир и Мстислав - не сопровождение. Продолжение.

Мирномир - как сквозняк, которого не замечаешь, пока пламя не дрогнет. Шёл - как утекает взгляд. Искал не цель. Уязвимость.

Мстислав - плоть надёжности. Без углов. Без поз. Рука у пояса - не хват. Проверка.

Если князь двинется - станут ударом. Если остановится - щитом. Если упадёт - встанут первыми.

Зал - как вода перед ледоходом. Один боярин чешет бороду. Пальцы в мёде. Надоело.

Другой - следит за каплей воска. Она падает. Тишина - глотает.

Георгий над головой - копьё вниз. Он не ждал удара. Он верил.

Перед троном - Илларион. Стоит, как ось. Чётки - не счёт. Приговор.

Глаза не смотрят - пронизывают. Видит не князя. Видит мальчика, что когда-то сказал:

- Я не плачу. Я глотаю назад

С тех пор - не просил. Только ждал, когда снова придётся.

Александр шагнул ближе. Внутри сжалось. Не страх. Смысл. Взгляд Иллариона был глубже, чем сталь.

Позади - монах дрогнул. Чётки упали. Треск - как раскол.

Никто не двинулся. Но воздух стал тоньше. Чуть вонзился. Как предчувствие.

Александр не обернулся.

- Чьё-то терпение треснуло, - подумал он.

И тогда он шагнул.

Трон не звал. Не ждал. Он просто стоял. Как место, оставленное другим.

Он сел.

Древесина - тёплая. Но не от света. От спин, что держали власть до него.

Жгло не дерево. Жгла привычка чужих.

Он не сел. Он вписался. Как рана - в рубец.

Спина выпрямилась. Рука - на подлокотнике.

Перстень - в кожу. Не украшение. Якорь.

Он не знал, держит ли трон его.

Или он - трон.

Пока не дрогнет.

Он хотел встать. Уйти. Исчезнуть.

Не потому что слаб. Потому что слишком долго не дышал.

В груди - не боль. Стекло.

В горле - как если бы слово кто-то держал изнутри. И не давал выйти.

Он знал: если упадёт - поднимут.

Не ради него. Ради знамени.

Но всё равно - будет падением.

Он сделал вдох. Язык прилип к нёбу. Облизал губы.

Не слабость. Тело.

Он снова проглотил. Без вкуса. Без звука.

Поднял глаза. Слово уже звучало внутри. Но не вставало.

Младший боярин у стены повернулся к отцу. Губы дрогнули. Хотел - не сказал. Ждал знака. Не получил.

Ни один взгляд не просил речи.

Но каждый - ждал.

Не как ответа. Как приговора.

Александр встал.

- Отцы. Бояре. Те, кто держал Русь мечом и словом. Сегодня здесь - Византия

Голос не звенел. Он держал. Как канат над водой, в которую уже падали.

- Они говорят о союзе. О братстве держав

Он не глядел на гостей. Он смотрел в тех, кто смотрел в него.

- Но на Руси союз выбирает не гость. А тот, кто держит землю. И отвечает за слово, если оно ляжет в кровь

Никто не шевельнулся. Но кто-то сменил позу.

Слишком медленно, чтобы это не был страх.

Александр почувствовал, как ладонь снова потянулась к перстню. Слишком быстро.

Остановил.

Кто-то поднялся.

Тяжело. Будто встал не из уважения - из долга.

Он не смотрел на князя. И князь - на него.

В этом зале не благодарят.

Здесь считают - кто встал. И кто остался сидеть.

Остальные - не двинулись. Кто-то перевёл взгляд. Кто-то поправил мех.

Один - в дальнем ряду - откинулся. Резко.

Потом - будто осёкся. Запоздало кивнул. Не в глаза. В воздух.

Николай.

Имя всплыло позже. Тогда - был просто лицом. Один из многих.

Он не вышел. Не сел. Просто - не выдержал.

Остальные молчали. Но глаза - искали другого, кто дрогнет первым.

Слова забылись.

А взгляд, с которым он опустил глаза - остался. Как пятно, не отмытое временем.

И Никодим это видел.

Он не двигался - слушал, как течёт зал. Как ломается пауза. Как поднимается взгляд - но не на него, а мимо.

Он не спешил. Он смотрел, кто запомнит, а кто - только переживёт.

И тогда шагнул.

Не к трону - к власти. Как будто проверял, встанет ли камень под ногой.

Поклон - не поклон. Угол шеи - ровно столько, чтобы не упасть. Не больше.

Пальцы - на поясе. Фаланга дернулась, будто вспомнила нож. Рефлекс, не жест.

Он заговорил - и зал не услышал слов. Сначала только хриплый шов, как если бы кто-то вскрыл пергамент слишком сухой рукой.

- Ваше княжество... - медленно, ровно, как сталь режет ткань. - Примите наши соболезнования. Доблесть ваших братьев была светом. Не только для Руси. Для всего христианского мира

Слова - гладкие. Но в них скрип. Византия не склоняется - она кланяется выше.

Александр не отвёл взгляда. Подлокотники под пальцами - не опора, якорь. Перстень врезался в кожу, как кость, которая не заросла.

Он не ответил сразу.

Зал - не дышал. Как если бы вдох разрешали не всем.

- Русь помнит павших, - сказал он наконец. - Но скорбь - не наша остановка. Мы стоим. Как и заповедано

Голос - без зерна власти. Но с осадком. Не звучал - держал.

- Почётная делегация знает: у нас ценят действия. Не слова

Это было не высказывание. Это был удар плашмя. Не по лицу. По знаку на груди.

В зале - движение глаз. Не голов. Бояре не качают шеями. Они считают ставки.

Один кашлянул. Другой сжал мех. Кто-то замер - не от страха, от неожиданного согласия.

Никодим не вздрогнул. Но подбородок поднялся на полградуса. Как будто что-то просчитал - и не понял, где сбился.

- Юн. Но не просит - щёлкает, - подумал он. - В нём нет нужды. Только расчёт. Или отчаяние

- Ваши слова сильны, - ответил. Голос - почти ласковый. Но в нём - что-то глянцевое. Как будто шёлк натянут на лезвие.

- Мы принесли дары. Но главное - не в золоте. В союзе. Разве не так, господа?

Двое в серых хитонах шагнули вперёд. Один поправил золотую петлю на плече. Не ради порядка - ради акцента. Это делают те, кто уверен, что их заметят.

Сундуки легли на камень. Один - глухо. Другой - будто попросил прощения.

- Тяжёлые, - бросил Олег Вышгородский. Тихо.

- Или считают, что мы согнёмся, - отрезал Рюрик.

Один боярин привстал - рывком, будто его ударили. Глаза - не на золоте, на Никодиме.

- Значит, решили платой за мёртвых обойтись, - бросил. Не громко. Но в зале - дрогнул воздух.

Слуга у сундука оступился. Скрежет. Небольшой. Но в зале это - как удар молотом по скобе.

Станислав не пошевелился. Только посмотрел. Ровно. В точку между бровей. Там, где заканчивается воля.

Боярин сел. Неохотно. Как будто рот вырвался - а разум не догнал.

Никодим не ответил. Ни словом, ни взглядом. Но в лице - напряжение, будто цепь натянули в спине.

Он слышал. Но пропустил. Специально. Потому что видел: князь - молчит, и Станислав - держит.

Он шагнул ближе. Медленно. Как по углям. Не показывая боли.

- Эти дары - не только щедрость. Это жест. Веры. Или - её образ

Он показал рукой. Ладонь - не раскрыта до конца. Словно в ней был вес.

- Пусть говорят они. А не мы

Зал не пошевелился. Но внутри - дрожь. Не в страхе. В памяти.

Зал знал эти сундуки. Знал, как после таких «даров» исчезали княжества. Или целые рода.

Глаза - на Александре. Не взгляд. Давление.

Он - не сдвинулся.

Слуги двинулись. Не как носильщики - как жрецы.

Шаг - не шаг. Раскладка. Как будто каждый след - линия на пергаменте судьбы.

Один сундук открылся. Медленно. Скрип - не от металла. От возраста. От смысла.

Запах - не просто ладан. Смола, пепел, ткань веков. Как будто кто-то открыл гробницу - не с мёртвым, а с решением.

Внутри - сосуды, жемчуг, Энколпион. Крестообразный. Но не крест.

Резьба - изощрённая. Без молитвы. Только надпись:

«Кто склонится - будет спасён.»

Александр не смотрел на золото. Он смотрел на тень в нём.

- Это не дар, - сказал. - Это прицельный жест

Слова - не выпад. Заключение. Как если бы он прочёл то, что было между строками.

Никодим не ожидал. Веки дрогнули.

В груди - микропауза. Как если бы сердце не струсило - подумало.

Вдох - не пришёл сразу. Он был. Но как скрип.

Медленно.

Слишком медленно.

Он хотел говорить. Открыл рот. Но вместо речи - тишина.

На полудолю. Но зал - заметил.

Слишком много глаз. Слишком много тех, кто ждал сбоя.

- Это не... - начал. И голос чуть повёл.

Почти трещина. Почти сбой. Он сглотнул. Собрался. - ...не плата. Это - отражение

Он не любил их, но сейчас - использовал. Как яд.

- Зеркало, - произнёс. С акцентом на «е». Как будто подчёркивал свою версию.

Илларион не поднял головы. Но ответил. Спокойно. Как если бы обжёг.

- Золото ослепляет только того, кто никогда не смотрел в свет

Игнат шагнул ближе. Не чтобы говорить - чтобы быть. Но фраза всё равно сорвалась:

- Это не дар. Это повод. Обёрнутый в шёлк

Факел сбоку треснул. Воск сорвался - капнул на камень. Один из слуг дёрнулся, будто на нём - ожог.

На дальнем краю зала один византиец наклонился к другому. Шепнул. На греческом. Слишком тихо, чтобы было услышано всем - но не настолько, чтобы не уловили те, кто знает:

- Ὁ παῖς νομίζει ὅτι ἐίναι λέων

(Мальчик думает, что он - лев.)

Никодим услышал. Но не ответил. Не шевельнул лицом. Только прищур - на полдоли. Он знал, кто сказал. И когда ответит - никто не услышит слов, но все - поймут цену.

Он снова развёл руки. Без пафоса. Пальцы - открыты. Пусты.

- Золото не угрожает, - сказал он. - Оно даёт. Вопрос только - что ты с ним сделаешь

- Зеркало, - повторил. Тише. Но с нажимом. - Кто возьмёт - увидит, кто он. Кто отвергнет - тоже

Он шагнул ближе. Не вторгся. Но поставил себя рядом. Как испытание.

Александр закрыл глаза. Только на вдох.

Из груди вырвался не голос. Мысль.

- Если я приму - это цепь. Если отвергну - это нож

Внутри - глухо. Как будто память отказалась дышать.

Он вспомнил.

Отец стоял тогда - у окна. Молчал. Потом сказал. Без гнева. Без надежды.

- Если дар требует наклониться - это не дар. Это повод тебя измерить

Он открыл глаза.

Спокойно. Словно уже знал, что сделает.

Он встал. И воздух в зале пошёл волной. Не от страха. От разрыва шаблона.

Но внутри - дернулось. Как будто встал не он. А тот мальчик, что когда-то не успел.

Он не знал - сейчас это шаг князя или ошибка сироты, который слишком долго молчал.

Он шагнул к сундуку.

- Примем, - сказал. - В память. Не в подчинение

Он не глядел на Никодима. Он говорил - залу. Чтобы остались свидетели.

- Если пойдёт кровь - этот дар вспомнит нас. Не мы - его

Рука легла на энколпион. Пальцы - как будто закрыли глаз.

- Пусть он знает, к кому вернётся, если это не союз, а петля

Ярослав Лебединский вскинул голову. Хотел понять: победа это? Или уловка?

Но взгляд Александра - не дал ответа. Только глухой вес: ты теперь в этом, хочешь или нет.

За спиной - шорох. Слуга закрыл сундук. Медленно. Без звука.

Но как будто поставил точку. Не в речи. В равновесии.

Из коридора - шаги. Лёгкие. Быстрые.

Вестовой - замер. Слово не сказал. Но зал уже знал:

То, что здесь произошло - уже уходит наружу.

И в летописи это будет не «речь». А:

Князь встал - и не согнулся.

Точка не прозвучала.

Но воздух сжал грудь.

Фраза повисла между рёбер:

Теперь поздно вернуться.

Один из бояр взглянул на Никодима. Быстро. И - отвёл глаза.

Пауза - не длилась. Она давила.

Никодим не сдвинулся. Ни брови, ни пальца. Но веки - на миг - сомкнулись. Как будто не свет мешал. А ярость. Сдержанная. Глубокая. Лишённая выхода.

Он знал: проиграл не трон. Проиграл ритм.

Зал чувствовал это. Не как приговор. Как запах, который приходит первым, прежде чем начинается пожар.

Один из византийцев шагнул вперёд. Хотел - сказать. Но Никодим двинул кисть. Только кисть. И шаг - осёкся.

Теперь даже движение стало политикой.

Александр посмотрел на них. Не остро. Не свысока.

Так смотрят на тех, с кем теперь - жить. Или падать.

Он пошёл к трону. Не чтобы воссесть. Чтобы стать.

Сел - не сразу. Камень принял не тело. Массу. Поворот.

И в зале - не всплеск. Тишина. Как снег, упавший на кованый шлем.

Глаза бояр - не искали одобрения. Они нашли сына Ярослава. Не мальчика.

Станислав шагнул. Без знака. Без звука. Как будто пол под ним решил - хватит.

- Дары щедры, - сказал он. Тонко. Как лезвие по внутренней стороне кожи. - Но щедрость часто - не дар. А выкуп

Не обвинял. Он даже не спорил. Он выговаривал залу - как знахарь шепчет итог, зная, что больной всё слышит.

- Иногда платят не монетой. А тенью над городом. Или - тем, перед чем склоняют головы

Византийцы не дёрнулись. Но у колонны кто-то отступил. Тень пошла по стене - как след чего-то, что отступать не умеет.

Никодим был неподвижен. Почти статуя. Но не мраморная - гипсовая. Та, в которой пошёл внутренний скрип.

Подбородок - на полдоли ниже. Будто вес слов Александра всё же потянул. Мгновение - и он снова ровен. Но слишком ровен. Как будто выровнялся - силой.

Владислав Лебединский повёл плечом. Посмотрел на ладонь, будто там липло.

- Я всё думал, чего вонь такая. Теперь понял. Это не дар. Это когда кость кидают - а в другой руке мешок

Никодим повернул голову. Не резко. Но в этом повороте было что-то, что дрогнуло слишком глубоко. Как будто не он повернул - его повернули.

В дальнем ряду - насмешка. Не голосом. Взглядом. Иван Корнилович не отводил глаз. Не ждал. Оценивал. Как мясник, глядящий на быка - весом ли выйдет.

- Господин Станислав, - голос вежливый, как нож в сале. Скользкий. Но режет. - Щедрость - мост. На нём не висят. По нему идут. Вместе

Никодим сделал шаг. Тихий. Но в зале - будто струну сорвали.

- Империя не требует. Она выбирает. А те, кто отвечает взаимностью - выигрывают

Слова - гладкие. Слишком гладкие.

Мирослав усмехнулся. Беззвучно. Как на речь чиновника, что не понял: зал - это не отчёт. Это стая.

Никодим поправил хитон. Легко. Но пальцы - дрожали. Он их сжал. Слишком резко. Слуга сбоку - замер. Потом отступил. Почти с испугом.

- Единство? - голос Мирослава был ленив, как нож, который уже не бреет - сдирает. - Оно не в золоте. Оно - когда у обеих сторон руки не в крови

Он говорил не в зал. В пустоту между Никодимом и Станиславом.

- Это не союз. Это договор, где перо у вас. А у нас - кровь под подписью

Голос мягкий. Но шёл по шее, как верёвка, которую кто-то только начал тянуть.

Андрей Боричевский привстал.

- Может, не всё так...

Он замолчал. Не из страха. Из того, что не смог закончить. Слова ушли - как вода под щелью двери.

Никодим снова вежливо. Слишком вежливо.

- Империя предлагает плечо. А не ярмо. Щит, если хотите

Фраза была выстроена. Но голос - на полтона выше. И это заметили все.

- Империя открывает путь... - начал он.

- Слишком много открытых путей уводят в яму, - бросил Олег Вышгородский. Тихо. Но в тишине - это был удар.

Никодим замер. Мгновенно. Потом - продолжил. Но уже не в том темпе. Не в том весе.

Он скользнул взглядом по лицам. Не оценивая - проверяя. Но в этот раз - никто не кивнул. Никто не моргнул. Тишина - не поддержка. Приговор.

Он стоял - как икона в старом храме. Всё ещё цела. Но трещина пошла по золоту.

И именно в этот момент - воздух должен был замереть.

Но не успел.

София смотрела на зал. На дядю. На алтарь, где гибли речи. Внутри - не решимость. Нечто острее. Точка, где страх встречается с необходимостью.

- Если я сейчас не встану - выведут в белом. Как трофей. Не как игрока, - подумала.

Рядом - Клио. Почувствовала это раньше слов. Рванула пальцы - но не удержала. София шагнула. Как будто якорь остался в воде, а корабль - уже ушёл.

Когда она пошла вперёд - зал не дёрнулся. Он начал считать.

Один боярин скосил взгляд на Иллариона. Тот - не моргнул. Гавриил замер. Не из страха. Он пересчитывал: где теперь центр стола. И чья рука к нему ближе.

София шла как внутрь круга. Не как званая. Как вмешательство.

- Князь, - голос - как сталь в ткани. Гладкий. Но держащий.

- Союз - не гирлянда. Он несёт. Если треснет - уронит не одного

Мирослав чуть повернулся. Не к ней. К залу. Проверял, кто примет.

- Стоять - больно. Но падать - дороже, - добавила.

Ни дрожи. Ни удара. Только фраза, от которой взгляд Ярослава пошёл к Мирославу.

Владислав нахмурился. Гавриил вычеркнул «князь» и написал «делегация». Потом стёр. Строка осталась пустой. Текст - сдался.

Никодим обернулся. Лицо - как лёд на чаше с кипятком. В глазах - не гнев. Мысль. Она вошла не как гость. Как ошибка. Которую нельзя вычесть из уравнения.

Он не мешал.

Он позволил.

Потому что считал.

А зал - не верил.

Не в слова. В сам факт, что они прозвучали.

Здесь говорили лишь старшие. Здесь молчание - устав. Особенно для тех, кто вырос во дворе, где чин важнее боли.

В Византии за такое не поощряли. За такое - отлучали.

Но она сказала. И зал - не знал, что с этим делать.

Александр не шелохнулся. Но весь вес тела - чуть сдвинулся вперёд. Как будто не он - а сцена пошла под уклон.

Он не смотрел на неё как на молодую девушку.

Он видел: кто-то перешёл черту. И не сгорел. И теперь - весь зал держит дыхание не от страха. От того, что это возможно.

Он не одобрил. Но запомнил.

Потому что теперь - ставки другие.

И именно тогда - зашевелился Старший Боярин Михаил Подольский.

До этого - неподвижен. Скала. Старший. Тень силы.

Но сейчас - подался вперёд. Весом. Как будто тяжесть в груди сказала: хватит.

- Русь велика, а голос ей даёт византийское дитя? - произнёс. Тихо. Но камнем.

- Или теперь слово даётся тем, у кого молоко на губах не обсохло?

Кто-то в зале - не вздохнул. Застыл.

Станислав - не ответил. Только чуть изменил стойку. Как будто щит - опустил чуть ниже. Не для защиты. Для выбора цели.

Добрыня - не смотрел на Подольского. Но угол губ - шевельнулся. Как у тех, кто видит, как старый волк проверяет пасть на зуб.

Кто-то смотрел - не на лицо Софии. На запястье. Как будто искал: есть ли там нож.

Никодим повернул голову. Плавно. С задержкой. Как будто слышал не слова, а треск за ними.

- Старики постятся по привычке, - сказал. - А иногда - когда боятся, что в их чаше уже не кровь, а уксус

Он не улыбался. Но воздух стал суше.

София не говорила. Только чуть склонилась вперёд. Как будто прислушалась. Или - закрепилась.

Подольский - снова вперёд.

- Если такие речи - от вашей делегации, господин Никодим, то, может, вы и кресты теперь даёте детям?

В зале - треск. Не звук. Напряжение.

Никодим выдержал паузу. Не короткую. Правильную.

- Дети не берут слово. Их пускают, - произнёс. - Но если князь поднимется - значит, он увидит в её слове не дерзость. А возможность

Он перевёл взгляд. Не на Софию. На Александра.

Передал вес. Не как щит - как шов. Между двумя тканями.

София не шелохнулась. Как будто в ней затаилось что-то старше её возраста - и тише её страха.

Кто-то из младших бояр - переглянулся. Лица - полуслова.

Старшие - молчали. Не от страха. От счёта. Всё теперь сводилось к одному: поднимется ли он.

Зал знал: это не поддержка. Это - выбор.

Подольский откинулся. Не согласный. Но в молчании. Как бы говоря: - Игра началась, но не по моим правилам

Но прежде чем кто-либо успел додумать - Александр встал.

И в зале - скрипнуло. Не дерево. Ожидание.

Не резко. Не медленно. Как кто-то, кто не ждёт аплодисментов - только тишины, чтобы закрыть сцену.

Он не смотрел на Софию. Не на Никодима.

Он смотрел - вперёд. Как будто именно туда уже пошёл.

- У нас не блеск в цене. А поступок, - голос - не клинок. Гранит

- Разговор - продолжим. Но уже там, где говорят действия. В зале для переговоров

Несколько бояр не встали. Но головы - опустили. Не из покорности. Из понимания: теперь нельзя иначе.

Игнат - кивнул. Мирослав - шаг. Олег - напряг плечи. София - не дрогнула. Александр - пошёл.

Никодим - следом. Кивок - глубже, чем требуется. Плечо качнулось. Не страх. Поправка траектории. Но тень на щеке выдала - не всё под контролем.

Шаги Александра - не звук. Оттиск. На камне. В тени. В хронике.

Он не знал, что догорит первым - шаг или имя. Но выбора не было.

С ним шли: Мирослав - мудрость. Игнат - воля. Станислав - вес. Илларион - покой. Олег - вопрос. Ярослав - крепость.

Византийцы - следом. Не тенью. Шлейфом. Как дым, что ищет искру.

Никодим - первым. Но не вёл. Он уже не вёл. Он наблюдал.

Лев Комнин - рядом с Никодимом. Бросил взгляд на Софию. Коротко. Как на пламя, которое не планировали, но теперь - придётся греть руки.

Агафий Схоластик - позади. Лицо - гладь. Но глаза - удивление. Не ждал. Но если Магистр молчит - значит, так и нужно.

София - последней.

Шаг - не шаг. Вызов. Пожар начат. И она - внутри.

Назад не пускает не трон. Выбор.

Где-то за стеной - лай. Один. Потом второй.

Собаки не знают, что творится.

Но они чуют, когда в город входит другая власть.

Двери закрылись.

Не тишина. Остывание.

Ольга Струменская - осталась. Смотрела туда, где стояла София. Где воздух держал её голос.

Старший Боярин Гавриил - перо. Чернила вычеркнули: «делегация». Написали: «переход». Потом - стёр. Оставил пусто.

Строка - будто боялась быть неправой. Даже хроника - не рискнула.

Слуга у колонны - выскользнул в коридор. Не взглядом. Ногами. Чтобы не быть в зале, где мир меняется.

Ольга - не вздохнула. Но пальцы - перстень. Один оборот.

- Она - доска

А доску не бьют.

Её режут.

И на этом распиле - строят своё.

А будущее строят не на камне.

На треске.

И надеются, что выдержит.