ГЛАВА 30
Под вечер они вернулись в Кэйп-Кри, и Рори больше ни о чем не уславливался с Кэнайной. На обратном пути с озера Кишамускек они почти не разговаривали. Когда он причалил большое каноэ в Кэйп-Кри, Кэнайна спрыгнула на берег и на миг обернулась к Рори: — Спасибо, — сказала она. — Для меня это был чудесный день. И тут же убежала к индейским хибарам по береговому откосу. За ужином Рори вкратце рассказал Рамзеям о том, как прошло путешествие и как они нашли Белощека с подругой. — Вы не говорили с Кэнайной про возвращение обратно? Не поискать ли ей вновь места в школе? — спросила Джоан Рамзей. — Да, говорил. Но не сумел ее переубедить. Она твердо решила остаться здесь. День был долгий, и Рори очень устал. Сразу же после ужина пошел в свою комнату, сделал кое-какие заметки о Белощеке и лег спать. На следующее утро за завтраком он спросил у Берта Рамзея: - У вашего Джока найдется время помочь мне, когда я буду опрашивать индейцев? Он увидел, что Джоан Рамзей быстро повернулась и испытующе глянула на него. — Что случилось? — спросила она. — Кэнайна опять заупрямилась? Он знал, что вопрос этот последует непременно, и имел наготове ответ: — Нет, Кэнайна согласна. Но я подумал, что дело пойдет, пожалуй, лучше, если опрашивать охотников через переводчика-мужчину. — Не думаю, — коротко отозвалась Джоан Рамзей. Ее муж заметил: - По вечерам Джок свободен и сможет вам помогать. Он вам нужен сегодня? — Да. Они помолчали с минуту, а то и больше. Потом снова заговорил Рори: — Мне нужно написать несколько писем об этом гусе. Скоро будет почтовый самолет? — Только через несколько дней, вероятно, — ответил Берт Рамзей. — Но не позже чем через неделю. Уж это наверняка. Рори вернулся к себе. Встал у окна, выходившего на индейский поселок; зажатая среди таких же хибар, хорошо видна убогая, бурая хибара Биверскинов. Невероятно. В этой грязной дыре ютится теперь... - он действительно сказал это вчера?.. Да, самая красивая девушка. Из всех, кого он встречал за свою жизнь. И у нее чертовски много всего другого, помимо приятной наружности и сексуальной привлекательности. Она очень неразумна и упряма в расовых вопросах, но пусть так! И все-таки очень ведь умна, и это занимало Рори. Мало встречал он девушек в университете, да и где угодно, которые могли бы сравниться с Кэнайной по начитанности и тонкости ума. Но ведь она ниже всех на социальной лестнице? Однако, когда он вчера попробовал традиционным образом воспользоваться ее социальным положением, внезапно все показалось неправильным и несправедливым, и он не смог осуществить своих намерений. Может, он превратился в ханжу? И зачем только было брать в переводчики Джока? Он знал, как знала это и Джоан Рамзей, что причина вовсе не в том, о чем они только что говорили внизу за завтраком. Он был в замешательстве, и ему показалось, что полезно побыть несколько дней вдали от Кэнайны. Выяснить, какое место занимает она в его классификации женщин. Принадлежит она к группе доступных или недоступных? Он отошел от окна, присел к письменному столику рядом с кроватью и принялся за первое письмо. "Дорогой П. Л.! Запишите еще одну занятную подробность на счет урагана "Алиса"..." Ни словом не обмолвясь о Кэнайне, рассказал о гусе, описал его подругу-канадку, и как тот ухаживал за ней и кормил ее, и как посчастливилось наблюдать за ними. Затем написал следующее: "Как вы знаете, в связи с этими заблудившимися птицами неизменно возникает вопрос, отыщут ли они дорогу домой. В данном случае вопрос осложняется - и потому представляет еще больший интерес с точки зрения поведения птицы — тем обстоятельством, что наш скиталец, отклонившись с обычного пути, соединился с гусыней другой породы, чрезвычайно отличной по образу жизни. Вернется ли он назад, к морю? Или даже на Барру? Или полетит на юг и останется с ней на суше, приняв маршрут перелетов канадских гусей с Миссисипи? Вопрос этот необычайно интересен - вы согласны? - и, разрешив его, мы могли бы хоть отчасти прояснить, являются ли птичьи перелеты чисто инстинктивным актом или же в какой-то мере определяются и благоприобретенными навыками? Изловив и окольцевав этого гуся, мы получим вполне реальный шанс узнать, куда он полетит. Некоторые исследователи, изучающие перелеты птиц, пользуются цветной пластиковой лентой; птицу с таким ошейником можно разглядеть в бинокль за милю и даже больше. Если помните, пластиковые ленты закрепляют особым, несоскальзывающим узлом, как это делали в старину сокольничие, а один конец, длиной в четыре-пять дюймов, оставляют свободным. Мне хочется испробовать этот способ, чтоб пометить этого гуся и, может, его подругу. Вероятно, мы сможем поймать их, когда они не смогут летать, — летом, в период линьки. Если нам удастся пометить их, мы сможем отпечатать на ротаторе соответствующее письмо с описанием наших целей и разослать по всем клубам орнитологов и местным управлениям охоты в долине Миссисипи. Районы эти густо заселены, и зимующие там стаи гусей находятся под постоянным наблюдением. Ежели этот гусь отправится туда зимовать со своей подругой, весьма возможно, что их заметят и сообщат нам. Конечно, есть и другая возможность: он полетит обратно и устроится на зимовку где-нибудь на Гебридах. В этом случае также есть вероятность, что кто-нибудь заметит его. Во-первых, места зимовья гусей там сравнительно ограничены: большинство зимует на Барре, моем родном острове. Во-вторых, там живет моя матушка, и она могла бы последить для нас за гусиными стаями. Найдется ли у вас время вникнуть в технику закрепления лент и не сможете ли вы прихватить с собой немного цветного пластика? Надеюсь, конечно, что вы по-прежнему намерены приехать сюда. Лучше всего взять желтый пластик как можно ярче, только узнайте сперва, не метит ли кто таким цветом белощеких казарок или канадских гусей, а то выйдет путаница. Я мог бы запросить управление охоты и рыболовства в Оттаве, но это так отдаленно относится к поручению, которое я теперь выполняю, и боюсь, что один из тамошних болванов сочтет это сентиментальной чепухой и велит мне заниматься моими прямыми обязанностями. Отчего и пишу вам. С приветом Рори". Ну, а как быть с письмом к матери? Для успеха его замысла необходимо, чтобы она зимой осталась на Барре. Она так же страстно увлекалась казарками, как и он, и Рори знал, что ее нетрудно увлечь проблемой ман-тай-о. Но вправе ли он просить ее об этом? Вправе ли вынуждать остаться на целую зиму на Барре? Он начал с описания Белощека и трудной задачи, которую тот перед ними поставил. "Вопрос в том, — писал он, — какой из мотивов окажется сильнее - любовь к подруге или же к морю и Барре". Потом поведал свой план пометить гуся, чтобы его после можно было опознать. "Надеюсь, ты сможешь помочь нам зимой в наблюдениях за гусиными стаями на Барре,- писал он, — но знаю, у тебя есть трудности личного свойства..." Тут он запнулся на несколько минут, не зная, как завершить фразу, потом закончил: "...которые могут помешать тебе остаться там на зиму". Он перечитал письмо. Слишком вяло и неопределенно. Он должен убедить мать остаться на Барре. И он приписал еще один абзац: "Конечно, решение целиком в твоих руках, но нынешняя проблема настолько увлекательна и имеет такое громадное значение для биологической науки, что я чувствую себя вправе просить тебя не покидать Барру. Без пристального наблюдения за стаями Барры наши шансы сокращаются наполовину. Кроме тебя, нет никого, кто мог бы выполнить это. Я не намерен темнить и ходить вокруг да около. Я прошу тебя остаться. Ладно?" Он наклеил на конверт марку авиапочты. Теперь, если оно не застрянет здесь, в Кэйп-Кри, в ожидании самолета и мать напишет без промедления, он получит ответ через две-три недели. Судьба не отнеслась благосклонно к намерению Рори избегать Кэнайны. В тот вечер он с Джеком часа два опрашивал охотников, сколько гусей они добыли за весну. Когда же вернулся к Рамзеям, застал там Кэнайну. — Не спешите к себе, Рори, — сказала Джоан Рамзей. — Я как раз варю кофе. Рори остановился в дверях гостиной. — Привет, Кэнайна, — сказал он. По ее губам промелькнула улыбка. Но она тут же отвернулась. А он сел на стул возле самых дверей. - Кэнайна пришла за книгами, - объяснила Джоан Рамзей. - Хочет открыть здесь школу. Рори заметил в холле у входа картонку с книгами. — Чудесно, — сказал он. — И где же вы собираетесь ее устроить? — В церкви, — ответила Кэнайна. — Чему вы будете их учить? — Ну, у меня скромная программа. Дети проводят в поселке слишком мало времени, чтобы их можно было многому научить. Только три-четыре месяца в году. Английскому, пожалуй, да, может быть, немножко арифметике. Даже если они усвоят только это, их жизнь станет чуть-чуть полегче, чуть-чуть полнее. - А почему так мало учеников в интернате в Мусе?- спросил Рори у Кэнайны. — Там у учителей достаточно времени, чтобы добиться большего. — Лишь немногие родители отпускают туда детей. Да и для самих детей куда важнее остаться с родителями, освоить лес, научиться охотиться, ставить ловушки, научиться всему тому, что поможет им добывать себе средства к существованию, когда они станут взрослыми. Вот что должно быть превыше всего. Слишком хорошее образование вызовет у них недовольство жизнью, которую они ведут, а иной жизни для них нет. Уж я-то знаю. Тут встала Джоан Рамзей. — Давайте не будем начинать все сначала, — сказала она, направляясь в кухню за кофе. Они разговаривали целый час, перескакивая с охраны бобров на легенды индейцев кри и эскимосов, педагогические теории Джона Дьюи и многое другое, чего Рори не упомнил. Забыл потому, что все его внимание было сосредоточено не на самой беседе, а на том, с каким знанием и пониманием предмета принимала в ней участие Кэнайна. Говорила она спокойно, временами вскидывая голову, чтобы подчеркнуть что-то, и ее волосы при этом матово поблескивали. Когда разговор окончился, Рори взял картонку с книгами и через поселок проводил Кэнайну до самой ее хибарки. У входа она взяла книги. — Спасибо, — сказала она. — Никак не ожидала провести такой приятный вечер. — Я... я тоже... не ожидал, — сказал он, запинаясь. Потом она вошла в хибарку, и парусиновая занавеска опустилась за ней. И в тот самый миг, когда она скрылась, Рори понял, что любит ее. С оглушительным ощущением, от которого у него задрожали колени, осознал он, что обрел неистовую силу и абсолютную бесповоротность настоящей любви. В этот вечер его не могли сбить никакие физические побуждения; любовь пришла или, по крайней мере, стала ясна ему без единого прикосновения. Теперь ему стало понятно и то, что случилось вчера на берегу Кишамускека, когда его внезапно словно сковал паралич: где-то в глубине души, подсознательно он уже тогда все знал. Он шел обратно, едва разбирая дорогу в тусклом свете луны. Мягкий ночной ветерок, отдававший мхами окрестных болот, шуршал по брезенту темных, безмолвных индейских хибарок. Но даже в эти первые хаотические секунды прозрения, когда его бросало из стороны в сторону, точно пьяного, в мозгу стояло совершенно отчетливое сознание, что он никогда не сможет жениться на Кэнайне Биверскин. Медленно шел он к дому Рамзеев, но ему не хотелось идти туда, он повернул к реке и уселся там на каменную глыбу. Ночь была тиха, только чуть слышно плескались волны о берег да порой лаял пес, которому не давал заснуть голод, — больше никаких звуков не было. Жениться на ней было немыслимо. Конец его мечтаниям и планам, которые он с детства строил на Барре, когда решил покинуть родной край и искать успеха в большом мире. Слишком тяжек был труд, слишком много потрачено времени, чтобы теперь поставить все под удар, взяв в жены индианку. Его собственное происхождение и без того создавало немалые помехи, и это будет сказываться всю жизнь, потому что никто не может напрочь отбросить привычки и нормы, усвоенные с детства. Ему нужна жена из хорошей семьи, благовоспитанная и обходительная, которая помогла бы ему стереть следы прошлого, а не такая, которая, вроде Кэнайны, лишь усугубляла бы трудности его жизни. Кэнайна могла стать хорошей женой и подругой по всем статьям, кроме одной — расы. Умна, хороша собой и даже, если ей дать возможность, могла бы стать прекрасной хозяйкой дома. Но его общество никогда не даст ей этой возможности. Рори знал, что произойдет, если он женится на ней. Как с супругой профессора, с Кэнайной будут обходиться очень вежливо, может, даже и чересчур, но ее никогда не признают своей. А про него будет известно, что он тот самый биолог, который однажды летом поехал на север и вернулся оттуда женатым на скво, правда, красивой, но... скво. И когда представится возможность для повышения по службе, где-то за сценой соберется совет, и начальство примется взвешивать его заслуги и прегрешения, и тогда жена-индианка будет первым пунктом в списке его прегрешений. Он вспомнил мать и как она отравила себе жизнь из-за одной ошибки, выйдя замуж за человека не своего класса. С горечью думал он, что мог бы жениться на потаскушке с кроличьими мозгами, вроде Пегги Макнил, не услышав ни одного упрека, но Кэнайна Биверскин должна была остаться за пределами его общества, потому как в верхних слоях ее кожи содержалось чуть больше цигмента меланина. Он принадлежит к роду, ведущему стадный образ жизни, и должен жить и трудиться вместе с себе подобными, и, чтобы добиться их расположения и обеспечить тем самым себе дальнейшее продвижение, он должен почитать взгляды и убеждения ближних как свои собственные. Рори встал и поплелся домой вверх по откосу. Он был влюблен, но не испытывал радостного подъема, лишь отчаяние и сознание поражения. Как легко было ему осуждать несправедливость, жертвой которой стала Кэнайна, и в ореоле собственной непогрешимости клеймить расовый фанатизм сограждан. Это было легко, потому что он выступал с безопасных позиций стороннего наблюдателя, неуязвимого случайного свидетеля, а не участника событий. Теперь он сам очутился на арене, сам был втянут в борьбу, и расовый вопрос стал выглядеть совсем иначе. Еще час назад он мог бы с жаром утверждать, что сам он выше расовых предрассудков, просто на них не способен. А теперь он покорно склонялся перед ними, позволив этим предрассудкам определить самое главное в его жизни решение. И он не обманывался — точно знал, что он делает и почему. На дальнем конце поселка, глядя на бледный серп, тоскливо завыла ездовая собака. Потом завыли и другие собаки, и прохладный ночной воздух огласился пронзительным лаем. Потом облако затянуло луну, собачий хор унялся, и Рори Макдональд, терзаемый сомнениями и угрызениями совести, вновь остался наедине со своими мыслями.