Глава 25 "Я просчитался в собственной жизни"
― Я выключил свет, забрал деньги и кошку, повернул вывеску на «закрыто» и огорчённый тем днём ушёл домой. К сожалению, наш мир сильно отличается от романтических мелодрам, и мы всё же должны понимать, что хэппи энду либо нужно время, либо его и вовсе не стоит ждать. Надежда тихим огоньком теплилась в моём сердце и каждые полчаса приговаривала: «Ну где же? Я дождусь, я обязательно дождусь!» Впрочем, работа грузчиком с каждым днём ломала меня всё более и более. И я стал бояться лишь одного – не выдержать, не выжить в таких условиях. Мне поразительно сильно хотелось увидеть вновь Кэтрин, но уже больше недели она не появлялась в нашем магазине, словно она совсем позабыла о том самом дне. Быть может, эта искра была миражем, обманкой моего мозга? Увы, но этого я никак не мог знать, а время ужасно терзало меня. Всё, казалось, наконец-то стало приходить в норму, я вновь работаю, матушка пошла на поправку, всё было неизменно, лишь за исключением поменявшегося нрава моей матери и нового питомца, которого я тщательно скрывал от родительских глаз. Я не знал, что именно так сильно трансформировало её характер, ведь её настроение так быстро менялось в отличие от прежних дней. За одно только утро она могла изменить своё отношение ко всему в этой жизни несколько десятков раз. В большинстве своём она ходила понурой, еле передвигала ногами и с неудовольствием переводила взгляд с моего облика на вид за окном. Всё словно перестало её радовать, и мир всё больше заставлял в нём разочаровываться. Я был напуган и более не находил поддержки, не слышал добрых слов, которые всегда приятно звучали из её нежных уст. Отчасти и мой мир стал безжизненным, он потерял все краски и только кроткое чувство счастье приходило ко мне с мыслью «всё это вскоре кончится, стоит немного лишь подождать», я обнадёжил себя глупыми идеями, которые по одной своей сути уже были утопичны.
Впрочем, в какой-то из дней наступившей совсем недавно весны, мне повезло. Кэтрин заглянула в нашу цветочную лавку и привела с собой знакомую, который понадобился букет. Она улыбнулась, произнесла скромное «halló», что переводится с исландского, как «здравствуй», и отвела взгляд в сторону. Если бы хоть кто-то мог объяснить мне, что же именно меня так влекло к ней, я бы узнал и спросил, ведь не важна была стоимость столь ценного знания. Но увы, никто не осмелился бы взять на себя такую ответственность, чтобы ответить мне на этот вопрос. Я был слишком увлечён и рад этой встречи, что опрокинул вазу с розами прямо на платье её подруги. Острые шипы цветов оставили отвратительные зацепки на одежде, а разлитая вода лишь усугубила ситуацию. «Ну какой же дурак и растяпа, кому ты нужен, если ты даже не можешь быть осторожным» - осколком прорезалось в моём разуме, и я покраснел. Мне бы хотелось извиниться, что-то отчётливо произнести, но я мямлил и медлил. А Кэтрин только заливалась звучным смехом, смотря на свою недовольную подругу и сконфуженного меня. Моя репутация навсегда была уничтожена, и я пал в глазах девушки, которая могла стать для меня всем. Когда две особы уходили из магазина, меня охватили слёзы и горькие мысли о том, что я ни на что не годен. Мне захотелось провалиться сквозь землю и навсегда под нею остаться. Наверное, сейчас, когда я пережил так много, это звучит слишком напыщенно, но я тогда этого было достаточно, чтобы возжелать броситься под машину.
Пожалуй, ещё долгое время я стоял за прилавком и припоминал себе этот случай, а после корил себя за неуклюжесть. Эпизоды крутились в моей голове и не давали мне отдохнуть от всего этого. Я стал ещё более понурым и уставшим, у меня валилось всё из рук, и потому мне нашли замену – ещё более голодного, ослабевшего, бледнолицего мальчонку, который, кажется, был на несколько лет младше меня. Его чрезвычайно уставший взгляд замораживал и пугал. В моей голове стали множиться мысли о том, что я не умею даже страдать, так как всегда найдётся тот, кому хуже, кого предпочтут мне, кто удостоен будет жалости. Да и разве я, ничтожное существо, которое не сумело помочь своей лучшей подруге, матери и понравится прекрасной особе, разве я, это отвратительное, немытое, измазанное в саже существо, от которого зверски несло потом за несколько миль, стоял того, чтобы просто жить в этом мире? Я с ужасом смотрел в зеркало в ванной и осознавал, что качающаяся из стороны в сторону тварь не смеет даже просить о помощи, о прощении, о помиловании. Мне неприятно было осознавать то, что все мои проблемы настолько мелочны по сравнению с другими, что я даже пискнуть о них не смею. Уже в более сознательном возрасте я снова возвращался к этим мыслям и думал, что всё произошло именно там, в этом проклятом цветочном магазинчике, но лишь недавно ко мне пришло осознание того, что всё это началось ещё очень давно. Я со слезами вспоминаю, как мама стыдила меня за мои чувства, когда я страдал физически. И теперь я вспоминаю, как окружающие умели делиться своими мыслями и чувствами, а когда дело доходило до меня, то я зациклено смотрел в одну точку и не понимал, что именно все хотят услышать. А если уж мне и выпадала честь говорить то, что скопилось в детской душе, то я видел лишь повёрнутые к себе затылки. Я приходил домой и о чём-то пытался сказать мама или папе, но не дослушивая меня, они только качали головой и говорили: «Всё пройдёт, сынок! Не грусти, Кьяртан!» Я испытывал к себе ненависть каждый раз, когда смел упомянуть о том, что мне тяжело. Ведь однажды кто-то смело указал мне на то, что я слишком много ною. И с каждым таким фрагментом моей жизни разум, не переставая начинал твердить, что мне должно стать ещё хуже и тогда, может быть, люди откликнутся и поймут, что мои проблемы не придуманы, они настоящие. По правде говоря, сама ирония заключается как раз в том, что помощь мне нужна была уже тогда, но благодаря этим назойливым мыслям я отчаянно стремился сделать себе хуже и не понимал этого. Я сотворил из себя настоящее чучело, которое мне самому было ненавистно, но всё это было сделано в надежде услышать заветные слова поддержки, которые так никто и не сказал. Только, как назло, я всё чаще вырисовался в чужих глазах эгоистом, нытиком и истериком.