Bacchanalia

Посвящается С. И.
Спасибо за все

i

Дневник Кэрри Шелли Уайт

Я не стремлюсь в какой бы то ни было степени напугать вас, вовсе нет, моей целью было и остается предупредить людей о надвигающемся кошмаре. Так знайте же, вы - не люди и никогда ими не были! Люди перестали существовать еще до так называемой нашей эры. Нашей эры просто не было! Нас - то есть их - заменили еще при первых проявлениях разума. Мы прилетели с далеких звезд, угасших миллионы лет назад, через иные эфиры межзвездного пространства, - в металлических цилиндрах. И я нашла их! Нашла под собственным коттеджем на берегу озера. Они высотой более десяти футов, а диаметром около пяти, и металл, из которого они сделаны, отливает на солнце светом из иных миров, чем-то, что не имеет определения. Это нельзя в полной мере описать человеческим языком. Ты видишь, - или думаешь, что видишь, - как при попадании прямых солнечных лучей корпус сначала дрожит, а через секунду разворачивается перед тобой, будто трафарет конверта, и ты неожиданно для самой себя понимаешь, как его создавали, отливая из света голубых солнц. И ни на миг не возникает сомнений, что это свет и ничто иное. Со мной была моя девушка, и она могла бы подтвердить мои умозаключения, если бы цилиндр не забрал ее. Она могла бы остаться со мной, если бы не голос, точнее последовательность вкусовых ощущений, символов Нашего Языка. Металлический вкус на самом кончике языка, и по его интенсивности ты слышишь, как они с тобой говорят. Они близко. Я отправила сигнал с одного из цилиндров, и они уже летят к нам на своих неведомых космических кораблях, сквозь вакуум, из миров, расположенных еще дальше, чем тело, пребывающее в состоянии идеального спокойствия. Нет смысла прятаться или готовиться к бою: они - то есть мы - не более, чем поток корпускул, бороздящих безвоздушное пространство в поисках хозяев, словно космические паразиты. На внутреннюю сторону стенок этих цилиндрических капсул нанесены линии, изгибающиеся под причудливыми углами, и перед глазами невольно возникают образы тварей из заграничных миров: шогготов, старцев, иннсмутовцев.

***

Бэн играла мотив Бетховена, когда я, заслушавшись, запнулась об твердый предмет, торчащий из земли, и ободрала колени. Мокрый язык Джона Леннона облизал лицо. Джон Леннон - мой огромный сенбернар с хмурой мордой, не в сравнение со своим однофамильцем. Не без помощи пса я поднялась и отряхнулась, в вечерних сумерках край металлического предмета, выглядывающий из пожухшей травы, излучал странное свечение. Почему я не замечала его раньше? Неожиданно звуки музыки оборвались, и вместе с запахом свежего кофе ветер донес до меня запах ее духов: красные лепестки роз в саду на заднем дворе соленый бриз развевает лозы винограда и на губах ощущается вкус сладкого вина и не хочется делать ничего кроме как наслаждаться запахом невообразимых экстрактов на ее нежной коже. Бэн присела на ступеньку террасы и прислонилась к косяку. Ее глаза - два голубых солнца, далеких, но обжигающих. С губ слетают слова, но я их не слышу. Наверное, «Ты в порядке?». На всякий случай говорю: «Да, да, все о'кей!» - и она еле сдерживает смех. Пес толкает меня в спину, причем довольно настойчиво.
- Леннон, не толкайся!
Но Леннон уже бежит к Бэн, а толчки сзади не прекращаются.

***

Первое чувство, возникающее при осознании чего-то, не поддающегося фундаментальным законам природы, не идет ни в какое сравнение с природой ужаса. Металлические своды порождают свет, оживляющий в вашем сознании полузабытые воспоминания о снах. О древних снах, которые человеческий мозг не способен каким бы то ни было образом идентифицировать. Когда человеческое тело спит, мы, отделившись от физической оболочки, преодолеваем косные плоскости времени и пространства потоком эфемерных миазмов, находим подходящие углы пересечения и просачиваемся в самые невообразимые бездны, куда не проникает свечение даже самых ярких звезд. В пустоте этих бездн шогготообразные мы существуем сразу в нескольких измерениях и перемещаемся, захватывая своими псевдоподиями поочередно каждое из них. И это не происходит бесследно, рано или поздно плоскости искривляются и образуют пересечения. Металлические цилиндры уже близко! Я чувствую, как они говорят со мной на языке вкусовых ощущений. Вы не знаете, - да и не можете знать - что все мы, жители Третьей Планеты Солнечной Системы, никто иные, как лавкрафтовские изгои.

***

Запах травы, комочки земли под ногтями, распахнутая рубашка, пропитавшаяся потом, свет солнца, ударивший в лицо, и эфемерное воспоминание о широких коридорах, покрытых затейливым орнаментом, состоящим из изображений странных существ. Воспоминание о резных колоннах, удерживающих циклопические потолки. Нет, я не разлепила глаза после сомнамбулической дремы. Я знаю это! Правая рука до боли стискивала лопату. На кончиках пальцев - содранные мозоли. Я не стала оглядываться и разбираться в том, что произошло, вместо этого кинувшись к озеру Кашвак. Холодная вода охладила кожу, и в мыслях прояснилось. Вечером Бэн рассказала мне о том, что произошло прошлой ночью. Проснувшись задолго до рассвета из-за пронзительного лязга, она спустилась в прихожую и увидела тень человека, крадущегося по передней террасе. Как оказалось, мою тень. Я, по-кроманьонски держа лопату, нарезала круги. Шлепала голыми ногами туда-сюда, пока, будто по чьему-то приказу, не развернулась и не двинулась в сторону берега. Сначала Бэн пыталась остановить меня, преграждая собой путь и хватая за руки, но каждый раз я ловко освобождала запястья. В конце концов она вернулась в дом, прихватила с собой пару одеял и просидела со мной всю ночь. Лишь гораздо позже ее настигло осознание, что за все время она не произнесла ни слова.
- Всю ночь ты так усердно копала, будто нашла сокровище мертвеца! - после некоторого молчания добавила Бэн и взяла меня за руку. - Что бы это ни было, не смей так больше делать! Ни то в следующую же ночь будешь спать с кнутами на руках и ногах!
Будто я могу это контролировать.

***

Я не помню, когда началась следующая прострация, однако в памяти отчетливо закрепился момент пробуждения, когда образы цилиндрических построек, устремляющих хрустальные пики в чернильные небеса, затлели и угасли, пропустив вечерний свет. Где-то на краю сознания еще звучали приглушенные звуки прибоя далекого моря, моря из бушующей протоплазмы, и это чуть не свело меня с ума. Звук не угасал даже спустя пару минут. Леннон принялся вылизывать мое лицо, но что-то внутри меня замкнуло, и рука с лопатой сама опустилась на его голову. Резкий визг раздался среди тишины. Ветер донес до меня запах крови.
- О Господи... - услышала я чей-то голос. Мой голос. Будто издалека.

Бэн не должна узнать о Ленноне, нет, нет, нет, ни за что, Бэн не должна узнать, что я сделала! Что сделали мои руки! Будто впав в транс, я видела его тело, самостоятельно одевающееся в сверток брезента. Откуда-то на пальцах выступила кровь. Будто под невидимыми парусами, лодка покачнулась и поплыла по волнам. Брызги в лицо - вот что привело меня в чувства, и, увидев медленно тонущий сверток, я открыла рот, чтобы закричать, но гагара опередила меня.

***

Во время очередной прострации - нахожу в некотором роде забавным, что в какой-то момент начинаю говорить именно «очередная», - я не вижу ничего, кроме темноты, усыпанной алмазной россыпью звезд. В подкорке - шум иного моря. Но неожиданный порыв ветра, принесший с собой ее голос, рассеивает мрак. Чувствую запах ее кожи. В первые секунды передо мной гипертрофированный мир. Скособочившиеся от тяжести гигантских плодов яблони. Папоротники высотой с дом. Меня сжимают чьи-то руки, и тепло огромных ладоней согревает окоченевшую кожу.
Через секунду звучит ее голос: "Очнулась..."
"Очнулась"? Кто "очнулся"?
На ватных ногах я еле добираюсь до спальни и падаю на кровать, ощущая, будто проваливаюсь в бездну.

***

Передо мной - все те же хрустальные цилиндры, упирающиеся в чернильное небо. Невозможно определить их высоту и уж тем паче глубину, на которую они погружены в пучины безымянного моря. В призрачном сиянии двух лун цилиндры превращаются в бледные пальцы мертвеца.

Помню, перед тем, как до меня донесся душераздирающий вопль, хрусталь незамысловатых построек заполнился серым туманом и в море резко наступил штиль. Мгновенное затишье - и вопль. Черный вопль из черных глубин. Из протоплазмы поднялись когтистые щупальца, отливающие сталью в пульсирующем свете. Взбираясь по цилиндрам, они упорно достигали неба, пока не показались хелицеры и восемь членистых лапок, ощупывающих мир. Безумное виденье! Спрут, передвигающийся на паучьих лапках. Я хотела закричать, кинуться бежать - хоть куда-нибудь, и проснулась от того, что упала с кровати.

***

Проснувшись посреди ночи, я не могла с полной уверенностью сказать, кричала ли во сне, однако горло больно саднило. Через прикрытое драпировками окно в спальню проникал пульсирующий свет от двух лун. Ветер холодил кожу, так что пот медленно ис... Две луны, я вижу две луны за окном - и пульсирующий свет!
Я закрыла глаза руками. Нет никакого света из иных миров хватит что происходит почему свет пульсирует о нет эта тварь поднимется из вод моря протоплазмы и огромные зубы сомкнуться вокруг меня! Посмотрев сквозь пальцы, я увидела лишь улыбающийся серп луны. И Млечный путь. Млечный путь прямо над нашим коттеджем. Великий и Ужасный он распростерся над нашими головами, и где-то там, среди мириад мерцающих звезд, я разглядела - или мне показалось, что разглядела, - отражение озера Кашвак.

***

Проспав до полудня, я проснулась не в лучшем расположении духа, потому что голова раскалывалась от боли. В уборной были таблетки, да, на верхней полке. Дверь заперта! Бэн заперла меня в нашей спальне!

Мой крик: «Эй, Бэн, я проснулась, открой дверь!» - замер в коридорах, так и не дождавшись ответа.

***

Почему Бэн не отзывается? Где она? Что происходит? Я выкрикиваю ее имя битый час.

***

Надо что-то делать!

***

Рядом с окном находится яблоня. Лишь бы суметь дотянуться до ее верхних ветвей...

***

Ее руки покрыты мозолями, под ногтями забилась грязь, - где-то я уже это видела. Обнаженное тело лоснится под солнцем, и между грудей скапливается пот. Она больше не может копать, ее колени дрожат и ноги подгибаются, но что-то, по своей природе очень близкое с помешательством, не позволяет Бэн остановиться, и она без стонов изгибает свой хрупкий стан. Тонкие черты лица приобрели тупую жесткость. В глазах угас прежний огонек, отныне передо мной не поэт, а нечто лишь отдаленно напоминающее человека. Человек - снаружи, но не внутри, подумала я.
Пытаюсь что-то сказать, но не могу, и приходится разговорить себя парой-тройкой пощечин.
- Бэн, пожалуйста, приди в себя! - кричу я в ее осунувшееся лицо. - Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!
Что-то проскальзывает в ее идеально вымеренных движениях, возможно, какая-то неловкость или секундное замешательство. Она слышит меня!
- Бэн! Бэн! Бэн! Бэн! Бэн! - разносится вокруг, пока в легких не заканчивается воздух, и на последних силах я выдыхаю: - Я люблю тебя!
Бэн посмотрела на меня сквозь траву. Лопата выпала из ее рук. Присмотревшись, я поняла, что это та самая лопата.
Порыв ветра принес с собой запах озера. Запах ила, водорослей и собачьей шерсти.

***

Она очень плоха. Жар. Бред.

***

Она ломает собственные пальцы!

***

Там, в яме, я увидела край металлического цилиндра. И тот свет. Свет из иных миров.

***

Больше не могу писать!

***

На кончике языка - металлический привкус крови. Они снова говорят со мной. Требуют, чтобы я что-то сделала. Никак не пойму что. Что-то с цилиндром в земле? Да? Что я должна сделать? Что? Нет! Я не буду этого делать! Ни за что! Замолчите!

***

Сердце замирает от одной мысли, что где-то далеко, в бездонных пропастях обитает существо, выныривающее из темноты после многовекового анабиоза. Я не знаю и даже не могу предположить, есть ли у него имя. И знали ли про него давно исчезнувшие с лица земли племена индейцев, имеющие доступ к древним знаниям, таящимся в расположении звезд в определенные даты давно утерянного календаря? Возможно, вожди молчали, но не ради ли того, чтобы не дать толчок для возникновения всеобщего безумия?

***

Безумие! Спрут, передвигающийся на паучьих лапах.

ii

Записи Акселя Робертсона

Плимут моего отца увяз в болотной топи около полуночи, когда вечерняя заря догорала на горизонте, а образы обветшалых фасадов и заросших дерном полисадников успели выцвести в нашей памяти. Полузаброшенная деревушка Вудсток осталась позади. В получасе езды от этого чертового болота!
- Черт, - процедил Дэвид и, толкнув дверь, выбрался из кабины. Среди шелеста листьев зазвучали чавкающие шаги. Я листал альбом, подсвечивая его экраном мобильника, когда машина начала крениться назад. Карандаши посыпались из открытого бардачка мне на колени, плимут застонал.
- Акс, вылезай оттуда!
Придя в себя от удивления, я отстегнул ремень безопасности и задергал дверную ручку. Дверь не открывалась. Такое случается повсеместно - старая машина подводит в наиболее критичные моменты. Чего стоит пример, когда выполированный до блеска жук глохнет поперек рельсов и по какой-то неведомой причине водитель оказывается запертым в кабине. Где-то звучит гудок приближающегося поезда - именно сейчас. Ограда опускается. И смерть постукивает по лобовому стеклу: «Попробуй-ка выбраться!». Из раздумий меня вырывают пальцы, вцепившиеся в левое плечо.
- Акс, вылезай!
Один сильный рывок - и я спасен, лежу с ног до головы в тине, пытаюсь встать, но болотина засасывает мама не горюй.
Дэвид шепчет:
- Да ты самоубийца, Акс, - выпучив свои голубые глаза куда-то в темноту. - Тебя чуть не уволокло!
Проследив за направлением его взгляда, вижу, что от плимута остался только передний бампер и пара передних колес. Фары все горят, и их свет ощупывает небо. Вдруг раздается приглушенный хлопок, это лопается одно из боковых окон.
Мои попытки встать все так же не оправдываются успехом, и Дэвид протягивает руку помощи. Неужели! Снова его шепот:
- Далеко до той деревни?
Сначала мысли не хотят формироваться в слова. Гордиев узел внутри головы дает о себе знать. Однако... Я забыл альбом! Забыл его в тонущей машине!
- По-моему, не больше часа ходьбы, - предположил он. Я согласился, никак не больше часа.

***

Дорога виляла из стороны в сторону, от этого в мыслях зарождалось смутное подозрение. Точно ли это та самая дорога, по которой мы покинули мрачный Вудсток? Где-то ухнула сова, будто говоря: «Заблудились!-Заблудились!». Готов поклясться, что машина до роковой остановки ехала прямо, причем по дороге, пролегающей через самый однообразный ландшафт пустынных холмов. Помнится, лишь однажды где-то вдали мы увидели покосившуюся мельницу. И теперь я готов заложить голову, что перед нами совсем другая дорога. Деревья подступали к самой обочине, протягивая узловатые ветви. Откуда они здесь? Куда подевались пустынные холмы и одинокая мельница?
Я высказал свои мысли Дэвиду, но он не обратил на них большого внимания.
- Темнота, - сказал он, - в темноте нельзя было все разглядеть.

***

Казалось, что лес аплодирует мне, раскачивая миллионами рук. Рукоплещет моей хладнокровности. Поэтому, когда Дэвид убедился в необычности происходящего и предположил, что это чья-то глупая шутка, я не выдержал и рассмеялся, внемля восторгам своих наблюдателей.
- Ты серьезно думаешь, что это чей-то розыгрыш, Дэвид? - сказал я, расхохотавшись еще пуще. - Господи, Дэвид, ты нас раскусил, эй, ребята, он нас раскусил! - крикнул я деревьям. - Он нас раскусил! - крикнул я безразличному небу. - Вылезайте!
- Молись, чтобы они тебе не ответили, Акс, та дурь может и не так вставить!
- Ребята, ну вылезайте же, мы ждем!..
- Акс, смотри, вон там!
Он указал куда-то в темноту, но я так и не смог ничего разглядеть.
- Да присмотрись же, вон там, похоже на свет из окна!
Действительно, сквозь кроны деревьев мерцал клочок света.

***

Взобравшись на холм, мы увидели небольшое озеро, раскинувшееся в промежутке между двумя возвышенностями, и одинокий коттедж у его берегов. В одном из окон горел свет.

iii

Записи в блокноте

Кэрри хочет их остановить я не позволю они должны забрать меня и джонтировать мою протоплазму на Ак'рлофх где Великий Фйат сможет сделать рланг и ниспослать его обратно на Землю чтобы люди Черного дня смогли воззвать к Древним из космоса Кэрри не сможет меня остановить я должна откопать цилиндр чтобы улететь и чтобы моя протоплазма объединилась с Ак'рлофх'ом где Великий Фйат сможет сделать рланг и ниспослать его обратно на Землю чтобы те самые люди Черного дня воззвали к Кэрри ты не сможешь меня остановить она хочет прочитать мой дневник но я не позволю ей этого сделать она должна выбрать путь либо присоединиться к нам либо умереть какой-то стук в дверь и мужской голос нет два мужских голоса Кэрри просит чтобы я не волновалась но я буду волноваться я слышу как их мокрые башмаки шлепают по полу и то как они мыслят они видят лестницу и спрашивают почему на ней кровь Кэрри отвечает что это всего лишь жалкий соус к корму ее собаки стекающий с ощеренной пасти хищника притаившегося в темноте среди шорохов чьих-то ног в моей комнате я поднимаю взгляд и вижу его, Посланника!

iv

Дневник Кэрри Шелли Уайт

Незнакомцы спрашивают меня о крови, запекшейся на нижних ступенях лестницы.
- Это всего лишь соус для корма Леннона! - отвечаю я, пришпилив неловкую улыбку к лицу, но замечаю недоверие в их глазах и чисто машинально добавляю: - Леннон, это мой сенбернар, - и указываю на гигантскую миску у самого входа. Никто из мужчин не обращает внимания на мух, кружащих над давно протухшим мясом.

Леннон. Знакомое имя. Вроде какой-то известный музыкант. Хмурая морда и вечно теплый язык. И легкость, с которой черенок лопаты вонзается в череп.

- Вы плачете? - спрашивает брюнет в кожаной куртке. - Может, вам...
- Нет, нет, все отлично. Соринка в глаз попала, ну вы понимаете.
Его спутник, робкий паренек с тонкими чертами лица, подает ему что-то и кивком указывает на меня.
- Не хотите? - спрашивает первый, протягивая сигарету.

***

Сигарета была докурена почти до фильтра, когда сверху раздался топот и звук бьющегося стекла. К тому моменту я успела узнать, что брюнета в кожаной куртке зовут Дэвид Рот и что он работает учителем литературы в Портленде, штат Мен. Другой мужчина практически не участвовал в диалоге, поэтому его друг представил его сам. Это Аксель Робертсон, художник графических романов, а это его стандартный способ знакомства - через друзей-посредников. Дэвид рассказал много всего, однако утаил первопричину, по которой они с приятелем оказались в этой глуши. Это не могло не вызвать у меня подозрений, но возня и последующий за ней звук бьющегося стекла наверху не позволили задать более красноречивых вопросов. Мы кинулись туда.

***

Под окном блестели осколки разбитой вазы. Когда-то расписанная нашими с Бэн руками она превратилась в мозаику из стеклянных лезвий. Поблизости валялась вырванная с корнем задвижка. Через распахнутое окно в спальню врывался холодный ветер. Аксель обратил наше внимание на надпись, выцарапанную на прикроватном столике. Мои губы невольно зашептали:
- ФТАХН УРЕРХГН УЛЬРИФГ, - и я не сразу поняла, что читаю написанное.

Следующие пару минут были как в тумане.

***

Было решено немедленно отправиться на поиски. Прихватив пару фонариков, Дэвид с Акселем отправились обследовать холм и опушку леса. Я взяла на себя весь передний двор и затянутый туманом берег озера. Света луны вполне хватало, чтобы, спустившись с придорожной насыпи, разглядеть свежую дорожку следов, ведущую к старой пристани. Я стремительно пересекла двор и ступила на пляжный песок. В наступившей тишине он на удивление громко зашуршал под ногами, но вскоре прибрежные камни оборвали любые звуки.
Пристань покачнулась на полупрогнивших сваях. На досках отпечатки ног, обрывающиеся у самой ноги.
- Бэн! - закричала я в ночное небо. - Бэн, где ты?!
Поначалу, оставшись без ответа, я хотела спрыгнуть с пристани в холодную воду, чтобы со стороны проследить за направлением следов и идти по нему, когда вдалеке вынырнула чья-то голова. Мокрые волосы облепили лицо незнакомки, будто водоросли.
Далеко не сразу я узнала ее.
- Бэн, плыви сюда! Бэн! Я тут!
Боюсь предположить, что произошло с ней за последние пару часов. Ее тело, о Господи, в лунном свете оно превращается в гротескное ню.

***

Побледневшие соски. Тонкие пальцы, стиснувшие мои руки. Холодный поцелуй. Теплый валик языка, проникающий между моих губ. Страсть и озеро тронутое рябью среди ее промокших волос с запахом ила на коже ее паха этот запах смесь похоти и скрипа досок за моей спиной.

***

Я обернулась. На крае пристани пристроилась гагара.

v

Показания Дэвида Рота, выдержка

Меня зовут Дэвид Эдвин Рот, я живу... Вы все это уже знаете? Хорошо, понял... Минутку, не понял. Что вы хотите от меня услышать? Что произошло на озере Кашвак? Я так и думал. Так, давайте сначала! Второй дубль!

(...)

Мы с Акселем приехали в деревушку Вудсток по одному важному делу. Как мне кажется, не имеет смысла объяснять по какому именно, вы и так все знаете. Представляю, как водитель трактора помучился, вытягивая наш старенький плимут из болота. Плимут, начиненный наркотой, будто рождественская петарда порохом! Мы и не думали, что машина так увязнет, поэтому закинули большую часть мешков в багажник, где они остались целехоньки - как раз для вас. Ладно, ладно, дайте мне еще пару минут собраться с мыслями, и я перейду к делу. Можно сигарету?

(...)

Вообщем, наша машина увязла в болоте. Увязла - не то слово. Утонула как сам, мать его, Титаник! Носом кверху. И мы отправились гулять по заброшенной дороге. Пока гуляли, выкурили пару-тройку отсыревших косяков. Приятный эффект не заставил себя долго ждать, и, увидев свет сквозь кроны деревьев, я поначалу не поверил собственным глазам.

(...)

Когда сверху послышался грохот, Кэрри не раздумывая кинулась к лестнице. Это было крайне неожиданно, мы не знали, что делать в такой ситуации. Из растерянности нас вывело то, что на полпути она упала, запутавшись в собственных ногах. Мы вышли в прихожую и хотели помочь ей подняться, но она уже взбиралась по лестнице и отпирала одну из дверей. Аксель нахмурился, даже под метадоном он понимал, что происходит нечто из ряда вон выходящее! Кроме того, поднимаясь, я заметил размазанные пятна «Соуса для собак» на стенах, а потом и на дверной ручке.
Вслед за Кэрри мы зашли в комнату, в ней творился полнейший хаос. Перевернутая на бок кровать, зеркало с паутиной трещин, покосившийся автопортрет, разбитая ваза. Все не перечислить! Можете дать прикурить, кто-нибудь?

(...)

В итоге сошлись на том, что мы с Аксом прочесываем холм и опушку леса, а Кэрри - берег озера. Хозяйка оказалась предельно странной личностью. Она постоянно что-то шептала под нос.

(...)

Да, мы искали ее парня. Она нам сказала так: «Мой парень страдает невротическими припадками, - удивляюсь, как я еще тогда не нашел подозрительным тот факт, что во внутреннем убранстве дома никак не ощущалась мужская рука. - Он бывший наркоман». Как я мог поверить в такой бред?!

(...)

Но самое странное таилось на переднем дворе, где кто-то вырыл глубокую яму в несколько футов глубиной! Я так и не удосужился заглянуть в нее, однако Аксель говорил о каком-то свете. Даже предлагал мне самому выйти во двор и посмотреть, но я не раздумывая отказывался, даже не помню почему.
Аксель? Он обезумел! Когда мы, миновав холм, спустились в мрачную лощину, он... он... он заговорил нечеловеческим голосом! «Будь с нами!». «Посмотри на свет!». «Позволь Ему проникнуть в тебя!». «Не закрывай глаза!». И в какой-то момент холмы и вода в озере Кашвак вспыхнули ослепительным светом! Ноги сами понесли меня прочь, через лес. Я слепо бежал вперед и не мог остановиться. Несколько раз падал, но всегда на мягкую подушку мха.

(...)

Пробежав никак не меньше десяти миль, я наткнулся на ручей, по которому вышел к Вудстоку. Уже светало. Деревня спала вечным сном, и дымоходы не пыхтели сигаретным дымом.

(...)

Город заполняли призраки прошлого. Расположившиеся вдоль тротуаров машины ждали запоздавших хозяев. Только что брошенные на передних дворах велосипеды ржавели и обрастали тимьяном.

Я пошел по пустынным улицам, озираясь по сторонам и зовя на помощь, но на мои крики откликалось лишь эхо. По всей видимости, поставщик успел уехать, от чего город полностью опустел. Когда-то кипящий жизнью, Вудсток взирал на меня запыленными окнами убогих домов.

(...)

Мне кажется, я тоже схожу с ума!!

vi

Дневник Кэрри Шелли Уайт

На моих губах замер ее холодный поцелуй. Слышу голос:
- Кэрри, ты должна пойти с нами, ради всего святого, будь с нами!
Пытаюсь успокоить ее.
- Бэн, посмотри на меня, не говори чепухи, пошли домой!
- Пожалуйста, будь с нами, - шепчет она. - Будь со мной!
Гагара на другом береге закричала и взвилась в ночное небо черным пятном.
- Кто-то закричал! Кто-то закричал! Ктотозакричал!
- Это всего лишь гагара! Гагара!
Дыхание сперло, когда я спрыгнула с пристани в холодную воду.
- Это всего лишь гагара...
- Это не гагара! Я слышала! Кто-то кричал с холмов! Оттуда! - добавила она, указав мне за спину. - Кто-то кричал!

***

Укутав Бэн двумя одеялами и включив чайник, я присела рядом, разглядывая ее бледное лицо. Она попросила - «если мне не сложно» - принести «День триффидов» Джона Уиндема или чего-нибудь «берроузного». Если б ее пальцы не дрожали, как после работы с гидромолотом, она б сейчас и романс какой-нибудь на гитаре сыграла, подумала я.
Книжный шкаф навис надо мной, словно великан, добрый и мудрый великан с разноцветными карманами, в которых таятся истории. Так говорила мать - когда-то. От одного взгляда на огонь в камине мне вдруг стало тепло. Сырые дрова пощелкивали, будто клавиши печатной машинки. Обернувшись, я увидела старый Ройял на полке с фотографиями. В каретку заправлен лист бумаги, исписанный с двух сторон. Я прочитала заглавие:
- «Bacchanalia», рассказ, Уильям Бахман.
Ощущение, будто рухнула внутренняя заслонка. Стена внутреннего Эрикса. Тот самый рассказ, канал сквозь десятилетия. Рассказ о смерти. О гневе. И темноте. Откуда он, уничтоженный много лет назад, появился здесь, в моем доме?

Я помню, как, проснувшись однажды ранним утром от телефонного звонка, заставила себя встать и заковылять через спальню. Взяла трубку.
- Да?
- Кэрри, - прошипел телефон. - Боже, Кэрри...
Отовсюду доносилась дробь дождя. Дробь дождя. Дождя. Дождя. Ласкового дождя. Дождя. Как же хочется спать.
- Кэрри... - послышался раскат грома. - Мне очень жаль...

Я вновь прочитала заглавие:
- «Bacchanalia», рассказ, - но с одной поправкой, - Кэрри Шелли Уайт.

***

- Вудсток позади. С обочины ко мне тянутся сотни тысяч бледных рук, оставляя грязные разводы на черноте плимута. Приоткрываю окно и выплевываю наружу то, что осталось от жвачки. Туман проникает в кабину вместе с запахом грязи. Гадкие пальцы пачкают лобовое стекло. Жму по клаксону. Их бледные руки, будто сотни миллионов ворсинок в тонкой кишке. Плимут минует сигмовидную кишку и выходит наружу проглоттидой бычьего цепня. Toniarhinchus saginatus. Я снова здесь. Дальний свет выхватил из темноты полуразложившееся лицо мертвеца на фоне черного неба без звезд - облезлый фасад, в глазах навеки запыленные стекла, вместо двери - разинутый рот без зубов, и в нем только темнота. Сильный ветер не дает открыть дверь, или это их руки? Трава под ногами, покрыта коркой льда. Я делаю первый шаг, и она хрустит, будто осколки стекла, слезы запыленных окон. Второй шаг, и хруст...

2

... повторяется, когда свет фонарика падает на кухонную дверь. Все коридоры ведут в замершее сердце, гостиную: полки покрыты инеем, старые переплеты превратились в труху, и аорта, ведущая в кабинет, завалена мебелью и другим старьем, тромбоцитами свернувшейся кровью запыленное окно изнутри лунный свет струиться на старый пол скрипит под ногами будто чей-то крик пыли и слез над головой капилляры будто потолочные балки. Жизнь замерла, кровь в коридорах свернулась, запекшись на стенах. Шаг. Крик. Шаг. Крик. Где-то шорох, страх, быстрый шаг обратно в гостиную, шаг, крик, шаг, крик. Прогнившие доски кричат в предсмертной агонии. Шаг, крик, шаг - и тишина. Нога наткнулась на тело мертвеца. Пинок - и подушка улетела в темноту коридора. Среди звуков метели - мог голос. Я что-то говорю, но не понимаю что. Мои губы дрожат от холода, в бороде кристаллики льда, дыхание - туман. Дом ответил мне стоном качающихся ставень. Он ответил мне ветром, врывающимся в разбитие окна мансарды, и шорохами многоножек в глубине тебя не должно здесь быть жалкий человек и стены стонали, будто дом накренялся с тобой произойдет плохое уходи отсюда и пол трясся, метель не жалела ничего. Внутри зародился крик и растекся по телу, будто доза морфия. Шаг, крик, шаг, кричи сколько сможешь, шаг, крик. Лестница в шейный отдел, семь позвонков на второй этаж. Все так же темно, и света фонарика не хватает, хочется бежать. Но крик крик крик позади идет по пятам, побежишь - он побежит за тобой...

3

... до самого утра. До утра осталась пара часов. Пол мансарды покрыт слоем осенней листвы, грязной и мокрой, чавкающей под ногами. Посмотрел наверх, ветки нейронов охватили потолок, задушили его в своих объятиях. Аутопсия подходит к концу. Где-то в стене должна быть...

(глазница)

(пустая глазница)

... дыра.

Надпись пеплом по полу.

GET OUT!

Не без дрожи ощупываю холодные стены, избегая четырех углов, залитых несмываемыми чернилами темноты. Шорох под потолком - и фонарик, заморгав, гаснет. Темнота. Стена превратилась в неровности и линии под кончиками пальцев, в холмики и равнины, в канавы и тропинки, в землю и траву, в дорогу и дом, в велосипед и неловкого мальчика на нем, в росу и утренний свет, в ветер и доносимый им крик. Пальцы сами отдернулись, словно от раскаленного металла, в темноте было не разглядеть, остался ли на них ожог.
Рука снова прижалась к поверхности мозга, покрытой лишайником, и на секунду показалось, будто она пульсирует. Просто ветер! Да, да, просто ветер! Не надо отвлекаться. Что это? Я нащупал его, вот он, тайник! Как он здесь оказался, он же был гораздо ниже, и черт, откуда здесь стекло, осколки стекла в раме, будто это боль звук бьющегося стекла колючий кулак метели в лицо ааааай! зрачок луны надо мной куда подевались стены я лечу я падаю капельки крови позади меня руки и ноги тонут в чернилах умри умри ты не должен быть здесь земля холодная, я чувствую, как снег под моим телом тает. Запоздалый толчок - и хруст. Это что-то внутри меня раскололось на части. Может, несколько ребер. Первая мысль: «Я умираю». Вторая: «Что мне делать?». Третья: «И больше не возвращайся!» - будто кто-то проник в мою голову. Я пытаюсь подняться и, опустив взгляд к ногам, понимаю, что в первое время очень сложно одновременно крутить педали и держать равновесие. Мама смотрит на меня и улыбается, прикрыв красивые губы ладонью. Она говорит: «Ричи, осторожнее, не забывай рулить, рули, еще, еще, не бойся!». Велосипед виляет из стороны в сторону, и Ричи приходиться сильнее крутить педали, набирая скорость. Он так горд тем, что едет на двухколесном Сильвере, отливающем холодными отблесками в свете дня! Мальчик, хохоча от восторга, на секунду переводит взгляд на ноги и видит окровавленные осколки костей, торчащие из кожи, пульсирующие столбы боли. С ветром доносится крик: «Ричард, осторожно!!» - но слишком поздно. Велосипед переваливается через бордюрный камень. Визг тормозов. Звук ломающихся костей. И слезы запыленных окон между пальцев.
Ветер доносит шепот: «О Господи! Простите... Он сам...» - и надрывный крик. Потом выстрел, снова крик и снова выстрел. И еще - умри гадкий ублюдок мы еще здесь ты не убил нас мы все время здесь мы все время здесь!!

Среди снега - окровавленное тело мальчика на асфальте ноги переломаны и плимут над ним лежащий велосипед раздавленная голова крутящееся колесо метель завывает и скрывает тело под белым покрывалом мертвеца.

Последняя мысль: «Я должен найти этот тайник... Я должен умереть ты должен умереть жалкий ублюдок... Его тело в тайнике его тело в тайнике отпусти меня тело Ричарда между стен мансарды!»

4

Рассвет тронул горизонт. Тело окоченело. Снег почти полностью скрыл прошлое. Бледные руки метели спрятались в черные манжеты ночи. Под тонким настом - угасший взгляд серых глаз - свинцовое небо. Конец! - добавила я не понятно зачем и кинула рассказ в огонь. Съеживаясь, бумага чернела. Слова и заключенное в них прошлое неумолимо превращались в пепел. Перед глазами плясали языки пламени, обжигая кожу лица. Казалось, будто еще немного, и со своей историей сгорю и я сама. До тла!

В то далекое утро телефон прошипел:
- Кэрри... Мне очень жаль... Анжела и Р-р-ричард, они м-м-м-м-мертвы!

Их чернильные тела горят, окрашивая пламя в синий цвет. Дом и холмы истлевают. Ветер и крик воспаряют огненными светлячками.

И я молчу в телефон, прислушиваясь к дождю.
- Кэрри, мне очень жаль, мы найдем того ублюдка, обещаю, мы найдем его и заставим ответить! Кэрри? Кэрри? Не молчи! - дождь барабанит по крыше, навевая какие-то мысли. Воспоминания. К горлу подкатывает смешок. Хочется расхохотаться - прямо здесь и прямо сейчас. Расхохотаться над горем отца. Расхохотаться над собственной беспомощностью. Расхохотаться над смертью родных. Расхохотаться до слез над всем этим несправедливым миром!
Когда отец бросает трубку, я не сразу понимаю, почему вместе со звонком обрываются и звуки дождя. Их словно отрезает ножом. Смотрю в окно, на небе ни облачка. Дождь. Ласковый дождь. Я слушала дождь, барабанящий по черепице далеко за океаном. На холмах Вудстока.

Дождь кончился.

***

С черно-белой фотографии Лавкрафт наблюдал за тем, как я накреняла книжный шкаф и серые переплеты шлепались об пол. Он не мог услышать грохот. В его серых глазах - шкаф упал на груду книг. Он не мог услышать моего крика. В его серых глазах - мой кулак врезался в стекло.
Я вижу наш серый мир, рассыпающийся на осколки. Словно его глазами
- Кэрри, что за шум?! - доносится из гостиной.
По руке течет кровь. Осколки стекла впиваются в голые ступни.
- Кажется, наша песенка спета! - вот все, что я говорю в ответ.

vii

Записи Акселя Робертсона

Дэвид этот жалкий червяк отказался примкнуть к нам мы показали ему свет из иного мира но он воспротивился смотреть на него на пару секунд мы смогли завладеть его телом но этого оказалось недостаточно его протоплазма вернулась на место сейчас меня нисколько не волнует его судьба он получил что хотел хорошей ему дорожки лопаты я нашел у входа и начал копать копать копать я вижу этот свет и вижу что-то за ним вижу упавший велосипед и крутящееся колесо капельки крови слышу крик выстрел и чей-то голос надо спрятать тела свой голос это мой голос я вспоминаю тот день тот крик тот выстрел и тот тайник помню как голос заставил меня спрятать тела в мансарде я думал что сошел с ума возможно так и было о боже я должен найти тело мальчика и сжечь его я должен обязан исправить свою ошибку Дэвид не знал об этом он не знал про болото но я знал о да я знал что все произойдет именно так и мы найдем ту тропинку которая выведет меня к той дороге
Мальчик выехал на дорогу и холмы засияли свет из иного мира ослепил меня я не мог шевельнуться пока не почувствовал как машина подпрыгнула на чем-то хрустящем один раз потом второй открыв дверь я увидел бегущую к машине женщину она закричала она кричала так громко что у меня заложило уши о боже, Ричи!! убийца!! убийца!! ПОМОГИТЕ!!! убей ее! убей эту паршивую суку пока никто не услышал! моя рука потянулась к бардачку выстрел крик выстрел и женщина упала замертво рядом с телом мальчика ее тонкие пальцы стиснули руку сына спрячь тела спрячь тела спрячь тела спрячьтеласпрячьтеласпрячьтеласпря
К вечеру я закончил и вышел под вечернее небо
Холмы сияли и их свет заполнял меня изнутри
Я заменил протоплазму этого бедняги теперь он там в долине хрустальных цилиндров
Скоро восстанет Великий Фйат
Вновь

Fiat lux

***

Свет проникал в самые потаенные уголки сознания. Я копал, не отдавая себе отчета в том, что думаю в слух. В мыслях крутился старый рассказ, написанный мною в одну из бессонных ночей.

- Его кисть коснулась белизны холста, когда Сашина блузка распахнулась и повисла на узких плечах, обнажив сочные груди. Ее тело лоснилось в отсветах вечерней зари, в глазах метался огонек от одинокой свечи. В воздухе ощущался запах фенола и пота. На полотно лег первый ловкий мазок, потом второй, третий и четвертый.
За панорамным окном сгущались летние сумерки, стрекотали кузнечики и откуда-то доносилось уханье совы.
Ночь вступала в свои права. Еще немного.
Он представлял ее нежно-розовые соски, представлял, как они прижимаются к его горячим щекам, представлял, как... кисть подхватила мазок кроваво-красной краски. Саша не успела вскрикнуть, все произошло быстро. Чья-то сильная рука, обтянутая черным кожзамом, стиснула ее рот. Секунда - и в последних лучах сверкнуло изогнутое лезвие. Вспышка боли. И потом темнота.
Прежде нежно-розовое лицо обескровилось, глаза закатились, и остались одни белки. Тело обмякло, будто кукла без кукловода.
А художник работал, всматривался в угасшие глаза, в окаменевшие линии тела, в капли крови на полу, будто, причмокивая, пробовал их на вкус. Как сладкое вино. Он сделал знак, и тень позади убитой Саши изогнулась и приспустила с нее штаны так, что штанины повисли на подогнутых коленях. Никто не проронил ни слова.
Луна выхватила из темноты лицо убитой Саши, и в этом бледном свете она была похожа на статую, на ню из мрамора, застывшую в неисполненном па.

Кроваво-красная краска росла и росла, будто кроваво-красное дерево, изрыгающееся из ее груди, и распускалась кроваво-красным цветком розы у Сашиных ног. Повсюду слышалось это «рррр», будто кто-то рычал. Это в окно скребутся узловатые ветки деревьев. Но поблизости нет ни одного дерева.

Снова этот знак, и снова в темноте сверкнуло изогнутое лезвие. Плоть расступилась, и наружу выглянули петли кишечника, обернутые серой брюшиной. Все произошло быстро. Лишь один взмах, как на колени девушки выспались ее органы. Художник обмакнул кисть и приступил к вертикальному разрезу посреди мраморного живота. Тень растворилась в тени. Тень исчезла навсегда, растворившись в самой себе. А может, никого и не было.
Органы приятно лоснились на свету, будто устрицы. Будто гора устриц. И в комнате запахло тухлыми яйцами и чем-то едким. Желудочным соком. Перед позированием он накормил Сашу... устрицами.

Внизу скрипнула половица. И послышался голос. Голос в темноте. Голос Черного Человека.
- Festina!
Но художник не мог ответить. Он еще не закончил картину, а вокруг уже собирались мухи и облепляли тело мраморной Саши.
- Хватит! - крикнул он. - Хватит! Уходите! Уходите! Уходите! - не в силах сделать что-либо другое.
- Уходите! - что же, - уходите! - мне, - уходите! - теперь, - уходите! - делать. - УХОДИТЕ, ГАДКИЕ ТВАРИ!! - это конец!

Мысли извивались в голове, будто черви в земле.

2

Утром он обнаружил полотно на чердаке. Обернутое в упаковочную бумагу, оно возвышалось над создателем, словно угрожая расправой. Художник не мог вспомнить событий прошлой ночи. В его памяти остался лишь свет.
Он бережно перенес картину в гостиную и нетерпеливо разорвал оболочку.
Через секунду комната огласилась душераздирающим криком.

Миллионы миллиардов мазков соединялись в женское тело, густо облепленное черными мухами.

Где-то на окраине сознания прозвучал Сашин голос:
- Ты правда сможешь меня нарисовать? Правда-правда?
И неизвестный - мрачный и двусмысленный - голос.
- Конечно, Саша! Конечно, конечно.
Его голос! - Мой голос? - Твой голос! - Нет, Их Голос!

- Мой голос, - мой голос в ночи (мой голос!), мой голос стекает по лбу и попадает в глаза, мой голос бешено бьется об прутья ребер: - Выпусти меня!! Выпусти!!

Лопата утыкается в преграду. Свод металлического цилиндра. Копать дальше не имеет смысла. Все готово. Чтобы выбраться из ямы, приходится карабкаться по земляной стене, хватаясь за обрывки корней. Наверху меня ждет свет холмов и силуэт Черного Человека. Он протягивает мне руку, и я вижу его длинные ногти.
В голове раздается голос:
- Ты справился Фьейх. Ты заслужил право покинуть эту оболочку.
Миазмы разложения ударяют в нос. Хочется бежать - лишь бы подальше от этого запаха.
- Давай же, бери меня за руку! Фьейх, это тело - балласт, освободись от него! Я отправлю тебя домой.
План полуразложившегося трупа, Черного Человека, я раскусил без каких бы то ни было трудностей. Ему нужна свежая оболочка! В памяти тут же проясняются воспоминания о «Твари на пороге» Говарда Лавкрафта. Он не получит это тело!
- Иди к черту! - говорю я человеческим языком, но труп лишь ухмыляется прогнившими зубами.
- Зря ты так, Фьейх, близится конец и этого мира! Я бы мог тебе помочь.
- Помоги сначала себе! Мне не нужна твоя по...

***

- ... мощь! - выплюнул я вместе с кровью. В голове зазвенело от удара. Руки онемели. Бледное, особенно в свете луны, лицо свесилось над ямой.
- И пусть будет этот грот твоей могилой, Фьейх. Ты никогда не сможешь выбраться отсюда.
Земля посыпалась сначала небольшими горстками, будто Черный Человек собирал ее голыми руками, но вскоре послышался металлический лязг, и к краю пропасти подкатила тележка, заполненная доверху землей. Таким картинам, настолько реальным, настолько и гротескным, место в галереях Франсиско Гойя. «Мертвец, хоронящий живого человека».

***

Я догнал его на заднем дворе. Поначалу он пытался отбиваться, размахивал лопатой, но только поначалу, потом дело пошло немного проще. Чтобы оторвать голову у полуразложившегося мертвеца, не надо иметь атлетический склад тела, достаточно быть хотя бы на толику как я - безумным.

viii

Dragon's, молодежный журнал

«Ребенок», Уильям Бахман, короткий рассказ

День догорал, и люди: мужчины и женщины - в одинаковых костюмах, будто черно-белые копии друг друга, возвращались домой, среди шума и света от неоновых вывесок. Где-то поблизости закричали сирены, через секунду стены зданий ощупали красно-синие вспышки. Все притворились, что не заметили этого. Все притворились, что не услышали

Помогите моему ребенку!

крика.

В кабине скорой помощи

Помогите, помогите, помогите!!

извивалась молодая женщина. Волосы прилипли к лицу - бледной гримасе боли. Сквозь кожу округлого живота что-то разглядывало мир - флуоресцирующими глазами, упорно вырываясь наружу. Кто-то закричал

О Господи Иисусе!..

и послышался шлепок, будто на пол упал мешок с мукой. Было достаточно темно, чтобы я увидел в отражении лобового окна

О Господи Иисусе!!

молодую женщину - мать, - безжизненно обмякшую на носилках, людей, прижавшихся к стенам кабины, и

- О черт! - чей это шепот? - Что происходит? - мой шепот!

скорчившегося эмбриона, покрытого слизью, - прямо на полу. Молодой человек - отец - согнулся пополам и опустошил желудок. Машина подпрыгнула на искусственной неровности, и я чуть не потерял управление.

В отражении лобового стекла - эмбрион засучил пухлыми ножками. Что они с ним делают! Боже, почему ребенок валяется на грязном полу? Что, мать вашу, происходит? И тут я невольно осознал, что чего-то не хватает. Почему малыш не издает ни звука? Тут достаточно холодно, чтоб он смог сделать первый вдох и расправить свои маленькие легкие. Кто-нибудь, помогите ему, он не может вдохнуть! И когда я обернулся, чтоб сказать это

- О черт...

то увидел. Хлюпающие жабры на шее малыша и маленькие пальчики с перепонками, тщетно хватающие воздух.

Все, что было дальше, помниться отрывками. Помню, как вырулил на лонг-стрит. Помню, как проехал на красный и чуть не врезался в черный форд. Помню, как розовое лицо посмотрело на меня через зеркало заднего вида. Готов поклясться, что оно посмотрело на меня - злобно. И на секунду мне показалось, что это не лицо, а морда чудовища прямиком с картины Гойя. Помню, как санитар взял ребенка на руки и упал замертво. Помню, как я выскочил из машины и, обежав ее, запрыгнул в кабину. Помню, ребенок, извивающийся на полу, словно червяк, и вокруг него тела. Четыре тела. Мать - мертвая, на носилках. Санитар - мертвый, на полу. Отец - мертвый, лицом в собственной рвоте. Врач - мертвый, привалившийся к перегородке. Помню, как чешуя на теле малыша отразила свет от неонового заката перед тем, как его забрали. И все кончилось.
Посмотрев на свои руки, я увидел кровь - кровь в изгибах пальцев, кровь под ногтями, кровь, запекшуюся на ладонях. Кровь была везде. Она тянулась за фургоном двумя кровавыми дорожками...

ix

Дневник Кэрри Шелли Уайт

Я спросила у нее, откуда взялся тот рассказ. Какой рассказ? Тот, что был напечатан на моей машинке, черт подери! Тот, что я только что сожгла к чертям!
- Но ты же сама его напечатала. Не помнишь? В первый день, когда мы приехали. Даже позволила мне его прочитать! - добавила она.
- Не помню, - но тут мысль: - Или помню...
Она сказала, что про то и говорит. Что значит «про то и говорит»? Неужели я опять подумала вслух?

***

Дэвид с Аксом все еще не вернулись. Стоит ли отправиться и на их поиски? За окном начался дождь. Капли забарабанили по стеклу, и в небе молча вспыхнула молния. До бури еще далеко.

***

Кто-то только что вошел в дом с задней терассы. Идет сюда. Слышу шаги. Точнее прыжки. Аксель!

***

Прежде тонкие черты лица обезобразились, висок рассечен, и сквозь рану виден голый череп. С вымокшей одежды сочится вода, так что можно проследить путь, по которому Аксель добрался до гостиной. Он не произнес ни слова, вместо этого откинув меня в сторону и пройдя в прихожую. Ступеньки заскрипели под его весом, после чего здоровая нога запрыгала по верхнему коридору, волоча за собой вывернутую ступню. Но вскоре буря заглушила эти звуки, дом, будто в припадке, застонал, и я в ужасе схватилась за нож. Провела пальцем по наточенному лезвию. В голове зазвучал голос инструктора по самозащите. «Нож не очень полезен в таких ситуациях, лучше возьмите связку ключей и сожмите ее в кулаке, вот это самое подходящее оружие в сложившейся ситуации! - уверенно произнесли усатые губы. - И всегда помните про мощь своего колена!». Времени на поиски "самого подходящего оружия" не было, с ножом в руке я прошла в прихожую и медленно, шаг за шагом, поднялась на второй этаж. Увидела петляющие следы Акселя на ковре. Вскоре они свернули по коридору, исчезнув в дверях, выходящих к лестнице на мансарду. Сверху донесся скрип. Там забито окно и нет лампочек, вспомнила я перед тем, как вступить в темноту. Мысль: шаг, крик, шаг, крик - и липкий ужас. Шаг, крик, шаг, крик. Запах пыли и грязи. Вот, что происходит с некогда любимыми уголками, когда в доме случается несчастье, от прежней меланхолии остается лишь терпкий запах запустения. Сердце бьется где-то в глотке и вот-вот готово выскочить, но ноги неумолимо взбираются по скрипящим ступенькам, и скоро глаза начнут различать очертания предметов. Шаг, крик, шаг, крик. Просвет сонной артерии - впереди, взбираюсь по сосуду, чтобы попасть в мозг. Еще немного. Облупленные стены под пальцами расступаются, и в кромешном мраке мансарды я становлюсь полностью слепа. Остается ориентироваться по шорохам, но Аксель словно затаился и ждет. От такой мысли становится сложно дышать, потому что страх сдавливает тебе грудь. Будто мгновенная фотовспышка, загогулина молнии на секунду прогоняет ночь, и ее свет проникает сквозь узкие щели потолка. Я вижу Акселя, прижимающего к себе большой серый сверток, когда свет гаснет и звучит запоздалый раскат грома. Пол пульсирует кровью. В глазах не успевают исчезнуть отсветы первой молнии, как вспыхивает вторая. И за долю секунды я успеваю увидеть Акселя, опустившего сверток, и вывалившуюся из серой ткани детскую ручку. «Bacchanalia», рассказ, - говорю я в тишину, - Кэрри Шелли Уайт». И тут раздаются звуки. Кто-то отдирает полупрогнившие доски от окна. Кто-то рассыпает осколки стекла. Кто-то выбрасывает вниз мешок с мукой.

***

Я пишу все это и чувствую, как горят уши. Ричи нисколько не изменился. Все те же волосы, будто пух одуванчика, только дунь и загадай желание. Все та же смешинка в чертах лица. Далеко не сразу я вспомнила о далеком дне, когда надела черное и сочувственно обняла отца. Целуя брата во впалые щеки и пытаясь его разбудить, я прокручивала в памяти тот телефонный звонок, но не понимала его смысла. Просыпайся, Ричи, бездельник, что ты делал на мансарде, там опасно! И свет двух лун ослепил меня. Я увидела затуманенные глаза мертвеца.

Брэдбери был не прав, подумала я, Озеро никогда не отдает их. Никогда! И никакого вам песочного замка!

***

Пора заканчивать.

x

Dragon's, молодежный журнал

«Ребенок», Уильям Бахман, короткий рассказ

Миссис Дойл

Прошу, я больше не могу это терпеть, я ухожу и не вернусь, пока вы наконец-таки не позволите этому мелкому ублюдку утопиться, я не вернусь, это выше моих сил, как вы не понимаете, это не ребенок! Это Дьявол! Он приходит ко мне по ночам, и нет, это не сны. Не сны! Вы слышите меня, черт подери! Каждую ночь я просыпаюсь от того, что он скребется в мое окно. Каждый раз, открывая глаза посреди ночи, я вижу в темноте два безумных огонька и растянутую до ушей улыбку - за двумя миллиметрами стекла. И он смеется, смеется, рисуя невидимые символы в воздухе, но я никогда не слышу его смеха, только шум ветра и шорохи мышей между стен, будто он говорит с помощью этих звуков! Я пытаюсь долго не смотреть на него, ложусь на кровать, прячусь под одеяло, и тогда этот мелкий ублюдок снова скребется в окно, скребется, скребется, скребется, скребется, скребется, скребется, пока комната не оглашается пронзительным криком. Моим криком. Только тогда он уходит...

Вчера мой сын, Питти, забыл закрыть окно на ночь... и... и...

***

Записи на стенах одиночной камеры блока C

Он убил моего мальчика!

Я не убивала! Меня подставили! Я знаю, кто меня подставил! Я знаю!

Я не хочу жить! Убейте меня!

Здесь очень плохая еда, холодная овсянка и засохший хлеб - на завтрак, обед и ужин.

Прошло уже lll lll lll lll lll l дней.

lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll l

Сегодня тридцать шестой день заключения. Он все еще приходит ко мне по ночам. Наблюдает за мной, просунув скорчившееся лицо между прутьев, и его дыхание отпечатывается на стекле.

lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll l

Я слышу, как он говорит со мной. Не тем местом, с помощью которого люди говорят слова и с помощью которого целуются, забыла, как оно называется, вроде бы слово из пяти букв, или четырех. Он прошептал мне - свистом метели за окном. Прошептал - шепотом чьих-то шаркающих ног по зеленому линолеуму. И я услышала. Действительно услышала. Оно хочет зачать от меня ребенка. Это существо - вовсе не дитя...

lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll
lll lll lll lll lll lll lll lll

***

Вновь, спустя десять с лишним лет, я веду фургон скорой помощи и вижу в зеркале заднего вида этот взгляд - полный неутолимого безумия!

Безумие, какое знакомое слово. Пришлось произнести его вслух, хорошенько распробовать на вкус, чтобы понять, что оно значит. Безумие, слово из семи букв и четырёх слогов - всего-то. И звучит нормально, даже неплохо, точно так же, как Человек или Общество.

Бедная девушка, она пытается вдохнуть, ловит ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Побледневший овал губ и выпученные глаза с сеткой красных капилляров - вот лицо счастливой матери. Давай же дыши, ты сможешь! Нет? Ну как хочешь.

Я подготовился. Так должно было случиться. Безумие - это цикл. Цикл через века! Безумие - это непрекращающаяся последовательность. Непрекращающаяся. Я произнес это слово вслух. Непрекращающаяся. Звучит совсем как Жизнь или Смерть.

Все, что было дальше, помню отрывками. Словно десять лет назад. Помню, как дал по тормозам, так резко, что носилки врезались в перегородку, а мертвые тела сбились в кучу. Помню, как выпрыгнул из кабины и почувствовал холодный ветерок, перебирающий волосы. Помню, как посмотрел на ребенка, прямо в его глаза и увидел... в его глазах... горящий город, и людей, выпрыгивающий из разбитых окон - в кипящий асфальт!

Помню огонь, объявший кабину фургона, и дьявольские вопли, будто кричали сотни и тысячи демонов из самой Преисподней, хотя позже все утверждали, что никто не кричал. Но это было, говорю я вам, было! Иначе по какой причине я лишился слуха в ту самую ночь?

xi

Когда холмы засияли в ночном мраке и вода в озере Кашвак вспенилась, послышался чей-то голос, последовательность вкусовых ощущений, металлический привкус крови - прямо на кончике языка. Его интенсивность - чей-то пронзительный шепот. С каждой секундой - все ближе и ближе. Сквозь светящуюся землю холмов мы увидели цилиндры, их было так много, что не хватало глаз. Словно кто-то давным-давно устроил здесь кладбище погибших кораблей. Могут ли они летать? Появилось ощущение, будто я вновь вижу древний сон, но Бэн крепко сжимала мою руку. Это не сон. На противоположном берегу волна выбросила на песок раздувшееся тело Леннона. Мы стояли на террасе и наблюдали за тем, как наш мир превращается в пепел. В пульсирующем сиянии холмов с неба тянулся черный смог. Пролитые чернила. Закрывающие свет звезд. Все так. Настал конец. Металлические цилиндры восстали из земли, будто живые мертвецы. Земля под ногами затряслась. Мы опоздали. Мы

То, что внутри нас, под маской человека!

не успели убежать. Скрыться от кошки. Прощай мир... Прощай Бэн!

***

Мир распался на плоскости. Я вижу Ее, одновременно мою и одновременно - мёртвую.