Ты слышишь.
Ты слышишь?
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Вокруг лишь дикое отчаяние, гарь, копоть, пепел, прах, и стойкое осознание конца. Лань Ванцзи видит, как адепты собственного ордена безвольно валятся на колени, как искажаются ужасом их лица, видит ошмётки плоти, залитую кровью родную землю, видит приближающуюся смерть. Струны гуциня лопнули ещё с закатом, истерзанные в мясо пальцы мелко подрагивают над бесполезным инструментом, а обожженная местами кожа покрылась волдырями. Но разве это важно?
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Пройтись пальцами по разорванным струнам, в глухой мольбе, в отчаянной злости, забывая о скорой смерти, всем сердцем желать лишь увидеть его. В последний раз, неважно, только бы прикоснуться, только бы убедиться, что жив, в безопасности.
Мёртвые струны звучат так же чисто, звонко, переливаясь нотками тоски и бесконечной печали, пропитанные болью и кровью, умоляя лишь об одном — вернись.
Будь рядом. Близко. Так, чтобы можно было почувствовать тепло твоего невредимого тела. Давай же, улыбнись, как умеешь только ты, выведи из себя, сломай во мне всё живое. Что угодно, Вэй Ин, сейчас же.
Прошу.
Вокруг бушует неконтролируемое пламя, животный вой поверженных, крики, вопли, мольбы о его, Лань Ванцзи, помощи. Они ему верят. Они верят в его силу, верят, что защитит.
И раз за разом бездыханно падают на пропитанную кровью землю.
Это всё похоже на сон. На затянувшийся кошмар, бредни сумасшедшего, на иллюзию, которая развеется с восходом солнца.
Но это жизнь.
Вэй Усянь появляется внезапно, окутанный мраком и холодом, и сердце заходится в бешеном ритме. Целый, относительно невредимый, родной до дрожи, живой-живой-живой. И вновь появляется надежда, вновь готов снова и снова рвать в клочья пальцы, отвоевывать победу, жить.
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Он оборачивается, а в глазах отражается тьма. Он оборачивается совершенно не тем человеком.
Самая настоящая, жестокая, глухая к мольбам жизнь.
Вэй Ин не слышит.
***
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Старейшина Илин мёртв, земля вновь оживает, а кланы восстанавливаются после затяжной войны.
Старейшина Илин получил по заслугам, расплатился за собственные деяния, познал справедливость.
Старейшина Илин мёртв, исчез из мира, почил в земле.
Вэй Усянь мёртв, но Лань Ванцзи продолжает дышать.
Сквозь боль, сквозь адскую боль втягивает в лёгкие воздух, а на губах безмолвно одно и то же имя на выдохе.
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Гуцинь играет плавно, сливаясь с шумом реки, подстраиваясь под чувства мастера, плача под чуткими пальцами. Гуцинь играет призыв, расспрос — всё, что знает и умеет хозяин.
Гуцинь не смолкает ни на минуту.
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Пронзая сердце, обливаясь кровью, надрываясь и рыдая, кристальная мелодия теряется в шуме речного потока.
Вэй Ин по-прежнему не слышит.
***
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Незнакомое лицо, незнакомое тело, незнакомые волосы, но самый родной человек.
В глазах плещется прежний задор, переливается во взгляде нежность вперемешку с неудержимой радостью встречи, а на губах улыбка. Прежняя улыбка. Самая родная, самая нужная, искренняя, выметающая из головы
ненужные мысли.
Вэй Ин вырывается, отпихивается, воет шутливо, но Лань Чжань знает — на этот раз он останется.
Им всё ещё нужно наверстать упущенное, нагнать всё то, что испарилось в бесконечных годах разлуки, выучить друг друга заново, узнать столько нового, но Лань Ван Цзи молчит, а Вэй Ин, как ни странно, не смеет прерывать тишину. Чёрные волосы развеваются весенним ветром, выбивая пряди из привычно взлохмаченного хвоста. Обрамляют любимое лицо, подчеркивая глубину до дрожи родных глаз. Живых.
Вэй Ин улыбается. Улыбается, смеётся, дышит, живёт-живёт-живёт.
Лань Ванцзи не умеет улыбаться, беспристрастно смотрит на него, но Вэй Ин знает — он так же счастлив.
Мир вокруг не меняет красок, не расходится под ногами земля, не падает небо, нет. Всё остаётся по-прежнему, но Лань Ванцзи впервые чувствует себя живым.
Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин?
Мо Сюаньюй, Старейшина Илин, Вэй Усянь — какая, к черту, разница?
Вэй Ин слышит.
Его человек
Вэй Ин шумный, совершенно безответственный, неусидчивый, до невозможности громкий, шкодливый и раздражающий. Смеётся несдержанно и во всё горло, залихватски подмигивает смущённо прячущимся за рукавом ханьфу девушкам, трижды плюёт на правила ордена с высоты своего невозможного характера, и с детской непосредственностью суётся туда, куда не стоит.
Вэй Ин яркий. Солнечный, так сильно отличающийся, оставляет за собой шлейф никому непонятного очарования, влечёт за собой, притягивает взгляды. Смотрит задорно, с толикой вызова во взгляде, упрямо. Провоцирует на протяжении каждой секунды своего пребывания, силой выбивает эмоции.
Вэй Ин совершенно другой, неподходящий, не тот, кто нужен Лань Ванцзи, но он — его человек.
И Лань Чжань вновь и вновь закрывает глаза на абсурдные выходки.
***
Вэй Ин оступился. Свернул с праведной дороги, позволил злу поглотить всего себя, пошёл по пути тьмы, не страшась последствий.
Вэй Ин окутан тьмой, стылым мраком, беспросветной чернильной дымкой. У него глаза горят кровью, губы изогнуты в хищном оскале, а тонкие пальцы до опасного треска сжимают флейту. И мелодия стала другой. Порывистой, резкой, навевающей страх и ужас, и мороз бежит по спине.
Вэй Ин по локти погряз в чужой крови, взял на себя тысячи смертей, потерялся в собственных грехах, искупляя их же в предсмертных мольбах тех самых псов, что уничтожили его клан. И в привычно тёплых глазах — лёд. Бесконечное безумие, поглощающая зрачок жестокость, сила, и никому невидимая смутная тоска.
Вэй Ин не говорит ни слова, не отвечает на вопросы, не пытается оправдать свои действия и поступки, не ищет прощения, когда стоит лицом к лицу к разъяренным кланам. Не молит о пощаде, не просит, лишь смотрит на брата, одним лишь взглядом припечатывая — прости.
Вэй Ин собранный, жестокий, расчётливый и беспощадный, но Лань Ванцзи отчётливо чувствует его боль.
Вэй Ин стойко пахнет смертью, но он — его человек.
Лань Ванцзи выдыхает, и обнажает меч на собратьев.
***
Вэй Ина не существует. Бредни спятивших стариков, выдуманная впечатлительным народом легенда, табу, о котором никто не говорит вслух.
По крайней мере, так говорят те, кто когда-то его и убил.
Вэй Ин мёртв. Забыт, словно мимолётный сон, словно эфемерное видение. О нём не будут вспоминать, не будут жечь ритуальных денег, не похоронят с почётом и уважением, и не развеют сизый прах по ветру. О нём забудут ядовитые языки, и рукописи будут сожжены единым пламенем, но страх лишь слегка отступит на задворки помутнённого ужасом сознания.
Старейшина Илин сломлен. Повержен, растоптан, разорван на куски, побеждён.
Вэй Ин мёртв, захоронен в обломках собственного жилища, не вернётся в этот мир, но он — его человек.
Лань Ванцзи стирает пальцы о струны, а Гусу вновь окутывает раздирающая душу мелодия призыва.
***
Вэй Ин шумный, совершенно безответственный, неусидчивый, до невозможности громкий, шкодливый и раздражающий. Смеётся несдержанно и во всё горло, залихватски подмигивает смущённо прячущимся за рукавом ханьфу девушкам, трижды плюёт на правила ордена с высоты своего невозможного характера, и с детской непосредственностью суётся туда, куда не стоит.
Знакомые до боли глаза сияют жизнью, а родные губы расходятся в широкой улыбке.
И пусть уже не Вэй Ин. Пусть совершенно другое имя, тело, но он — его человек.
Лань Ванцзи сделал свой выбор.
Примечание к части
Для меня очень важны ваши отзывы. Серьезно. Очень.
И если у вас есть минуточка свободного времени, то я буду рада почитать ваше мнение :з
Морщинки.
Лань Чжань красивый. До дрожи, до нелепой слабости в коленях, до сумасшедше отстукивающего бешенный ритм сердца. Занудный, педантичный немного, упрямый, холодный, и всё равно — красивый. В каждом своём движении неспешный, спокойный, извечно облачённый в идеально разглаженный белоснежный ханьфу.
Лань Чжань невероятный, бесконечно грациозный, красивый-красивый-красивый.
У Лань Чжаня безупречные пальцы, и каждая подушечка на них покрыта незаживающими отвратительными шрамами.
Вэй Ину кажется, что он их не заслужил.
Вэй Ину кажется, что он никогда не устанет на него смотреть.
И даже сейчас, когда весеннее солнце едва поднимается над горизонтом, тускло освещая путь, когда отчаянно зевая, потирает кулаком заспанные глаза, в заранее проваленной попытке хоть немного взбодриться, когда спать хочется неимоверно и до смерти — Вэй Ин всё равно смотрит. По-детски обиженно спихивает с чужих колен гуцинь, укладываясь головой сам, и шкодливо щурит глаза. Лань Чжань недовольно хмурится, смотрит укоризненно, поджимает бесконечно красивые губы, но терпеливо молчит. Лишь зарывается прохладными пальцами в непослушные пряди, шероховатыми подушечками проходясь по коже.
Вэй Ину смешно. Вэй Ину уютно, сонно, спокойно, и совсем чуть-чуть — смешно.
— Поцелуешь? — хитро заглядывает в глаза.
— Мгм, — и склоняется ближе к родному лицу.
У Лань Чжаня правильные черты лица, завораживающий цвет глаз, безупречная кожа.
Вэй Ин слишком долго, слишком близко находится с ним, чтобы не заметить едва намечающиеся морщинки у уголков любимых губ.
У Лань Чжаня в глазах плещется золото. Чистое, ничем не испорченное, переливающееся мириадами отблесков в лучах прохладного солнца.
У Лань Чжаня в глазах дым и пепел, полыхающий неудержимым пламенем дом, отчаяние, застаревшая боль, ужас и море чужой крови.
Вэй Ин целует его сам. Неспешно, едва прикасаясь губами к тёплым губам, дразнясь, ластясь. Лань Чжань смотрит тепло, с затаившейся в зрачках любовью, по-родному.
Вэй Ину невольно мерещится давно забытый взгляд, наполненный тоской, невысказанной нежностью и прахом чужих надежд.
— Спой, — в груди что-то больно сжимается от нахлынувших воспоминаний, — Пожалуйста, спой?
Лань Чжань непонимающе хмурится, но ничего не спрашивает. Немного сдвигает вихрастую макушку, и перетягивает на колени гуцинь. Это можно слушать вечно. Натянутые струны под пальцами трепещут, поют давно забытую мелодию, что играла тогда, в пещере. Когда на волоске от смерти, лицом к лицу с ней, только вдвоём. Лань Чжань поёт, и его голос обволакивает разум. Его спокойный, уверенный, прекрасный голос.
Вэй Ин отчаянно жмурится, чтобы выветрить из головы срывающийся на мольбы, хриплый, сорванный от криков.
«Вернись со мной в Гусу, Вэй Ин»
Его голос. Отчаянный, умоляющий, просящий.
«Пожалуйста»
Мелодия резко обрывается, когда Вэй Ин чувствует на своей щеке чужую ладонь. Лань Чжань не спрашивает — знает, откуда в родных глазах эти слёзы.
— Забудь. Ты не виноват.
Вэй Ин судорожно выдыхает, прижимается порывисто, зарывается пальцами в шелковистые пряди.
— Виноват.
Невысказанное «прости» теряется в порыве ветра.
Лань Чжань так близко, лишь пара сантиметров разделяет их лица. Красивый, эфемерный, таких как он не существует. Лань Чжань улыбается. Краешками самых красивых губ, смеётся одними только глазами.
Лань Чжань идеальный и взор его светится будто бы старческой мудростью.
Лань Чжань совершенный и в уголках его глаз расходятся едва заметные паутинки морщинок.
Лань Чжань божественный и Вэй Ин улыбается светло, и совсем немного — грустно, когда замечает в ускользающих сквозь пальцы прядях первые седые волоски.
Недалёко взрывается возмущённым воплем Цзинь Лин и тепло смеётся Лань Сычжуй. Вэй Ин никому об этом не скажет, но что-то в них заставляет верить в то, что не всё в этом мире потеряно. Чужой смех резко обрывается, и Вэй Ин ни за что не собирается узнавать причину. Лань Чжань понимающе хмыкает, но тоже ничего не говорит.
Его прекрасный, совсем немного повзрослевший Лань Чжань. С морщинками, шрамами, редкими седыми прядями, и этой его старческой мудростью в глазах.
— Ты ведь найдёшь меня вновь, когда наше время здесь закончится?
Лань Чжань удивлённо вскидывает брови, но быстро берет себя в руки. Пролетают перед глазами прожитые вместе годы, ощущение непонятного счастья, бессонные ночи, общие рассветы. Пролетают перед глазами звонкий смех, искры в глазах, запах волос, звучание флейты.
Пролетают перед глазами, и останавливаются на том, что вот они, в Гусу, здесь и сейчас.
— Всегда.
Примечание к части
Не забывайте оставлять ваши отзывы :з
Так любят
Для Лань Чжаня любовь — это тёплые волосы мамы, едва заметно отдающие горьковатой полынью, её заботливые руки, так трепетно прижимающие к груди, тоскливые тёмные глаза, почти всегда затуманенные непролитыми слезами при встрече, и мягкий бархат её голоса. Это торопливые обещания, что они обязательно встретятся вновь, когда дядя уводит его из родных объятий, срывающиеся на хрип слова любви, это то, с каким вызовом она смотрит на Лань Цижэня, хрупкая и слабая, изможденная болезнью, одним лишь взглядом обещая все земные муки, если хоть волос упадёт с головы её детей, хоть слезинка скатится по бледным щекам.
Для Лань Чжаня любовь — это сломанная, растоптанная жизнью женщина, заточенная в крохотную хижину, сверкающая слабым безумием в глазах, неспособная подняться с кровати, но грудью отгораживающая от всех мирских проблем, забирающая себе все детские кошмары одним лишь прикосновением тёплой ладони ко лбу.
Лань Чжань совершено не понимает, почему его сильный, бесконечно сильный, самый лучший старший брат плачет, но утирает его слёзы своей ладонью. Сичэнь вздрагивает, когда замечает его, мгновенно закрываясь рукавом ханьфу, отворачиваясь лишь на миг, чтобы обернуться вновь улыбающимся.
Лань Сичэнь больше не водит его к маме, а терпкий, такой родной запах полыни растворяется в мирской суете.
Лань Чжань не смог запомнить маму, но запечатлел в памяти всепоглощающую любовь брата.
И его ладони на своих щеках, когда бессильные слёзы срывались с ресниц в немом вопросе о том, почему дверь в хижину больше никто не открывает. И то, как стремительно намокала ткань его ханьфу, когда Сичэнь сбивчиво пытался объяснить причину, поглаживая по голове, баюкая в своих руках. Отложил в памяти непоколебимую готовность на всё, начиная от небольшой шалости во имя наивной детской прихоти и заканчивая твёрдой решимостью идти по головам, только бы не допустить вновь этих отчаянных слез.
Его самоотверженный сломанный брат, потерявший слишком многое, слишком многое отдавший, так и не познавший в полной мере материнской любви, такой же ребёнок, как и он, Ванцзи. Его улыбающийся, мягко смеющийся старший брат, забирающий его боль себе, протаптывающий ему путь, единственный свет в этой беспросветной тьме. Его счастливый, яркий, самый лучший и совсем немного разбитый брат, разлюбивший себя, чтобы сильнее полюбить Ван Цзи.
Он улыбается, когда видит огонёк в глазах брата. Ванцзи срывается и нервничает, впервые нарушает законы Гусу, бесславно вывалившись с крыши за пределы глубин, начинает разводить кроликов, что окончательно добивает Сичэня, и просто начинает жить. Цзэ У Цзюнь, первый Нефрит Ордена Гусу Лань, готов поклониться, опуститься на колени, ползком следовать за Вэй Усянем, только бы тот остался, только бы дал Лань Чжаню шанс.
Лань Чжань растерян и напуган, не понимает, как жить с этим непонятным чувством в груди. Вэй Ин возвращается домой, и Лань Ванцзи не придумывает ничего лучше, чем всю ночь просидеть с братом, молчаливо наблюдая за луной и тоскуя непонятно о чём.
Лань Чжань не запоминает маму, но клянётся помнить брата, забываясь в безумии, когда горят Облачные глубины.
От Лань Сичэня нет вестей.
Лань Чжань не рискует называть это любовью, но не может описать по другому.
Его любовь терпко пахнет смертью, кровью врагов, слезами и потерями, прахом разбитых надежд. Его любовь погрязла в грехах, потонула в чужой крови, потерялась в мести, не надеясь найти выход.
Его любовь переливается алыми всполохами в глазах, поднимает мертвецов, безумно смеётся, сдерживая слёзы, красивая и далёкая, жизненно нужная.
Безответная.
Вэй Ин имеет терпкий привкус кривых росчерков кнута на спине, презрения и разочарования в чужих глазах, привкус первых неоправданных надежд. Лань Сичэнь плачет, промокая прохладной тряпкой залитую кровью спину, проклинает-проклинает-проклинает того, кто заставил его брата пройти через всё это, затыкает каждого, кто смеет называть Ванцзи предателем. Сичэнь полыхает безумием и болью, продолжая улыбаться.
Лань Сичэнь не знает, что нужно ещё отдать, чтобы подарить Лань Чжаню волю к жизни, не знает, чем ещё нужно пожертвовать, что ещё нужно оторвать от себя, чтобы положить у ног брата. Лань Сичэнь отрывает от себя по кусочкам, без сомнений и сожалений, ненужным даром складывает у чужих стоп, ломается на глазах, чтобы научить Ванцзи жить.
И, если честно, Лань Сичэнь не знает, как реагировать на внезапного гостя, приведённого Ванцзи, но смиренно подавляет гнев, когда видит счастье в золотых глазах.
Братик ещё не улыбается, но Лань Сичэнь уверен — скоро будет.
Лань Ванцзи смотрит на переродившегося Вэй Ина так, словно ничего, кроме него в этом мире не существует, целует его руки, держится за него, как утопающий. Лань Ванцзи повязывает свою ленту на чужих запястьях, каждый день влюбляясь всё сильней, переплетает пальцы, касается губами чужих губ.
Лань Чжань счастлив, а Сичэню хватает и этого. Он хотел бы быть рядом. Всю свою жизнь посвятить единственному, что у него осталось, наставлять, вести, учить.
Лань Ванцзи собственными руками передал эти обязанности Вэй Ину.
Лань Сичэнь счастлив, наблюдая за ними издалека.
Ведь так любят.
Он не боится остаться забытым до тех пор, пока Ванцзи счастлив.
Подобно смерти
AU по канону.
Любить Вэй Ина — значит наступить на горло собственной морали, развернуться спиной ко всему миру, положить свою жизнь никому ненужным даром у чужих ног, безмолвным преданным псом следуя за хозяином. Любовь к Вэй Ину терпко отдаёт горечью, бесконечными потерями и душераздирающей болью, готовностью прикрыть раны отступника собственными ладонями.
Любить Вэй Ина подобно смерти, и Лань Чжань понятия не имеет, как с этим жить.
Вэй Усянь растягивает губы в улыбке, едва заметно отдающей сплошным сумасшествием и безумием, смотрит надменно и совсем немного — жестоко, когда единым взмахом руки выносит приговор тысячам адептов. Безжалостно давит конечности собственными сапогами, стремительно пробираясь сквозь беснующуюся толпу, оставляя за собой бессчетную вереницу изуродованных до неузнаваемости трупов, а ярость в глазах отчаянно граничит с захлестывающим зрачок безумием.
Вэй Ин — сплошное противоречие, внушающий страх миллионам и совершенно сломанный, присвоивший себе чужие жизни, земли, семьи и потерявший то единственное, что называл лаконичным «всё», жаждущий справедливости и мести, но с головой потонувший в человеческой крови. Вэй Ин до кончиков жёстких волос пропитан воплями и предсмертными хрипами, дымом костров и проклятиями, абсолютной ненавистью.
И всё равно самый лучший.
Лань Чжань целует его пальцы, покрытые липкой кровью, сражается с противоречиями, что возникают в голове с невероятной скоростью, но моментально загоняет их в дальние уголки сознания, пытаясь угадать: останется ли сегодня на его губах кровь родного клана? Лань Ванцзи стар и мёртв душой, растоптан и сломан, совершенно потерян.
Хань Гуанцзюнь расчётливо и невероятно точно сметает чужие головы с плеч, сквозит арктическим холодом в глазах, безразлично провожает взглядом искаженные ужасом лица, плотнее поджимая губы, чтобы не почувствовать отвратительный привкус металла на языке, и рыдает, мечется, молит о прощении в душе. Молит о смерти.
Сегодняшнее поле битвы усыпано белоснежными одеждами, бесконечно родными, такими важными. Лань Ванцзи не умеет плакать, но на обратной стороне его век на всю жизнь отпечатался мерцающий взгляд брата, наполненный болью и пониманием, прощением за все грехи, безмолвное прощание, так и оставшееся кровью на острие его меча.
Лань Чжань разбит и сломлен, а всё, чего он хочет — умереть на месте, но Вэй Ин немного по-детски улыбается и смеётся, слизывая кровавые подтеки с чужих щёк, проворным движением языка запрещая даже думать о подобном. Лань Ванцзи задевает коленом чью-то холодную руку, отделенную от хозяина острым мечом, мельком замечает застывшие ужас и разочарование на лицах тех, с кем когда-то делил родные глубины, чувствует смрад и вонь разлагающихся тел, но всё, что он видит сейчас — одобрение в самых нужных глазах. Лань Чжань вовсе не ломается, нет, но бессильно утыкается макушкой в чужое плечо. Они посидят так совсем немного, пару незаметных мгновений, а затем Лань Чжань вновь преклонит колени.
Вэй Ин скользит пальцами по когда-то белым одеждам, оправляет их, безнадёжно разорванные, испачканные кровью, словно в насмешку поправляет на лбу сбившуюся ленту, чтобы слитым движением руки сдёрнуть её с чужого лба. Лань Чжань рассеяно провожает взглядом багряную полоску ткани, тут же потерявшуюся в волосах Вэй Ина, мысленно провожает остатки собственного мира, и думает, что его Вэй Ин бесконечно красивый, когда только поднявшееся солнце освещает родное лицо.
Самые родные губы проходятся по его ранам, скользят, ласкают, моментально забирая боль, заполняя собой до краёв. Вэй Ин шепчет, что Лань Чжань хорошо постарался, что бесконечно счастлив, что любит-любит-любит. Лань Чжань покорно молчит в ответ, но им обоим ясно, как сильно он хочет смерти прямо сейчас. Лань Чжань смотрит, а в глазах плещется дикая боль, — он ни в чём меня не винил, когда захлебывался собственной кровью, знаешь, Вэй Ин?
Вэй Усянь знает. Наблюдал с высоты низкого холма, поднимая только что убитых, чтобы обратить их против родных, любуясь тем, как искусно пронзает меч чужую плоть, как с каждой смертью ломается Лань Чжань, как всё дальше теряется во мраке, отказываясь искать свет. Вэй Ину забавно и немного смешно, совсем чуть-чуть тревожно за жизнь самого преданного пса, и поднесённая к губам флейта оживает, не давая погибнуть тому, кто всей своей душой жаждет смерти.
Вэй Ин убьёт его сам, наблюдая за каждой эмоцией на безбожно красивом лице, отрывая от чужой души по кусочку, кроша и перекраивая всё под свой собственный лад. Вэй Ин сломает его, не сейчас, конечно, но с каждой жизнью, унесённой его, Лань Чжаня, рукой.
А пока он просто следит за тем, чтобы ни один волос не упал с его головы.
Безумие
Лань Чжань с нескрываемым трепетным благоговением целует чересчур изящные для мужчины пальцы, проходится искусанными в кровь губами по мягкой светлой коже, опаляет дыханием чужое запястье, смотря влюблённо и преданно, с едва скрытым обожанием в расплывающихся зрачках. Вэй Ин не знает наверняка, но от чего-то уверен, что если приложить эту самую ладонь к чужой груди, то можно будет прочувствовать, как судорожно отбивает бешенный ритм сердце, словно из последних сил стремясь выскочить наружу, сюда, ближе к его, Вэй Ина, ногам.
— Совершенный.
Лань Чжань шепчет и шепчет одно единственное слово, покрывая ласковыми поцелуями каждый миллиметр кожи, боясь упустить хоть один, касаясь его так нежно, так трепетно, словно Вэй Ин — единственное, о чем он мог мечтать. Вэй Ину смешно и совсем немного страшно от осознания того, что так, по сути, и есть. Лань Чжань заглядывает в глаза, стойко отдающие цветом бушующего моря, тонет в бесконечной глубине, захлебывается, безнадежно утопает, но уже и не пытается спастись. Лань Чжань смотрит в глаза своей собственной смерти самоотверженно и влюблённо, до смешного благодарно и верно, добровольно кидаясь с обрыва в сизые омуты.
Лань Чжань сходит с ума. Одним моментом рассеиваются последние остатки трезвого разума, щедро разбавляемые хрипотцой в идеальном голосе. Лань Чжань провожает взглядом соскальзывающую с нежной щеки ресничку, оглаживает острые скулы, слишком правильные черты лица, до мерзости, до тошноты правильные, смазливые и совершенно не родные, но Лань Чжаню так бесконечно всё равно, что об этом нет сил задумываться. Тяжелые непослушные локоны рассыпаются по плечам, чернильными кляксами расплескавшись по небрежно накинутому на совершенное тело ханьфу, сводя с ума и убивая, пьяня не хуже самого лучшего вина. И если честно, то гораздо эффективнее.
Лань Хуань как-то сказал, схватив его непривычно крепко и резко одним морозным вечером, что это не доведёт до добра. Что эта любовь сломает его, безжалостно разобьёт на осколки и без того настрадавшееся сердце. Лань Ванцзи не сказал и слова в ответ, мягко высвободив руку, стойко игнорируя наполненный болью взгляд, но весь оставшийся вечер, лёжа на самых удобных в мире коленях, идеальных, созданных для него, только для Лань Чжаня, провёл в раздумьях о несуществующем будущем, млея от того, как тонкие пальцы — пальцы, которые в один прекрасный день его сломают, зарываются в блестящие волосы.
Лань Чжань тонет и задыхается, ему бесконечно мало, слишком дико больно, невыносимо, совершенно невозможно. Именно так, как нужно, чтобы не заставлять Вэй Ина скучать. И весь его мир, весь этот ненужный большой мир сужается до одного единственного человека, запретным именем остаётся на губах кровью, выступившей в те моменты, когда совсем невмоготу.
Лань Чжань влюблён. Лань Чжань любит открыто и честно, не кривя душой, отдаваясь до конца, не скрывая и капли того, что чувствует, если не считать за чувство всецело поглощающую израненную душу боль. Лань Чжань видит смерть в чужих зрачках — самую лучшую, самую желанную, самую нужную смерть, без сожалений готовясь всецело отдаться лишь ей.
Лань Чжань сумасшедший и неправильный, до дрожи полюбивший мужчину, полюбивший отступника и самого главного врага каждого, кто ещё сумел сохранить остатки разума. Метка на груди горит огнём, пылает, отрезвляя на секунду, чтобы тут же растерять все трезвые мысли.
«Я люблю тебя, Вэй Ин»
«Останься со мной, прошу»
«Я не смогу без тебя, ты понимаешь?»
«Соври мне, если нужно. Ты ведь знаешь, что я всегда беспрекословно тебе поверю»
Лань Чжань с нескрываемым трепетным благоговением целует чересчур изящные для мужчины пальцы, проходится искусанными в кровь губами по мягкой светлой коже, опаляет дыханием чужое запястье, смотря влюблённо и преданно, с едва скрытым обожанием в расплывающихся зрачках. Вэй Ин не знает наверняка, но от чего-то уверен, что если приложить эту самую ладонь к чужой груди, то можно будет прочувствовать, как судорожно отбивает бешенный ритм сердце, словно из последних сил стремясь выскочить наружу, сюда, ближе к его, Вэй Ина, ногам.
Вэй Ин снисходительно улыбается, едва приподнимая уголки чуть припухших губ, отмалчивается на признания, позволяя любить себя так, как никто никогда не полюбит.
Вэй Ин сломан и мёртв, совершенно не знает, как быть, потому что единственное, что спасает его от физической смерти — безграничная любовь Хань Гуанцзюня. Безумная любовь, когда бешеным псом встаёшь за хозяина.
Вэй Ин шепчет, что любит, а Лань Чжань прикрывает глаза, отчаянно делая вид, что верит.
Лань Чжань смотрит влюблённо и разбито, как на самое драгоценное, что только могло бы у него быть.
Вэй Ин уверен, что если его и не убьёт толпа разъяренных адептов, всё ещё помнящая Старейшину Илин, то смерть достанет его здесь, кроясь в янтарных омутах слишком любящих глаз.
Безумец на поводке у чудовища.
Они определённо стоят друг друга.
Примечание к части
Ладно, хорошо, обещаю, что это последний подобный драббл (или нет).
Утро
Так трепетно, боже.
Лань Чжань выдыхает на три, отчаянно пытаясь контролировать дыхание, до смешного усердно давит улыбку, прикусывая щёки изнутри и всё равно совершенно не справляется. У Вэй Ина забавно топорщатся волосы на макушке и настырно лезут прямо в рот, невольно заставляя сравнивать с только что подравшимся воробьем. Вэй Ин смотрит из-под опущенных ресниц сонно и рассеянно, растекается на крепкой чужой груди ленивой лужицей, трётся щекой о кожу и мурлычет что-то себе под нос, отчаянно напоминая огромного и наглого кота. Солнце, пробивающееся сквозь окно, так и порывается засветить прямо в глаза, испортив всю прелесть момента. Если верить ощущениям и чересчур визгливому голосу Лань Цзинъи, то на дворе уже вовсю кипит жизнь, а всеобщий подъем они пропустили ещё часа три назад. От старика им точно влетит.
Вставать не хочется совершенно. Лань Чжань тёплый и уютный, приятно пахнет сандаловым деревом и травой, в которой они извалялись ещё вчера, отчаянно прячась от разъяренного Лань Цижэня после того, как Вэй Ин в очередной раз попытался протащить любимое вино в Гусу. В результате Вэй Ин потерял сапог в дебрях кустарника и расцарапал несчастную моську. Лань Чжань отделался испачканным ханьфу и лёгким шоком, явно пробивающимся сквозь хладнокровное выражение лица. Ближе к вечеру нашлась и потерянная лобная лента, прочно застрявшая среди ветвей. Лань Чжань выглядел потерянным и несчастным, виновато поглядывая то на Вэй Ина, то на несчастный куст, с остервенением выдёргивая пресловутую ленту.
Вэй Ину тепло и лениво, совершенно замечательно, и хочется остаться так навсегда, в тёплой кровати, когда длинные пальцы зарываются в волосы, чудом распутывая непослушные пряди. Вэй Ин неспешно тянется к шее, лениво выцеловывая нежную кожу, тихо смеётся в плечо, а объяснить причину смеха — не может.
Ему просто слишком светло на душе, чтобы сдерживать эмоции.
Лань Чжань борется с собой ещё недолго, но окончательно сдаётся, когда Вэй Ин, заскучавший ждать этого момента, растягивает его губы в улыбке сам. Кладёт ледяные руки на чужие щёки и тянет их в стороны, создавая немного пугающее, но от этого не менее бесценное подобие улыбки. Это всё до безумия смешно и нелепо, но Вэй Ин доволен, а Лань Чжаню всегда этого хватало.
Вэй Ина хочется бесконечно любить, лелеять и баловать, а ещё запереть в доме, чтобы никто не смел на него смотреть. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи восхищённо разевают рот и хлопают восторженно глазами, когда Вэй Ин в очередной раз показывает нелепый для Старейшины фокус. Лань Чжаню до дрожи хочется отгородить его от чужих взглядов, оставшись жить среди кроликов, потому что кролики — единственные, кто Вэй Усяня откровенно недолюбливают, разбегаясь в тот же момент, когда слишком активный человек появляется в поле их зрения.
Вэй Ин целыми днями скучает, слоняясь по слишком строгому ордену унылой тучкой, развлекая себя как может: распугивает несчастных кроликов и доводит своего осла до бешенства, заплетает Ванцзи косички, чтобы посмотреть на то, с какой скоростью изменится цвет лица Лань Цижэня с привычно бледного до разъяренно красного. Вэй Ин предлагает выпить, а Лань Чжань просто не умеет ему отказывать, и на следующий день на стенах послушания красуются самые различные надписи, аккуратно выведенные рукой Лань Чжаня. Вэй Ин смеётся до боли в животе, заваливаясь набок и утирая ладошкой выступившие от смеха слёзы, а через пару минут недовольно оттирает их выданной стариком тряпкой.
Вэй Ин мягкий и податливый, совершенно точно не собирается выпускать Лань Чжаня из кокона рук и ног, канюча и завывая, что не спал полночи.
Пожалуй, они полежат ещё немного.
Примечание к части
Оставляйте свои отзывы :)
С любовью
Лань Чжань соврёт, если скажет, что так и не распробовал в этой жизни отвратительный привкус соли на губах и сизый прах потерь на кончиках пальцев. Соврёт, если скажет, что не познал жгучей боли, клеймом отпечатавшейся на груди, что не пытался удержать ускользающую сквозь пальцы алую ленту в своей ладони, что не знает, каково это — умирать изнутри.
Просто так уж вышло, что весь его мир, весь его хрупкий, до дрожи эфемерный мир, находится на кончиках чужих пальцев. На кончиках пальцев сходятся все пути, все понятия о морали и принципах, все молитвы, наполненные бесконечной мольбой на коленях, и грехи, которые совершенно не хочется замаливать. Его мир — это немного сухие губы и тёплые руки, непослушные волосы, самая красивая улыбка и мимолетная грусть в глазах, когда воспоминания нахлынывают с новой силой. У его мира смех беззаботного мальца и взгляд старика, пережившего слишком многое, пережившего слишком многих, но по-прежнему твёрдо стоящего на ногах.
Вэй Ин целует его пальцы.
Так просто и мимолетно, едва касается губами кожи, а затем снова укладывается головой на груди, беззаботно продолжая рассказывать что-то о предстоящих праздниках, словно и не он только что заставил чужое сердце пропустить удар. У Вэй Ина холодные от утренней росы пальцы, промокшие от неё же одежды и влажные, вьющиеся кончики волос, так красиво обрамляющие лицо одновременно и совершенно чужого, и самого родного человека.
Лань Чжань уже задумывался об этом. Привычно рассматривая точеный профиль, когда Вэй Ину всё же удалось выловить менее расторопного кролика, а лицо светилось от немного детского счастья и гордости, он всё же осёкся, почувствовав на себе чужой взгляд. Обернулся торопливо, нашёл глазами наблюдателя и мягко улыбнулся. Нежно и ласково, едва приподняв уголки губ, до трепета красиво. И вновь уткнулся взглядом в распуганную стайку. Вэй Ин мог бы вернуться кем угодно, в теле совершенно любого человека, но Лань Чжань продолжал бы его любить. Искренне и всей душой, преданно, непримиримо, как всегда любил. Любовью, терпко отдающей гарью и тысячью смертей, потерей и смирением, мольбой, ожиданием и надеждой длиною в целую жизнь.
Вэй Ин всё ещё держит его руку. Поглаживает пальцем запястье, рассеянно встречая взглядом восходящее солнце и изредка жалуясь на то, что совершенно не выспался. Лань Чжань моментально устремляет взор на расцветающие на шее синяки, воспоминания о прошлой ночи смутно всплывают в голове, и ему немного стыдно и тепло на душе, потому что Вэй Ин и не пытается их скрыть.
Жизнь Лань Чжаня — череда подернутых сизой дымкой событий, со временем выветривающихся из памяти, словно их никогда и не было. Слабая улыбка матери, болезненная и тоскливая, её срывающийся на шёпот голос и просьба улыбнуться чуть шире, чем позволяют того бесконечные правила, мягкие прикосновения к волосам и горький запах лекарственных трав и безнадёжности. Такая же улыбка брата, подавленная и разбитая, обесцененная тем количеством раз, когда всплывала на губах просто так, потому что так надо, искренняя только для него, Ванцзи, пропитанная сдерживаемой болью и безумным отчаянием, терпкой нежностью в уголках губ. И его, Вэй Ина, улыбка, словно застывшая на этих губах. Его единственный свет. И ему немного больно, ведь цвет глаз матери забывается всё сильнее, а Лань Хуаня он видел в последний раз два дня назад, хотя и живут они в одном ордене. Лань Ванцзи думает, что его обязательно стоит навестить.
Лань Чжань соврёт, если скажет, что так и не распробовал в этой жизни отвратительный привкус соли на губах и сизый прах потерь на кончиках пальцев. Соврёт, если скажет, что не познал жгучей боли, клеймом отпечатавшейся на груди, что не пытался удержать ускользающую сквозь пальцы алую ленту в своей ладони, что не знает, каково это — умирать изнутри. И спустя столько лет, спустя столько пропитанных счастьем лет, он до сих пор не может поверить, что Вэй Ин рядом.
Его сердце помнит разрывающую на кусочки боль и плеть кнута, не способную её заглушить. Помнит стёртые в кровь пальцы, когда бесполезно играть на порванных струнах, но мелодия продолжает сражать наповал. Помнит надежду, пережившую все остальные чувства.
Лань Чжань отрёкся от чуждого ему мира ещё в тот момент, когда обнажил свой меч за того, кто находился за его спиной.
Ведь дело в том, что весь его мир, весь его хрупкий мир, упирается макушкой в его плечо, посмеиваясь над чем-то в своём рассказе и смотря тепло и ласково, нежно.
С любовью.
Примечание к части
Оставляйте свои отзывы :)
«Моя первая любовь играет на флейте мою первую песню о любви»
Его первая любовь играет на флейте его первую песню о любви.
Так нежно, трепетно, прикрыв глаза, словно не замечая всей той суеты, что происходит вокруг него. Оглушающий лязг цепей разъярённого Призрачного Генерала, встревоженные переговоры совсем ещё юных адептов, свирепые указы Цзян Чэна и грохот внезапно ожившего каменного божества. Вэй Усянь совершенно другой, изменившийся до неузнаваемости, но одновременно всё тот же бесконечно родной Вэй Ин, наигрывающий отдающуюся бешеным стуком в груди мелодию, однажды сыгранную им самим, Лань Чжанем, в стылой пещере, когда под рукой чуть меньше, чем ничего, лишь стук капель о холодный камень, треск разведённого костра и сорванный голос. Бледное лицо, дрожащее в лихорадке тело и тихое, но такое настойчивое:
— Спой для меня.
В памяти всплывает он сам, его собственные чувства, растерянность и смятение, но безоговорочное подчинение. Хриплый голос эхом разносится по пещере, исходит из самой души, пропитанный любовью и лаской, светлой тоской, верностью длиною в жизнь.
Лань Чжань вспоминает совершенно другое, ощущение слипшихся от крови жестких волос на коже, прохладную ладонь в своей, изможденное тело в его руках, так яростно, словно в бреду повторяя одно и то же слово.
«Убирайся»
Лань Чжань вспоминает эту боль, боль невозможности помочь, невозможности спасти, забрать с собой, отодвинуть от всего мира за себя, быть с ним, дышать одним с ним воздухом, жить им. Лань Чжань вспоминает резкую боль кнута и печать на груди, отчаянные попытки найти хоть прах, хоть что-то, что могло бы напоминать о нём, умершем и погребённом под грудой камней. Лань Чжань вспоминает сизую тоску, надежду в глубине души и осознание того, что он не вернётся, вспоминает взлелеянную в груди мелодию, что повторилась лишь единожды.
И вот он здесь, перед ним, спустя тринадцать лет, такой красивый и светлый, играет на флейте его первую и единственную песню о любви, повествующую о слезах и смехе, о хрустальном сердце, что выдержало все невзгоды, о так и не остывшем вине, о честном признании в каждом слове и о воспоминаниях о тоске, согреваемые этой любовью.
Лань Чжань уверен — это он. Развеваемая ветром лента напоминает об унесённых временем годах, об алой крови, что так сильно выделялась на фоне бледной кожи, о чистых глазах и широкой душе, сломанной под натиском жестокого мира. Вэй Ин играет не для него, не для Лань Чжаня, для успокоения разъярённого мертвеца и это невольно ранит душу. Но разве это важно, когда он здесь, рядом, дышит и продолжает играть. Живёт.
Лань Чжань всматривается в совершенно незнакомое ему тело, чужое, хрупкое и не такое красивое, чувствуя, как дрожат ладони и рвётся к нему душа.
Лань Ванцзи обещает пронести эту любовь через беды и невзгоды, через смерть, которую пережили, через тоску и боль, через всю свою оставшуюся жизнь и ещё немного дольше, если получится.
Его первая любовь — ласковая и лёгкая, нежная, цветущая, играет на флейте его первую и единственную песню о любви. Его первая любовь — терпко отдающая горчинкой и привкусом слёз, болезненными воспоминаниями и оседающая металлом на языке. Его первая любовь, его мир, его свет, его жизнь, такая красивая, желанная, нужная.
Безответная.
Выбор
И до самого конца, до последнего его вздоха, последнего сизого взгляда, потонувшего в раздирающей душу тоске, последнего, пропитанного усталым бессилием: «Иди прочь! Иди прочь! Иди прочь!», смиренно и трепетно искать, видеть и находить в этом что-то святое. В беспорядочно разметавшихся по белым одеждам, спутанных, стойко отдающих гарью и копотью волосах, в том, как багряная кровь тёмными пятнами расплывалась по и без того мрачным одеждам, в звуке флейты, что, Лань Чжань уверен, убаюкивала беззвёздными ночами малыша А-Юаня и безжалостно поднимала мертвецов ещё пару часов назад. В том, как упорно, словно в бреду, срываясь на крик и снова переходя на шёпот, Вэй Усянь приказывает ему убираться, повторяя бездумно и настойчиво, словно мантру, словно молитву, игнорируя прохладные ладони на горящем лице.
И видеть в стоящем во главе всех их, во главе всех доблестных заклинателей, прославленных воителей, проживших наполненную безгрешной добродетельностью жизни, что с ненавистью выплевывали его имя, окрашивая кровью землю, только в нём, потерянном и разрушенном, презираемым всем миром, Лань Ванцзи видел спасение.
Продираться сквозь разъяренную толпу к нему, тянуть руку, в надежде, что протянут в ответ, просить, молить, всем сердцем желать уберечь. И так и не суметь.
В Вэй Ине теплится что-то бесконечно неправильное, разбитое, что-то, что не должно было привлечь его, Лань Чжаня, глаз. И в то же время по-прежнему божественное.
Лань Сичэнь как-то пытался ему сказать, что не закончится это всё добром, но промолчал, улыбнувшись, как обычно, спокойно и тепло, немного встревоженно. Неловкое предупреждение так и повисло невысказанным в воздухе.
В Вэй Ине не осталось ничего светлого. Проще сказать, что в Старейшине Илин просто-напросто не осталось ничего от прежнего Вэй Усяня. Безумная ярость в глазах, граничащая с сумасшествием, стиснутые зубы, ненависть, что так и не находила выхода наружу. В Вэй Ине плещется злость и дикая боль, отчаяние, едва заметная мольба о помощи. И Лань Чжань всё равно идёт за ним.
Сожаление о содеянном не приходит и после того, как выясняется о его смерти. Лишь сонная апатия, чувство абсолютной пустоты, жуткое ощущение неполноценности. И боль от дисциплинированного кнута вовсе не приносит мучений, только благодарность за то, что избавляет на мгновение от душевной боли.
И это все так глупо, так нелепо и недостойно Ханьгуан-цзюня, но он упорно отказывается оставлять эти чувства позади. Выжженное на груди клеймо не приносит облегчения, не приносит спасения истерзанной душе, но это уже не кажется таким важным. Лань Чжаню кажется, что то, что когда-то размеренно билось в груди, осталось там, заваленное грудой камней и давно мёртвое.
Лань Юань смотрит напуганно и всё ещё растерянно, отчаянно цепляется за край ханьфу, боясь отпустить, боясь потерять, боясь вновь остаться одному. В прозрачных глазах плещется абсолютное непонимание происходящего, столько вопросов, на которые Лань Чжань не смог бы дать ответов. Лань Юань смотрит так, словно тоже что-то потерял.
Лань Юань цепляет пальцами белоснежную ленту. Непозволительный жест, но Лань Чжань от чего-то позволяет. В глазах ребёнка переливается растерянность, ленту вертят в руках, словно пытаясь рассмотреть лучше и понять, что же в ней не так. Красная лента и ненавязчивая мелодия флейты непримиримо отпечатались в памяти.
Это совершенно не имеет смысла, но Лань Чжань продолжает упрямо играть «Призыв», позволяет кроликам грызть подол ханьфу и не брезгует брать их на руки, воспитывает Лань Сычжуя, как может, прижимает изредка руку к груди и хранит в тайне даже от брата кувшины вина под половицами.
В Вэй Ине не оставалось ничего святого, ничего светлого и праведного, но сизые глаза безвозвратно отпечатались на обратной стороне век.
И Лань Чжань никого не винит, не ищет себе оправдания, не пытается отказаться от этих чувств.
Он выбрал своего человека.
Память
Но он по-прежнему его помнит.
Земля не ушла из-под ног и всё вокруг не озарилось внезапно ослепительно ярким светом, когда Лань Чжань впервые встретился с ним лицом к лицу. Лишь такое непривычное чувство растерянности заставило отвлечься на миг и засмотреться чуть дольше на дымчато-серые смеющиеся глаза. Дождь всё также нещадно хлестал по крыше невысокого здания, нерадивый адепт всё также яростно прижимал к себе кувшины с вином, смотря насмешливо и совсем немного заинтересованно, а Лань Чжаню от чего-то так бесконечно сильно припомнилась мама. Она дразнилась в точности так же, улыбалась широко и неприкрыто, просто так, без причины, презрительно взирая на унылые правила клана с высоты своего недосягаемого пьедестала главной бунтовщицы.
Нет, такое нельзя забыть.
Уставшие от бесконечных войн заклинатели об этом не говорят, а если и случается такое, то твердят лишь одно и то же. Старейшина Илин потерялся во тьме, погубил Юньмэн Цзян и убил сестру, Старейшина Илин безумен и жесток. Лань Чжань этого, конечно, не слышит лично из уст говорящих, но Лань Сичэнь рассказывает обо всём едва слышно, когда приходит сменить кровавые повязки на спине и разбавить одиночество своим присутствием. Лань Сичэнь не винит его, не смотрит осуждающе или укоризненно, не обращается так, словно младший брат окончательно сошёл с ума, поддавшись дурному влиянию. Лань Сичэнь говорит и говорит, не дожидаясь ответов, взваливает на себя частичку чужого груза, проводит мягко ладонью по голове, зная, что это останется между ними, и молчаливо обещает счастливый финал.
Лань Чжань не верит, но позволяет себе немного помечтать.
И он по-прежнему его помнит.
Помнит так же отчётливо, как если бы они виделись только вчера. Единственное, что заставляет отмести эту мысль — подросший за последний год Лань Юань, уже не норовящий упёрто подлезть под ноги трогательно обнимая где-то под коленкой, серьезный и старательный, больше не утопающий в собственной форме, будто в мешке. Иногда замирает, хмурится, как от головной боли, тщетно пытаясь что-то понять, но быстро берёт себя в руки. Лань Чжаню хочется сказать: да, я тоже по нему скучаю, но тебе об этом, конечно, не скажу, да и вообще никому. Я тоже до бессильной дрожи хочу вернуть, я тоже чувствую себя так, словно от сердца отодрали кусок. Вот только я его помню. И шрам на груди, и дурашливую улыбку, и совершенно идиотскую привычку сидеть, задрав ноги на низкий столик, и слишком шебутной характер. И то, какой красивой была его сила, каким необъятным было сердце, какими чистыми намерения и поступки.
Я его помню, ты — нет.
От этого, наверное, немного легче.
Вэй Ина больше нет, и он одновременно везде. Озорная частичка него кроется где-то в глубине светлых глаз Сычжуя, в небольшом мешочке для лечебных трав, что всегда у сердца, в высушенном цветке, так трепетно зажатом между пыльных страниц, в беспокойных кроликах на лужайке. Вэй Ин кроется в пылающем яростью взгляде Цзян Чэна, когда пересекаются мельком на собрании кланов, в судорожно сжатых кулаках, в невысказанной обиде, в молчаливой боли и в попытках заставить самого себя поверить, что вовсе не скучаешь. Что-то от Вэй Ина есть и в Цзинь Лине, как и ненавистное им слишком женственное имя. Что-то, что проскальзывает в его взгляде, когда он снова смотрит снизу вверх на дядю в немом вопросе, наблюдая за полноценными семьями, где жизнь не на два клана, а мама целует ушибленную коленку.
Вэй Ин ушёл, не дав и шанса себя забыть, но Лань Чжань не возмущается.
Он бы всё равно не смог.
Он бы всё равно не захотел.
Он по-прежнему его помнит.
Солнце
Soulmate AU
— Но ты обязательно его встретишь, — у мамы мягкий голос и прохладные руки, остро пахнущие медикаментами пальцы слабо проходятся по щеке.
Лань Чжаню пять. Тусклое осеннее солнце проникает в комнату рваными лучами, скользит по бледному лицу матери, по стерильно-белоснежным простыням, отражается бликами в скляночках без этикеток на прикроватной тумбе. Где-то за дверью беспокойно мнётся Лань Сичэнь, с несвойственной ему суетливостью мерит шагами мрачный коридор.
— Да, ты обязательно его встретишь, — она улыбается, словно ничего в этом мире ей не страшно, смотрит на Лань Чжаня с трепетной лаской, а глаза, как до болезни, как до сухого надрывного кашля по ночам, как до разбитого горем отца: тёплые, смешливые, живые. — Вы встретитесь, и ты сразу поймёшь, что он — твой человек. И он будет твоей опорой. Твоей силой. Твоей главной слабостью, понимаешь? И всё вдруг внезапно станет ради него, из-за него, для него. Ты будешь его чувствовать. Его боль, его счастье, его слезы, его радость — станут твоими. Ты будешь видеть его везде. В чужом смехе, в чужих лицах, в людях, которых ты никогда не встречал до этого.
И он обязательно сделает тебя счастливым.
У мамы в глазах мешается никому непонятная радость со смутной тоской. И, кажется на секунду, что ей вовсе не страшно оставлять их всех одних в этом холодном мире.
— Ты — моё солнце, Лань Чжань.
Тонкие пальцы едва дотрагиваются до переливающегося золотом узора, обводят лучи, касаются губами солнца на детском запястье.
— В этом мире есть человек и для тебя, — словно чувствуя повисший в воздухе так и незаданный вопрос, добавляет. — Ты никогда не будешь одинок.
Лань Чжаня выводят из комнаты прежде, чем он успевает ответить хоть что-то.
Яркая, с притаившейся смешинкой в уголках губ, пахнущая солнцем и полынью мама угасает за пару дней.
Лань Чжань не совсем понимает, почему вдруг так ярко вспыхнула в памяти эта пропитанная болезнью комната, залитая осенним солнцем, и нежный голос матери, но это всё теряет какой-либо смысл, когда он вдруг видит его.
У него яркая улыбка. Смешливые глаза. Собранные на макушке в куцый хвост волосы и добродушный мастиф на поводке.
Лань Чжань не любит новые знакомства и не говорит попусту, но почему-то подходит совсем близко, поправляет на ошарашенном парне сползшую с плеча куртку, протягивает руку и представляется именем, данным при рождении:
— Лань Чжань.
Непонятный страх, волнение, нервозность — всё это вдруг отступает на задний план, когда ладонь сжимают в рукопожатии.
— Вэй Ин. Приятно познакомиться.
***
К этому легко привыкнуть.
Они знакомы только неделю, но Лань Чжань от чего-то уверен, что знает Вэй Ина всю свою жизнь.
Вэй Ин снимает небольшую квартирку недалеко от центра города, смеётся по пустякам, даёт вещам бессмысленные имена, которые тут же забывает, и редко говорит о родителях. Тяжело просыпается по утрам, навещает сестру по понедельникам, коллекционирует лапшу быстрого приготовления в верхней полке в кухне, и никогда не носит футболки.
Вэй Ин не говорит о своей метке. Не говорит о своей паре. И всё это так странно и запутанно, что кружится голова.
И когда Вэй Ин — такой яркий, такой родной, красивый до дрожи — в очередной раз взахлёб рассказывает о прошедшем дне, привалившись к его плечу, Лань Чжань внезапно говорит:
— Я люблю тебя.
Вэй Ин запинается. Поднимает на него удивленный взгляд, вглядывается в лицо, словно изучает, а потом вдруг прыскает со смеху.
— Лань Чжань, — Вэй Ин посмеивается, подтягивая рукав кофты выше.
У Лань Чжаня солнце огнём горит на запястье, а в голове всплывает голос матери.
«Вы встретитесь, и ты сразу поймёшь, что он — твой человек. И он будет твоей опорой. Твоей силой. Твоей главной слабостью, понимаешь? И всё вдруг внезапно станет ради него, из-за него, для него. Ты будешь его чувствовать. Его боль, его счастье, его слезы, его радость — станут твоими. Ты будешь видеть его везде. В чужом смехе, в чужих лицах, в людях, которых ты никогда не встречал до этого.
И он обязательно сделает тебя счастливым.»
Вэй Ин протягивает Лань Чжаню руку.
— Я не знал, что ты умеешь шутить, — Вэй Ин давит смешок, снова откидываясь на чужое плечо, и продолжает рассказывать о прожитом дне.
Кожа на чужом запястье идеально чиста.
Примечание к части
Я жива с:
Безысходность
— Ты в порядке, Вэй Ин?
Усталый взгляд из-под ресниц и вялый кивок. Слабо затянутая лента окончательно распутывается, мягко приземляясь на дощатый пол, тяжелые волосы рассыпаются по плечам. Вэй Ин не обращает на белоснежную полоску ткани ровно никакого внимания, лишь отводит мешающие пряди со лба, а у Лань Чжаня в бессилии подрагивают пальцы.
— Тебе стоит немного поспать, — либо он действительно не слышит, что просто невозможно в ночной тишине, либо вновь затерялся где-то в своих мыслях. Лань Чжань пытается не думать о том, что, возможно, он просто не хочет отвечать. — Вэй Ин, пожалуйста .
Вэй Ин вздрагивает при упоминании собственного имени, нервно сжимает в пальцах чашку с давно остывшим чаем, и вновь неопределенно кивает. Неспешно поднимается с места, тушит по пути единственную горящую свечу и ложится в давно уже остывшую постель, сдвигаясь к самому краю.
Через пару минут кровать вновь прогибается под чужим весом, в тишине слышно, как распущенные на ночь волосы тяжело падают на подушку, а затем всё вокруг вновь смолкает.
— Спокойной ночи, Вэй Ин, — Вэй Ин, правда, ненавидит то, с какой горечью и бесконечной нежностью Лань Чжань произносит его имя.
— Спокойной ночи.
Белая лента по-прежнему лежит на холодном полу.
***
Вэй Ин не знает, как они к этому пришли.
Лань Чжань просто всегда был рядом. Защищал, оберегал, встал между ним и всем этим жестоким миром, где каждый второй желал ему смерти.
Лань Чжань просто был. Жил и дышал, смотрел своими невозможными янтарными глазами так влюблённо, так трепетно, что что-то вновь болезненно заходилось в груди.
Лань Чжань говорит, что любит его.
Вэй Ин хочет сказать, что бесконечно устал.
Лань Чжань целует его ладони и греет их своим дыханием, заглядывает в глаза с беспрекословной преданностью. Вэй Ину хочется выть, но он лишь мягко утягивает руки в широкий рукав ханьфу, складывая их между собой.
Боль в чужих глазах бьёт сердце на мелкие осколки.
***
Первое, что Вэй Ин видит при пробуждении — Лань Чжань за низким столиком, неспешно пьющий чай. Белоснежная лента, так и оставленная ночью небрежно лежать, заботливо сложена на тумбочке. Вэй Ин опускает ноги на холодный пол и зябко ёжится, усаживаясь рядом. Лань Чжань выглядит уставшим: воспалённые глаза рассеянно наблюдают что-то за окном, а тонкие пальцы, сжимающие чашку, едва заметно подрагивают.
— Я не приготовил тебе чай, — взгляд так и остался неподвижным, пальцы по-прежнему впиваются в чашку.
— Что?
— Чай, — янтарные глаза отрываются от окна и устало смотрят прямо на него. — Я не стал разливать для тебя чай.
Лань Чжань поднимается, поправляет ленту у себя на лбу, направляясь к выходу. У Лань Чжаня много дел, Цзэу Цзюнь доверяет ему многое в управлении кланом. У Вэй Ина от чего-то болезненно щемит в груди.
— Останься, — вырывается прежде, чем он может обдумать сказанное.
Лань Чжань останавливается у самой двери, оборачиваясь. Смотрит пристально, с непонятной горечью в глазах.
— Повяжи, пожалуйста, ленту обратно, — Лань Чжань заранее знает ответ.
— Извини, — Вэй Ин не скажет "нет" прямо.
— Извини, — кивает Лань Чжань, и закрывает за собой дверь.
***
Они оба не знают, когда это всё началось.
Вэй Ин просто нуждался в защите, Лань Чжань готов был дать большее. Целый мир заклинателей втайне мечтает однажды убить Вэй Ина собственным мечом.
Вэй Ину тесно в Облачных Глубинах, Вэй Ину душно.
Вэй Ину совершенно некуда идти.
Лань Чжань чувствует себя драконом, укравшим солнце.
***
— Вэй Ин.
— Да?
— Я люблю тебя.
Вэй Ину хочется умереть.
— Я знаю.