Краски жизни

На бетонном полу стоял граммофон. Его поставили на винтажную подставку с длинными рыжими ножками и одинокой узкой полкой для пластинок. Сама основа была зашкурена от старого лака, контрастируя с этими нелепыми рыжими ножками подставки. Но при этом она выглядела, как невеста в белом платье вместо традиционно красного, но в ярких туфлях. На диске проигрывателя лежала пластина, катушка её держала, пока та вращалась под головкой захвата, и марш Мендельсона наполнял пустое пространство белых стен и занавешенных окон. Ручка крутилась сама собой, пока вращения не закончились, обрезая яркий звук, льющийся из трубы, покрытой лазурной эмалью.

Это всё было похоже на страшный сон.

Вэй Усянь несдержанно откинул головку захвата и снял пластинку. Он больше не мог выносить это. Девушка, что танцевала в стороне под свадебный марш, остановилась, недоуменно глядя на него своими прекрасными, влажно блестящими глазами.

Он смог лишь улыбнуться ей в качестве извинения, но пластинку на место не вернул. Вместо этого убрав её в конверт, он сунул её в самый низ стопки, вытаскивая концертную запись The Beatles, и уложил бережно винил на диск проигрывателя. Провернув ручку несколько десятков раз до упора, мужчина опустил осторожно иглу, глубоко вдыхая на первых хриплых звуках музыки.

— Я думаю, для работы это нам больше подходит, — Вэй Усянь улыбнулся. Его кошмар тут же разбился вдребезги, опадая осколками, тающими, как дым.

В ту же секунду чувство одиночества и пустоты растворилось. Пространство заполнилось людьми и предметами. Больше не было огромной пустой комнаты с одиноко стоящим граммофоном по центру. Нет, граммофон всё ещё стоял, но вокруг него суетилось множество людей.

Киу Ян задумчиво замерла, но вдруг, опустив голову, встряхнула густыми волосами, подхватила белую ткань, расшитую бусинами, и пустилась в пляс. Этот танец уже был посвящён не её скорому замужеству, а скорее, её дружбе. Она дорожила им. Вэй Усянь видел это, поэтому не стал отказываться, когда женщина предложила ему руку.

Ведь, эй, разве ты не желаешь, чтобы эти двое были счастливы. Эти двое, Лань Ванцзи и Киу Ян. Твои... друзья.

Отдых для студентов закончился. Три дня они в компании Лань Цзинъи и Вэнь Сычжуя ходили по выставкам, музеям и фестивалям, изредка встречаясь с куратором и художником для обсуждения фронта работ и отчасти их выполнения в небольшом объёме. Теперь пришло время заняться всем серьёзно.

Лань Ванцзи руководил процессом. На одном из столов был расстелен ватман с подробно начерченной картой выставки. Один из студентов сидел рядом, выводя стилусом на своём айпаде её в цифровом виде для будущей печати гостям, но пока, пока они ориентировались на бумагу.

Окна были заклеены и занавешены, чтобы прохожие не могли подсмотреть за процессом, работа медленно кипела, как целебный суп, который должен долго томиться, выдерживая свои лечебные свойства для лучшего эффекта.

— Те, кто хорошо обращаются с техникой, подойдите к Цзинъи, он покажет вам, как крепить крюки для картин на направляющие. Девочки, кто хочет работать с краской, встаньте рядом со мной, кто с цветами — к Лань Ванцзи, а кто с зеркалами — к Сычжую, — все постепенно разделились на группы.

Девушки успели нашить на сатин бусины и кристаллы. Как только юноши закрепили направляющие к потолку, ткань взвилась в воздух, разделяя пространство на квадраты, рисуя от потолка до пола полупрозрачные мерцающие «стены». К этим «стенам» были придвинуты деревянные изящные столики на кривых ножках, на которых позже будут расставлены закуски и бокалы с вином.

Капитальных стен у них было только три. От входа сквозь узкие вытянутые окна они хорошо просматривались. Наверное, поэтому Лань Ванцзи и выбрал это место. Очень удобно, когда прохожий может увидеть кусочек чего-то прекрасного, чтобы почувствовать интерес. Возможность ощутить — лучше любой визуальной рекламы.

— Прямо от входа установим зеркало. Раму нужно просто хорошенько протереть, — художник выдал студенткам перчатки и салфетки с парой флаконов чистящего средства, с улыбкой наблюдая, как они фотографируются, кривляясь, подходя к нему. — Сделаем побольше фото, можно будет создать альбом для академии, в будущем вам это пригодится.

Это зеркало разделяло пространство на «до» и «после». Когда Ванцзи вдруг сказал, что хочет использовать для второй выставки новые картины тоже, им тут же пришла эта идея. Отражение. Ведь стили, в котором были написаны картины Вэй Усяня после трагедии, противоречили друг другу.

Куратор говорил, что теперь, когда он осознал все причины и следствия, эта грань различий завораживала и увлекала его. Не скрыть, художнику было приятно слышать это. Понимать, что его наконец приняли, а не ждут бездумного повторения прошлого. Возможно, если его душа снова обретет покой, он сможет сам вернуться к тому, что было когда-то.

Но пока правую сторону арендованного пространства заняла акварель, а левую — масло и акрил. Крупногабаритные картины парни вешали на белые стены по уровню, четко ориентируясь по пузырьку воздуха в колбе, чтобы наклон не был слишком глубоким и полотно не косило в бок. Миниатюрные же работы Вэй Усяня подвешивали на леске напротив искусственных стен. Они соседствовали с рамами, покрытыми черной матовой краской.

Все были заняты, кто-то шумел дрелью и шуруповертом, кто-то тёр или красил, а кто-то составлял букеты или плел венки. Пока пластинка вращалась, а из трубы лилась музыка, им было радостно и легко в этой возвышенной атмосфере, полной вдохновения и искусства.

А когда работа подходила к концу и на город опускались сумерки, Вэй Усянь возвращался к реальности, в которой мужик, в которого он был влюблен, женится на женщине, которая стала его подругой, и все обсуждают это как великую радостную новость, пока он тиранит взглядом клочок брюссельской капусты за ужином.

Это ведь нормально, что ему грустно?

Это ведь нормально, что он счастлив за них, но страдает?

За своими мыслями Вэй Усянь, кажется, полностью оторвался от реальности, теряя связь с миром, в котором происходило, по-видимому, какое-то дерьмо. Мужчину привело в себя больно шумное кудахтанье за столом. Хм, непривычно. Обычно в Ланьем семействе за столом все молчали, как на поминках.

— Вы считаете это нормальным? Современное поколение что, считает, что семейные ценности это пережиток прошлого? — голос главы семьи Лань ввинтился Вэй Усяню в уши, как сверло в стену, вызывая раздражающую глухую боль в голове.

Художник сфокусировал взгляд на присутствующих и едва не подорвался. Господин Лань-старший, грозно сдвинув брови, сверлил взглядом Лань Цзинъи, который вытянулся на стуле в струнку, словно проглотил палку, а Сычжуй стыдливо опустил голову, пряча глаза.

— Что, собственно, происходит?.. — эй, кто посмел ругать его детей, а главное, за что?

— Кхм... отец, это не касается нашей семьи, — Ванцзи, кажется, некстати попытался вставить слово, за что теперь взглядом сверлили его.

Вот это обстановочка.

— То есть, ты поощряешь такое поведение? — блядь, да какого хера здесь творится, думал Вэй Усянь, пытаясь понять, как так вышло, что не в нём причина. Он обычно тот, на ком свет клином сошёлся.

— Господин Лань, прошу прощения, что вмешиваюсь, но что успели сделать мой сын и его парень? Пока они здесь, я несу за них ответственность, так что все претензии лучше направляйте сразу мне, — Усянь заговорил намеренно громко. А то в первый раз его или не услышали, или проигнорировали. Не порядок.

Ох, вот теперь наконец его заметили и услышали. Сычжуй наконец поднял голову, с надеждой глядя на своего приёмного отца, Цзинъи, казалось, был готов ломануться к нему через стол, бросаясь в объятия, как брошенная деть, Ванцзи едва не поседел, а все остальные просто выражали лицами разную степень смущения, и только глава семьи негодовал. Картина маслом, а не ужин. Почти ужин перед предательством Христа только с социальными мотивами.

— Вэнь Сычжуй ваш сын? — господин Лань слегка смягчился. Видимо, ему было проще говорить теперь с ним, так как он посчитал, что они на равных. — И вы одобряете такое? Он ведь, выходит, совсем ребёнок.

— Прошу, не говорите о Сычжуе так, как будто он не сидит здесь с нами за одним столом. Это не этично. И не педагогично. Это во-первых, — Вэй Усянь положил наконец приборы на стол, полностью отстраняясь от еды, следуя правилам этой семьи. — А во-вторых, ему уже девятнадцать, он достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решение, с кем ему встречаться. Он мой приёмный сын, но для меня он родной. Как я могу не поддерживать его решение, если он счастлив с Цзинъи.

Мужчина говорил спокойно и уверенно. Он гей вот уже... да хер с ним, всю жизнь он понимал, что не видел разницы между мальчиками и девочками, парнями и девушками. Его влекло к тем, кто казался ему добрым, открытым и чувственным. Какая разница, что там между ног у них при этом было.

Как он мог позволить, чтобы кто-то при нём попирал его ценности и принижал его детей. Они сами разберутся со своей жизнью, нехрен их, как котят, носом тыкать в свои комплексы.

— Это против культуры. Против института семьи, — Вэй Усянь только скептически вздернул бровь на этот выпад. — Как родитель, вы должны понимать, что общество этой страны не принимает отношения такого рода.

А, ну теперь понятно, почему твой старший сын никогда не пытался быть честным с тобой. Вот что имел в виду Сичэнь на их спонтанном «свидании». Эх, простите, дети, но похоже, он вынужден потревожить осиное гнездо.

— Господин Лань, я смиренно приношу вам свои извинения... — мужчина, с которым говорил художник, склонил голову, внимательно слушая. — Но мне глубоко безразлично, что принимает общество, а что нет, если это касается счастья моего сына. Подождите! Я хочу, чтобы вы выслушали меня, — Вэй Усянь встал и положил руку на плечо Лань Ванцзи, который подорвался следом за ним. — Мы живем в то время, когда многое в том виде, в котором оно существовало десятилетиями, уже устарело. Институт семьи — это хорошо. Если люди добровольно хотят создавать эти семьи, а не из-за пропаганды того, что у них просто нет выбора, кроме как найти хоть кого-нибудь, чтобы втиснуться в узкие рамки норм и прожить и без того короткую жизнь несчастными только для того, чтобы быть как все. Людей много. Сыновей у меня всего двое. Если люди не примут их выбор, пусть так, но я никогда от них не откажусь и не стану требовать, чтобы они менялись в угоду кому бы то ни было. Если факт того, что Сычжуй — гей, вас оскорбляет, мы уйдем. Это ваше право — не принимать это. Но воспитывать этих двоих я не позволю никому.

— Вэй Ин... — Сичэнь сидел белее мела, глядя на него.

— Вэй Ин, прошу, сядь, — Ванцзи вцепился в руку художника, но так и не потянул.

Сам Вэй Усянь продолжал смотреть на главу семьи Лань, который глубоко задумался и больше не пытался возразить. Пока мужчина говорил, тот хмурился и шевелил тонкими губами, но так и не перебил его.

Пусть это и чужой дом с чужими правилами, но они в нём гости. Они должны уважать правила дома, но разве хозяева в ответ не должны уважать их? Они отличаются, это правда, но это не касается никого, кроме них.

Господин Лань кашлянул в кулак и кивнул молча.

— Я приношу свои извинения вам, Вэнь Сычжуй и Лань Цзинъи. Вы вольны поступать, как считаете нужным, — Вэй Усянь и глава семьи Лань посмотрели друг другу в глаза и только после этого художник снова занял своё место.

Ужин вроде как вернулся к тому, на чём они остановились, но к содержимому тарелок больше никто не прикасался. Все были напряжены увиденным и услышанным, переваривая это.

Что ж, зато Вэй Усянь считал свою миссию выполненной на сегодня.

За те пару дней, что мужчина провёл в этом доме, он уже сделал пару выводов о семье Лань, в которых был не уверен до конца. Но, тем не менее то, что ему удалось обнаружить и осознать, на многое открыло ему глаза.

Первое, все здесь были обиженными и оскорбленными. Друг на друга. У них тут порочный многоугольник обид, который, кажется, годами только становился прочнее и острее. Сыновья обижались на отца, тот обижался и оскорблялся об них, и два поколения братьев никак не могли понять, что буквально являлись отражениями друг друга.

Вот им, за всё это время, не надоело так жить?

Вэй Усянь неловко вспомнил, что, в принципе, и его семья была не лучше. Сколько он сам с Цзян Чэном лаялся? А они ведь не чета культурным Ланям, которые всё холодно через зубы цедят, они с братом ещё и дрались так, что земля тряслась.

Единственным белым пятном оставалась... госпожа Лань.

— И так... куда говоришь, мы едем? — Вэй Усянь повернулся к куратору, глядя с интересом.

— Мы... мы называем это реабилитационной больницей. Но я думаю, ты понимаешь, что больница Пучи это... — Ванцзи замялся и замолк.

— Центр психического здоровья, — он не стал говорить «психушка», чтобы не оскорблять слух куратора и заодно свой собственный.

Тяжело было поверить, что мать Ванцзи содержалась всё это время в таком месте. Что она считалась... сумасшедшей. Наверное, это сильно травмировало их с Сичэнем, когда они узнали об этом.

Пока они ехали, художник вспоминал краткую предысторию собранную из рассказов где Лань Циженя, где куратора, а где и Лань Сичэня, чтобы примерно представлять, с чем ему предстоит столкнуться совсем скоро. Не в том смысле, что семья Лань заранее ему проводила инструктаж, как разговаривать с психами, а скорее... как так вообще вышло, что госпожа Лань оказалась в больнице. Из слов дяди Ванцзи, Вэй Усянь мог лишь сделать вывод, что с женщиной поступили несправедливо, и вероятно, она могла быть совершенно здорова. Но так ли это было на самом деле? Боюсь, сказать наверняка могли только врачи, господин Лань и его жена.

Вся эта история началась, когда отец Лань Ванцзи и Лань Сичэня занял по настоянию своего отца место директора в семейной компании. Почему нельзя было разделить права на управление между двумя сыновьями, Вэй Усянь никак не мог взять в толк, видно, обделять кого-то для Ланей было в порядке вещей. Лань Цижэнь тогда без претензий продал акции своему старшему брату, собрал вещи, сел в самолет и улетел далеко и надолго, не желая больше плясать под дудку старика. Не из обиды, что ему ничего не досталось. Место директора — эфемерно, реальная власть заключалась в количестве ценных бумаг, и Лань Цижэнь, исходя из своего положения, имел право голоса. Однако он добровольно от него отказался. Причиной было отсутствие признания в семье. Вот что внесло раскол между братьями в прошлом.

Прежний глава семьи, дедушка Ванцзи, посадил на своё место старшего сына, а на младшего затаил обиду. Поскольку Цижэнь добровольно от всего отказался и отправился жить своей жизнью, как ему вздумается, предъявить ему было нечего, и все моральные тумаки посыпались на старшего сына.

Ему назначили невесту из семьи давних партнеров, с которой они часто виделись и даже неплохо общались, как случилось то, что нарушило долгоиграющие планы бывшего директора. На одном из праздничных вечеров его старший послушный сын встретил бойкую помощницу одного из владельцев крупной молодой медийной компании и влюбился в нее без памяти.

Он знал, что если попросит благословение, ему откажут. Чтобы быть вместе, у них был только один выход. Жениться тайно. Что они, собственно говоря, и сделали, расписавшись без церемонии в рабочих костюмах после тяжелого трудового дня.

Соглашение между семьями о браке нового директора было нарушено. Прежние хорошие отношения двух семей рухнули, и несмотря на то, что брошенная невеста не имела обид, ее отец вышел из бизнеса, больно ударив по репутации и бюджету компании. Теперь с этими проблемами должен был разбираться новый директор. Его отец в отместку за своеволие сына не пожелал прийти ему на помощь. Более того, он лишил его всего, вынуждая жить на одну только зарплату, ведь контрольный пакет акций так и не был передан.

Господину Ланю стоило отдать должное, он не спасовал перед трудностями и свою возлюбленную не бросил. Напротив, стал усиленно трудиться, возмещая убытки, которая понесла компания новыми соглашениями и проектами. Однако как бы он ни старался, отец его выбор так и не принял. Даже после того, как появились на свет Лань Хуань, а затем и Лань Чжань.

Ох уж эти великие акулы бизнеса, которые кладут на жертвенный стол свои душу и сердце. Вэй Усянь никогда бы не понял, как можно ради власти и денег отказаться от самого дорогого. Своей собственной семьи.

Бывший директор так и умер, в ярости и одиночестве, ни разу не подержав внуков на своих коленях. Перед своей смертью он завещал приближённым, бывшим друзьям, вразумить своего сына. И те, увы, поняли его слишком уж буквально, решив исправить ситуацию радикальными мерами.

Они сговорились с местной триадой и оплатили похищение госпожи Лань. За что было поступать так с невиновной ни в чем женщиной? По сути, та не представляла никакой угрозы для бизнеса.

Но не для наемников.

Защищаясь, госпожа Лань убила человека, и двоих серьезно покалечила. К несчастью, одним из пострадавших оказался молодой родственник некоего влиятельного в правительстве человека, и женщину повели под суд за чрезмерную самооборону.

Всё, что ей оставалось, притвориться, что от ужаса за свою жизнь в недолгом заключении она повредилась рассудком. И воспользовавшись этим, адвокаты и ее собственный муж заперли ее на пожизненное в клинике для душевно больных.

Ванцзи не помнил, как всё это происходило. Он был слишком мал. Всё, что осталось в его памяти, это то, что отец сказал ему, что мама заболела, поэтому ее нет. На самом деле, в тот момент его мать была похищена. Пока шел суд, господин Лань разыскал своего брата, устроившего собственную жизнь, и оставил своих детей на пороге его дома, не желая, чтобы с ними тоже что-то случилось.

Тогда никто не мог предсказать, чем это всё закончится. Что, если бы партнеры-заговорщики не успокоились и следующими жертвами стали дети? Господину Ланю даже не сразу удалось убедить суд снять ограничение на посещение своей жены в лечебнице. Страдающая от горя и ужаса женщина была в ярости и с трудом себя контролировала.

Возможно, в какой-то момент она и правда сошла с ума.

— Мам... — Ванцзи постучал в косяк открытой двери, привлекая внимание женщины, одетой в простое хлопковое платье персикового цвета и убранными в «корону» тёмными волосами. — Я пришёл. Можно я познакомлю тебя кое с кем?

— А-Цзи? Ты привел невестку? — госпожа Лань, а это была именно она, ее ни с кем нельзя было перепутать, поднялась с койки, на которой сидела с книгой в руках.

Она красивая, подумал Вэй Усянь. И Ванцзи явно пошел в нее. Особенно глаза, такие же светлые, как и у его матери.

Ах, А-Цзи, эта женщина так очаровательно зовет своего тридцатилетнего сына. Художник едва не прослезился от умиления. Эти двое казались ему такими умиротворяющими, стоило им сесть рядом друг с другом. Сердце в груди Усяня билось громко и сильно, как боевой барабан.

Госпожа Лань оказалась очаровательной. Она тихо говорила, много улыбалась и обращалась с двумя взрослыми мужиками так, словно тем было лет по пять. Вэй Усянь не знал, как Ванцзи к этому относился, но лично он согласен был вести себя так, будто ему было и вовсе три годика.

— Мой сын... Он тебя сильно обидел в прошлом, да? — они втроём вышли на задний двор в небольшой парк со стриженными газонами и кустами, где прогуливались пациенты и их гости. — Мне очень жаль. Я хочу попросить прощения за него.

— Госпожа, вам не стоит переживать об этом. Но если это сделает вас счастливей, я приму от вас всё, что вы пожелаете, — они говорили тихо, почти наедине, из-за того, что дорожка была узкой, а женщина решила взяться именно за руку художника, желая познакомиться с ним поближе. Всё же, она редко видела новые лица.

— Ох, в таком случае, ты не мог бы забрать А-Цзи себе? Боюсь, этот ребенок без присмотра станет таким же невыносимым, как и его отец, — женщина хитро мигнула светло-карими глазами.

Похоже, в этой семье каждый считал себя прирожденным интриганом. И не он один считал, что Лань Ванцзи и его отец поразительно похожи. Может, ему правда стоило... позаботиться о нём.

Ох, он может подумать об этом чуть позже. По крайней мере, когда протрезвеет.

Желая расслабить Вэй Усяня после знакомства со своей дражайшей матушкой, куратор привез художника не куда-либо, а в самое приятное место, по мнению последнего.

На винодельню.

Он ведь не думал, что Вэй Усянь выйдет оттуда трезвым после всего, что пережил за последние пять дней? В самом деле, он заслужил компенсацию!