Краски жизни

Вечер перестал быть томным, стоило ему глубже задуматься о том, как сейчас чувствовал себя его младший брат. Наверняка очень погано. Второй молодой господин Лань с раннего детства был необычным ребенком, с очень тонкой душевной организацией. Так считали все взрослые. Попросту потому, что они выходцы известной семьи, у которой просто не может быть по-плебейски.

В самом деле, разве кто-нибудь посмел бы назвать Лань Ванцзи капризным, когда тот требовал дать ему «вон ту холесенкую штучку»? И не просто требовал, а в ультимативной форме с грозным топаньем ножкой и нахмуренными бровками. Это у него в отца, однозначно.

Разумеется, никто бы не посмел. Как можно?

Никто бы не рискнул делать и ему, первому молодому господину, замечание. Так просто было не принято. Все вокруг них относились к Сичэню и Ванцзи словно те были детьми богов, не иначе. Это не могло не сказаться на их воспитании. На том, кем они в итоге выросли.

Если кто-нибудь бы спросил Лань Сичэня, что он сам думает в отношении своего младшего брата, он ответил бы. Разумеется, мужчина не стал бы скрывать своего мнения, ведь Ванцзи был одним из прекраснейших людей, которых он знал. Образованный, порядочный, честный, сдержанный гражданин, преданный семье и партии. Настоящий бриллиант таланта в их семье.

Но при этом же, второй молодой господин был, мягко говоря, не социализированной личностью. Многие считали его махровым интровертом, напуская шлейф драмы и загадочности на личность мужчины, добавляя перчинки и соблазна. Сичэнь бы, напротив, назвал бы брата мизантропом.

И правда, Ванцзи по большей части не любил человечество. Оно было противно ему с раннего детства, когда он только начал познавать этот мир. Со временем брат перестал тянуться ко всему, что так или иначе соотносилось у него с глобальным понятием «человек». Нормы, устои и каноны летели в топку. Единственное, что примиряло его с обществом — это искусство. История, мировая культура, которая была мертва и бездушна, не имея живого материального тела.

Он не умел признавать, что не прав. А ему так и не научились это объяснять. Даже сам Сичэнь не научился. Для него сказать младшему брату слово поперек, одернуть или повысить голос на него... Ох, только не это. Пойти на такое мужчина просто не мог. Это было выше его сил.

Ведь только Ванцзи всегда был и будет его поддержкой в этой жизни. Разве может он быть строг с ним хоть на минуту? Увы, но нет.

Мужчина ясно видел все. И проблемы брата, все его трудности и метания, то, что годы терапии не приносят результатов, а жизнь все продолжает бешено нестись дальше мимо них. И... он просто сдался. Решил, что если дипломированные специалисты не могут помочь, то и сам Сичэнь тем более бессилен. Ему было проще оставить Ванцзи существовать таким, каким он был. Примириться с его личностью.

Пока в их жизнь не ворвался Вэй Усянь. Снова.

Хотя, откровенно говоря, это они ворвались в его жизнь. Безжалостно и неотвратимо.

Насколько помнил первый молодой господин Лань, именно этот человек вызывал у его брата максимальное количество эмоций, при этом не прикладывая особых усилий. Это был определенно особенный дар. Или проклятие. Смотря с какой стороны посмотреть.

И Ванцзи никогда не был равнодушен к нему. С первой встречи. Единственное, хорошо было бы умолчать о том, что в большей степени Вэй Усянь вызывал исключительно раздражение. Но это будет неправильно. В конце концов, это было именно так.

Теперь же, в их современности, именно господин Вэй, благодаря неизвестному науке притяжению, мог воздействовать на Лань Ванцзи так, чтобы тот не только не впадал в приступы холодной ярости, закрываясь от мира среди картин, но и воспринимал то, что тот пытался донести.

К примеру, ни одному доктору за все время не удалось достучаться до его брата и убедить в том, что, возможно, его проблема кроется в нем самом. Все были с ним постоянно так трепетны. Словно одно неверное слово способно было прорвать ткань мироздания.

Возможно, их отцу стоило первым найти Вэй Усяня.

— Боюсь представить, что мой брат сейчас думает... — он и правда боялся. Так глупо, но этот иррациональный страх не поддавался контролю. Руки дрожали так, как будто мужчина сидел на сильном морозе голышом.

— А вы не бойтесь. Вот прямо сейчас возьмите себя в руки и перестаньте трястись, как малое дитя, — Сичэнь едва смог выдавить из себя слабую улыбку, поднимая взгляд на этого мужчину. — О боже, ну правда, господин Лань, чего вы так боитесь? Это всего лишь Ванцзи, что он вам сделает.

Всего лишь Ванцзи. Всего лишь... Право слово, только такой человек, как Вэй Усянь, мог сказать подобное. И, черт возьми, это так точно било в цель. Всего лишь Ванцзи. Подумать только.

— Не могу. Он мой младший брат. Как я могу не бояться за его чувства? Ведь он... — через довольно маленький стол его губы накрыли теплые пальцы, прерывая дрожащий голос. Это дало ему возможность глубоко вздохнуть. Наконец-то.

— Сичэнь, дорогой, послушай меня, пожалуйста. Перестань. Перестань относиться к нему, как к душевно больному, — взгляд темных, как грозовое небо, глаз смотрел на него. Твердость и серьезность в нем словно передавалась через легкое касание подушечек пальцев, наполняя мужчину незримой силой. Так давно никто не касался его. Не касался вот так. — Поверь мне, Ванцзи это только портит. Чем сильнее вы потакаете ему, тем тяжелее будет и ему, и вам.

— Вэй Усянь... ты видел его взгляд? Что если эта шутка про свидание задела его? — он не хотел становиться камнем преткновения. Ему и без этого было довольно тяжело сейчас.

— А разве это была шутка? — брови мужчины птицами взметнулись на белом лице. — Мы вдвоём в прекрасном ресторане, сидим в уютной обстановке. Чем не свидание? И вообще, кто сказал, что свидание это обязательно романтический атрибут. А Ванцзи... пусть побесится, ему полезно немного поволноваться. Говорю же, хватит с ним носиться.

Ресторан, в котором они сидели, и правда был довольно приятным местом. Но эти слова, сказанные таким спокойным тоном... тревожили. Почему этот человек считал, что его брату обязательно стоит получить такой урок? С чего он вообще это взял.

— Почему ты так к нему относишься? — в нем боролись два чувства: поддаться и защитить. Сколько себя помнил, Сичэнь всегда потакал именно второму. Но... С тех пор как он и сам сблизился с Вэй Усянем, ему стала понятна некая одержимость этим человеком всех вокруг. Для начала, тот прекрасно умел успокаивать. Стоило ему накрыть руку первого молодого господина Лань, как тот уже без труда мог расправить опущенные плечи.

— Все просто. Потому что если это не сделаю я, то не сделает никто. Ванцзи не дают отпор. Это неправильно. Все сдаются ему просто потому, что он идеален. Богатый наследник крупной финансовой компании, красавчик, талантливый предприниматель, а еще сведущ в искусстве. Наверняка знает несколько языков, обучен манерам высокого общества. Ставлю сто баксов — у него и диплом с отличием. Но знаешь что, мой дорогой? Это все абсолютно ничего не стоит, — голос Вэй Усяня как музыка обволакивал сознание, не давая воспротивиться тому, что он говорит. — Это ничего не стоит, просто потому, что он точно такой же живой человек. Он тоже ошибается, тоже бывает не прав. Сичэнь, открой глаза, твой брат эгоист, который закопался в своих проблемах, потому что не умеет их признавать и давать им названия. Какие бы причины у него ни были для такого отношения, я не позволю обращаться со мной, как с вещью. Я ему не принадлежу. Я вообще никому не принадлежу. И если он простого языка не понимает, мне несложно объяснить более радикально. Правда, мне жаль, что пришлось втянуть в это тебя. Прости меня за это.

— Я... Я не сержусь на тебя, — его губы тронула слабая, робкая улыбка.

С одной стороны, Лань Сичэнь понимал, что именно движет этим господином. А с другой... С другой стороны был член его семьи. А-Чжань, которого пришлось воспитывать ему самому еще будучи ребенком, даже несмотря на взрослого в лице дядюшки, который забрал их к себе.

Ему и правда никогда не отказывали ни в чем. Возможно, только отец был суров, но едва ли Ванцзи воспринимал того, как авторитет. О нет. Если быть откровенным, то его младший брат настолько был обижен на главу семьи в глубине своей души, что ни в грош не ставил его слово. Он все, абсолютно все делал наперекор ему. Даже поступил в академию искусств по этой причине. Только бы отец почувствовал то же разочарование, что и его младший сын, когда осознал то, что их бросили.

— А стоило, — Вэй Усянь крепче сжал его пальцы и улыбнулся. — Ты имеешь право, дорогой. Послушай меня. Ты имеешь право на свои желания и чувства. Не стоит быть таким кротким. Хотя, не спорю, это очень заводит. Возможно, если бы я не был и сам безнадежен, я выбрал бы тебя.

Теплое касание от чувствительной кожи на запястье по тыльной стороне руки до локтя. Мурашки прокатились щекотно по спине, спутав мысли, обдав грудную клетку жаром.

Кажется, он запутался.

Но момент упущен. Обронив странную, тревожную фразу, Вэй Усянь покорно замолкает, не давая ему надежды услышать, что в ней было скрыто. Он же был слишком труслив, чтобы настоять. Труслив и болен. Другим человеком.

Этот человек заслуженно был изолирован от мира, и они оба прекрасно знали его имя. Только художник знал и еще кое-что несомненно важное. Они и правда были похожи. Своей сутью. Разные по темпераменту, но схожие по содержанию. Лань Сичэнь не знал, когда осознал это: его тело одинаково неравнодушно отзывалось и перед женщинами, и перед мужчинами. И своей первой, откровенной влюбленностью первый молодой господин, без сомнения, мог считать Яо. Как глупо. Полюбить человека, чтобы в итоге потерять его.

Вэй Ин поддерживал его. Все это время с момента вынесения приговора. И никто не знал об этом. Он не говорил Ванцзи, потому что считал это мимолетными порывами. Или случайностью.

Но на самом деле это никогда не было не нарочно. Художник увидел его боль. Понял, по какой причине Сичэнь так отчаянно цепляется за друга, которого теперь от них отделяет роба и решетки.

И вот на этой почве они сблизились. Затем к причинам добавился и его младший брат, а после мужчина и сам не заметил, как начал видеть в Вэй Усяне друга. Ему было хорошо в его компании. Легко и спокойно. Это напоминало Цзинь Гуанъяо и их года, проведенные в обществе друг друга. Только художник был, пожалуй, более честным и откровенным. А еще умел защищаться.

И защищать.

— Не хочешь рассказать Ванцзи о себе? — они вернулись туда, откуда начали свое «свидание» — в дом семьи Цзян.

— Нет. Не думаю, что готов к этому, — подобное было сложным шагом. Сейчас для того, чтобы совершить его, у него не было ни сил, ни мужества. Еще и это разгребать... нет уж.

— Хорошо. Не могу сказать, что понимаю тебя, потому что я не понимаю, но если что-то случится, ты всегда можешь позвонить или прийти ко мне. Я буду ждать, — теплое касание к холодной ладони, такое бережное и легкое. Как мимолетное скольжение крыльев бабочки по коже. Поразительная ненавязчивость, за которую он будет еще долго благодарен.

— Спасибо, — одно это слово звучит очень искренне, отражая все, что глубоко кипит в душе. Может и правда... может и правда, рано или поздно, он откроется семье и миру. Переступит через боль и страх. Не чтобы сбежать. А с целью быть услышанным.

Даже если никто не захочет принять его. Даже если другие будут не готовы принять его.

Отец точно не будет готов. Для него, однозначно, Сичэнь станет чем-то вроде испорченного товара, не поддающегося ремонту. Брат сможет принять его. И, скорее всего, мать. Для дяди, увы, он существовал номинально. Был. Это все, что Лань Цижэнь демонстрировал в его отношении. Уважение, почтение, воспитание. Никакой отеческой ласки или заботы.

Однозначно, он завидует. И брату, и таким людям, как Вэй Усянь. Ему не за что нести глобальную ответственность. Им не придется отвечать перед тысячами работников и обществом за свою суть. Более того, художник — это человек искусства. Уже никто не удивляется экспериментам. А Ванцзи есть и будет наследником только на словах. Бизнес отца ему совершенно не нужен.

Проведя этот вечер в мирной обстановке, мужчина смог почувствовать, каково это — обновиться. Действительно, в конце, перед расставанием, ему уже не хотелось рассуждать о последствиях. Это был прекрасный ужин в прекрасной компании.

Увы, только расстаться им пришлось там, где все началось. В доме семьи Цзян. Сичэнь обещал Цзян Чэну вернуть брата туда, откуда забрал. И, разумеется, Ванцзи так же все еще был там. О, право, его холодным взглядом можно было резать стекло и бетонные стены.

Только Вэй Усяню было все нипочем, он спокойно перешагнул порог столовой, шумно со всеми поздоровался, поцеловал руку госпоже Цзян, сказал пару колкостей ее мужу и смачно поцеловал малыша Цзинь Лина. Это был бы обычный вечер. Обычный, если бы не...

Но ничего не произошло.

Если откровенно, Лань Сичэнь так и не понял, почему. Мужчина ждал, что брат не удержится и спросит. Потребует от него ответ за свой поступок.

Ванцзи же никогда не признается в том, что ему запретили. Это стыдно для мужчины его возраста. Проще сделать вид, что ничего не было, во всяком случае ему придется попытаться. Когда куратор собрал все свое негодование, накопленное за время отсутствия этой чертовой «сладкой» парочки, все это собрали в грязный комочек, скрутили и всунули ему обратно.

Художник перехватил его на подлете. Они столкнулись в коридоре и, видимо, горящие решимостью золотые глаза многое сказали ему о том, что может произойти в ближайшее время. Братоубийство, к примеру.

Вэй Ин, может, и выглядит стройным, не внушающим угрозу своим изяществом. Но таким мужчина только выглядит. Торс второго молодого господина Лань прижали к стене сильным толчком. Буквально впечатали и сжали жесткой хваткой. Взгляд глаза в глаза. Это было угрожающе.

— Ты ничего ему не скажешь. Если понял, кивни, — на самом деле он ничего не понял, кивнул просто рефлекторно, услышав команду знакомым вкрадчивым голосом. Уже хотел было возмутиться, но не рискнул. Взгляд серых глаз почти кричал о том, что ему лучше не спорить.

— Не слишком жестоко? — по отношению к нам. Ко мне, думал Ванцзи, и к нему.

— Жестоко? Что жестокого в том, чтобы провести время с приятным человеком в приятной обстановке? Или у тебя какие-то особые права на старшего брата, о которых я не знаю? — разумеется, никаких. Но это не значит, что встречу теперь можно называть свиданием. Он не хочет, чтобы Вэй Усянь ходил по каким-то там свиданиям. Особенно с Сичэнем. Нечего дурить голову наследнику семьи Лань. У него есть обязанности, которые нельзя нарушать.

— Не смей делать так больше, — художник только бровь ехидно вздернул. О, да, в его взгляде читалось в этот момент только «а не ахуел ли ты?»

— Иначе что? Что ты мне сделаешь? Накажешь? — он говорил мягко, кротко, но его низкий голос смеялся. Вся грозность, весь холод и лед Лань Ванцзи был для Вэй Усяня все равно что сахарная вата, которая тает на солнце в приторную липкую карамель.

— Пожалуйста. Пожалуйста, не делай так больше, — слово «пожалуйста» выдавилось сначала через силу, но после далось абсолютно легко и правильно. Может, сразу лучше было начать с него.

— Надо же, теперь ты говоришь как человек, — усмешка исчезла с лица мужчины. Теперь он смотрел спокойно и выглядел дружелюбным. Как когда Ванцзи брал тайм-аут от того, чтобы раздражать его своими капризами. — Мне нравится, когда ты ведешь себя как хороший мальчик. Продолжай в том же духе.

Они были абсолютно одни в узком пространстве белого прямоугольника коридора. Кроме их голосов, шагов и дыхания других звуков не было слышно совершенно. Словно они совсем, совсем одни в этом пространстве.

Без чужих глаз и слов лучше. Ровнее, спокойнее.

Но он не хочет быть послушным. Лань Ванцзи просто не привык быть послушным. Мужчина ломал себя годами не ради этого. А ради того, чтобы быть сильным.

— Я не хочу, — набычившись, куратор двинулся на художника, меняясь с ним местами. Теперь Вэй Усяня прижимали к стене, подпирая чужим телом. Ох, если бы тот еще растерялся.

— Тогда нам не о чем разговаривать. Если ты не понял, я не собираюсь терпеть твое скотское поведение. Я тебе не развлечение и не фея, исполняющая желания, — его оттолкнули одним легким движением. Легким, но сильным. Всё же регулярные тренировки имеют значение. — Разберись в себе, прежде чем лезть к другим. Если сам не знаешь, чего хочешь, это не должно быть чужой проблемой.

— Ты хотел дружить. Так? Хорошо, — между ними словно раскалывался пол и рушились стены. Ванцзи слышал грохот, но, вероятно, это кровь бешеным пульсом стучала в ушах.

Так бывает, когда ты думаешь, что цепляешься за остатки стен, которые возвел вокруг себя. Они были тебе очень нужны прежде. Только такие стены рано или поздно ломаются или сами собой, или извне.

— Я не хочу, — серые глаза смотрели прямо на него. Откровенно давая понять — эти слова не блажь и не шутка. — Я не хочу с тобой дружить, второй господин Лань, — я не дружить с тобой хочу, должен был сказать Вэй Усянь. Тот момент, когда ему хватило бы только этого статуса, давно упущен. Теперь он будет согласен только или же получить всё, или ничего.

Художник покинул коридор первым. Спустя минуту стены перестали дрожать. Спустя две вернулся звук. Спустя три уже нужно было думать, как жить с этим всем дальше.