Краски жизни

Стоит ли говорить о том, что этот человек всегда получает то, что хочет? Конечно нет. Но думаю стоит сказать, что в этот раз цена оказалась уж больно высока. Выше чем предполагалось изначально.

Все началось с того самого плана и договора с ректором академии искусств, который закрепили письменно на бумаге. По итогу, никто уже не мог избежать своих обязательств, даже если бы очень этого захотел. И если инициатор этого беспредела мужественно держался железной хваткой только бы получить желаемое, то у господина Ли нервно дергалось веко. Сначала правое, а после левое.

Ввинчиваясь в преподавательский коллектив школы искусствоведения, Лань Ванцзи соврал, если бы сказал, что знал, что из этого получится. Будучи всю свою жизнь только студентом, он и подумать не мог, что когда-либо решит что-то преподавать. Да еще и не ради денег, а чтобы быть рядом с кем-то. И этот кто-то этим был не очень уж доволен.

Хотя мужчина не мог утверждать наверняка. Для него сейчас сказать точно, что чувствовал Вэй Усянь, было задачей из разряда фантастики. Обычно его считали нечитаемым человеком, и никто не знал, как к нему подступиться из-за неэмоционального лица, холодного взгляда и немногословности. Господин Вэй же улыбался, когда злился, когда язвил, когда ругался и когда радовался. То есть почти всегда. И это сбивало с толку похуже отсутствия эмоций как таковых. Этот человек мог сочетать несочетаемое, быть одновременно милым и пугающим, заставляя проблемных студентов грызть гранит науки и посещать занятия.

В прошлом же все было по-другому, и мужчина признавался себе в том, что тогда было гораздо проще, и он ужасно скучает по этому времени, когда эмоции его бывшего одноклассника были чистыми, как воздух в горах. Одно осталось только — это прямолинейность. И вот от этого, пожалуй, Ванцзи не отказался бы избавиться. Откровенный Вэй Усянь был его персональной божьей карой, заставляя бледнеть, краснеть и терять голос.

Из всех, кто работал в школе искусствоведения, таких сложных для господина Лань людей было трое. Трое из восьми. Вроде, кажется, неплохой результат, он может собой гордиться. И гордился бы, если бы большинство оставшихся не были бы женщинами, подающими вполне однозначные сигналы о том, что куратор им нравится и, еще немного, и они сами затащат его куда-нибудь. Все ниши, пустующие аудитории, каморки и подвал несчастный одинокий мужчина обходил стороной.

Даже рассчитывая на свой курс по выставочному делу, Ванцзи ожидал увидеть среди записавшихся тех, кто будет действительно его слушать. А не придет просто поглазеть на него, после чего оставит на кусочке бумаги свой номер телефона с подписью. Неудивительно, что Вэй Ин смеялся над ним после первой же лекции, шутливо называя покорителем нежных девичьих сердец.

Однако стоило ему сделать замечание, что он и не ожидал ничего серьезного от студентов этого заведения, как все беззлобные подначки превратились в холодную тишину. Лань Ванцзи за одну секунду понял, как нажить себе врагов, используя всего пару фраз. Теперь мужчина мог написать огромную исследовательскую работу на тему «как выжить в коллективе, если не умеешь правильно выражать свое мнение» на несколько сотен тысяч слов.

В их коллективе из восьми человек, четверо были кураторами, трое профессорами, и каждый из них ненавидел адским пламенем тех, кто обижал их студентов или принижал честь и достоинство учебного заведения. Но хуже всего, что пятеро из восьми были женщинами, а с женщинами у Лань Ванцзи совершенно не клеилось зачастую. Исключая случаи, когда он им нравился, что было часто.

А Вэй Усянь, человек, ради которого куратор стремился к невозможному, окопался именно там, куда нога здравомыслящего мужчины ступать поостереглась бы. На женской территории. Туда, куда не совались даже студенты отличники без огромной надобности. И все же ему приходилось иногда открывать эту дверь. Хотя бы ради того, чтобы убедиться, что его художник все еще в академии.

Тяжелые ладони будто сами собой ложатся на пояс, чтобы удержать на месте врезавшегося в него человека. Его обдает волнующим ароматом пряного парфюма с нотками шоколада и пачули, и под тканью рубашки по коже бегут мурашки. Господин Вэй поднимает взгляд своих бездонных серых глаз, удивительно томных из-за опущенного верхнего века, и Ванцзи забывает напрочь все, что хотел сказать. Вообще все забывает.

— Может, вы уже уберете руки, господин Лань? — разомкнув яркие тонкие губы, тихо звучит низкий мягкий голос, ввинчиваясь в уши. Чужое хихиканье отрезвляет, и он вдруг понимает, что настойчиво держит человека, прижимая к себе вплотную, не давая тому пройти. Они буквально застряли в дверном проеме преподавательской, а женщины, наблюдающие эту картину, готовы разразится бурным хохотом.

— Если так хотелось меня потрогать, могли бы просто признаться в этом раньше, — уперевшись руками ему в грудь, Вэй Усянь мягко вытолкнул куратора обратно в общую комнату и вышел следом, запирая дверь, скрывая вид на кучку столпившихся дам разного возраста с возбужденно сверкающими глазами.

Сказал и вышел прочь, хлопнув дверью. Вот вам и господин Вэй, куратор четвертого курса школы искусствоведения. Человек, на частные лекции которого запись заканчивается раньше, чем продаются билеты в театр, стоит приехать известной труппе из Нью-Йорка или Лондона. Человек, от которого добиться чего-либо так же сложно, как заставить черепаху танцевать, но он, Лань Ванцзи, невероятно упрям.

Все ждали тот момент, когда же наконец у него сдадут нервы. И эти люди даже не догадывались, что тем, что задевало его больше всего, были не послания и записки романтического характера от девушек студенток, не то, что на его курс приходили в основном не ради знаний, а просто посмотреть на него как в музей, а то, что бывший одноклассник делает вид, что не помнит его.

Вэй Ину нужно было не на художника идти учиться, а поступать в театральное. И ведь он не мог совершенно ничего ему предъявить за это.

Мужчина не игнорировал его, не агрессировал и не прогонял. Он вел себя так, как практически никто в его жизни, так, словно Ванцзи просто ничего из себя не представлял. Какой-то там из сотни левый с краю. И это в то время, когда почти каждый замечал и выделял мужчину. Про его достижения и опыт говорили все: от студентов до преподавателей. Его выставки и проекты были на слуху у всего высокого общества Китая.

Но для Вэй Усяня это, похоже, совершенно ничего не значило. Тот вел свои занятия, писал учебный план на следующий год, устраивал беспредел, если оставить его без присмотра, флиртовал, как дышал, со всеми, кроме разве что него, и нервировал свою семью, которая ждала его возвращения.

Из всех людей, сочувствующе на него смотрел в стенах академии только Вэнь Сычжуй. Студент первого курса и приемный сын Вэй Ина. Как и сказал Лань Цзинъи, парень оказался на удивление милым и прилежным. Его очаровательная подростковая внешность напоминала Ванцзи то, каким мог быть его бывший одноклассник, если бы они доучились хотя бы до выпуска.

Но этого не случилось. К сожалению.

Октябрь пролетал цифрами в поле электронного календаря. Постепенно все одевались все теплее и теплее, термосы в руках студентов становились все больше, а от кофемашин в кафе постоянно валил пар из-за беспрерывного потока заказов. Куратор дал себе время до декабря, чтобы организовать выставку. И с начала ноября перед подготовкой к экзаменам преподаватель, которого он держал в плену своей идеи, должен был сдаться на его милость сам и назвать имена тех студентов, которые получат практику.

В голове у Лань Ванцзи бесконечной вереницей прокручивались образы. Мужчина едва держался, чтобы не начать бродить по выставочным павильонам, разыскивая подходящее место раньше положенного срока. Это помогало ему отвлечься от реальности, в которой брат напряженно наблюдал за ним, помощник, вдохновленный, ходил за Вэй Ином, а сам художник не проявлял никакой активности в их взаимодействии, кроме редких шуток и замечаний.

Он что, в прошлом тоже вел себя вот так? Как полная задница? Задница, которой ничего не надо, которая ничего не хочет и даже от простого разговора воротит нос. Да уж, очень на него похоже.

Ему было в таком случае проще увлечься картинами в очередной раз вместо того, чтобы попытаться решить ситуацию с помощью слов. В очередной раз. Но кто будет его винить? С картинами было куда проще. Они были яркими, простыми и понятными, что не вязалось с человеком, который их нарисовал.

Конечно, Вэй Ин был ярким. Но эта яркость была не нежной и сочной, а скорее терпкой и страстной. Острой, играющей, искрящейся. Простота исчезла. Понятность превратилась в многослойность.

И когда он вдруг показался перед ним непривычно легкий и весь такой воздушный, Ванцзи оторопел, глядя на календарь. Тридцатое октября, обычная пятница. Если бы не странности, которые продолжали случаться целый день беспрерывно, мужчина бы, наверное, ушел пораньше, чтобы заглянуть на разовый прием к психологу. Не мог же он случайно провалиться в какой-нибудь свой сон? Сон, в котором художник так по-доброму всем улыбается и ведет себя, ну почти так же, как в прошлом. Мило и немного по-детски, обнимаясь почти с каждым своим знакомым и делая все вокруг себя милее.

Его что, ночью фея палочкой по голове ударила?

Когда радость от приятной картины сошла, мужчина вдруг заметил, что изменился за раз не только один Вэй Ин, но и все вокруг тоже. Студенты окружали художника чаще чем обычно, приносили сладости, передавали записки и открытки, покупали ему кофе и лезли обниматься целой толпой. Даже в преподавательскую дамы принесли большую коробку, в которой до обеда прятали большой торт, украшенный узором из сливок.

А когда он спросил у профессора Тэн, нет ли какого-то особого повода, тот в ответ только тяжело вздохнул и, покачав головой, ушел на мужскую половину и не выходил до первого сигнала, пока все в общей комнате не разошлись и не спрятали торт. Больше ни у кого Ванцзи ничего спрашивать не стал. Если уж ему ничего не ответил такой уважаемый человек, то скорее всего это очередная забава, вот и все.

Теперь господин Лань мог написать исследовательскую работу еще на одну тему. «Как испортить отношения с человеком еще больше, если вы уже успели испортить их в прошлом». Потому что именно это он и сделал.

Решив, что ничего серьёзного не происходит, мужчина, пользуясь тем, что конец месяца, да еще и пятница, хороший повод, чтобы вечером собрать весь четвертый курс вместе с куратором, чтобы назвать ему фамилии для предварительного списка тех студентов, кто будет участвовать в выставке. И заодно он хотел обсудить с ним выбранные картины.

Разыскав мужчину перед началом четвертой пары, Ванцзи очень удивился, увидев того полностью одетым в коридоре, разговаривающего с одной из коллег. Он же не мог ошибиться в расписании. Конечно нет. Подойдя к щебечущей паре, куратор невольно посмурнел, слушая, как эти двое мило болтают, обмениваясь взаимными шуточками.

— Господин Вэй, можно вас на пару слов? — его голос был даже холоднее, чем обычно, от неприятного чувства внутри и кислоты, поднимающейся к горлу.

— Только если на пару, Ванцзи, — весело улыбнувшись девушке и подмигнув на прощание, Вэй Ин невероятно послушно подошел, до неприличия счастливый. От его вида собеседнику становилось только хуже, но ничего рационального в этом не было. — У меня не много времени, говори, только быстрее, пожалуйста.

Даже несмотря на то, что тон художника был очень мягким и дружелюбным, что случалось не часто, потому что тот предпочитал держать господина Лань на расстоянии как можно дальше от себя, Ванцзи все равно услышал не то и не так, как ему сказали. Весь этот странный день будто отравил его кровь, заставив зайтись желчью колючей досады и ревности. Не привыкший к тому, что его отодвигают на задний план и просят что-то там побыстрее и покороче, он взглянул на мужчину перед собой остро и холодно.

— Разве у вас, господин Вэй, еще не четвертая пара сегодня? Где ваша группа? — его тон сыпал кусочками крошеного льда и милая улыбка на лице Вэй Усяня тут же исчезла, тепло вдруг тоже пропало и куратора обжег собственный холод.

— Моя группа на паре у Ло Цинъян. Почему вас вдруг это интересует? — Ванцзи был раздражен, Вэй Усянь чувствовал обиду, потому что этот человек принялся донимать его накануне дня рождения и занимался этим целый день. Даже если сам не имел об этом ни малейшего представления.

— В расписании стоит ваша пара. И вы, если зовётесь преподавателем, должны ее провести. Это ваша работа. Как и сотрудничество со мной. И вы мне нужны вместе с вашей группой после четвертой пары, — поток слов вырвался из его рта и, стоило отзвучать последнему слову, как Ванцзи захотелось вернуть их все обратно, потому что он увидел на лице человека, с которым говорил, то же выражение лица, что и в прошлом, когда выяснилось, что вот так близко они стоят в последний раз.

— Как много слов, — и больше художник ничего не сказал, просто развернулся и ушел прочь быстрым шагом.

Его силуэт быстро исчез в темноте коридора. Шаги затихли на ступенях лестничного пролета. А Ванцзи так и продолжал стоять, чувствуя внутри пустоту от осознания, что что-то явно пошло не туда. Никто же не провоцировал его намеренно. Никто не злил. И даже Вэй Ин весь день вел себя больше, чем просто покладисто, почти так же, как в прошлом, светло и радостно улыбаясь.

— Я сбился со счёта, но пусть будет десять против минус сто тысяч триллионов. Сто тысяч триллионов, есть же такое число? — Лань Цзинъи оказался рядом бесшумно и в явно не подходящий момент. И он мог бы быть менее пессимистичным. Ничего же страшного не произошло, подумаешь, сделал мужчина художнику замечание.

— Сто тысяч триллионов? С минусом? — переведя взгляд на юношу, который с грустью брошенного щенка глядел вдаль коридора, Ванцзи задал вопрос.

— Думаю, это достойное число, если обидеть человека накануне его дня рождения, — сказав это, юноша недовольно бросил взгляд на своего опешившего начальника и молча развернулся, уходя туда, откуда пришёл.

Оставленный всеми в пустом коридоре, Лань Ванцзи стоял и думал о том, что не знает, что теперь с этим делать, и все равно немного сердится за то, что Вэй Ин вот так просто взял и ушел. Он не должен был уходить и оставлять его.

В то же время Вэй Усянь думал о том, что ему не стоило даже надеяться на человеческое отношение Господина Лань по отношению к себе. Этого никогда не было прежде, так почему должно было случиться сейчас? Этот человек даже не помнил о том, когда был его день рождения. Но вся соль в том, что он и не должен был этого помнить. Правда ведь. Они никогда не были близки, как бы он того не хотел. Так что ему не за что судить этого человека.

Стоило признаться, Вэй Ин был влюблен в эгоистичного мудака, которого интересует только он сам и ничто больше. И, увы, с этим ничего нельзя было сделать. Сердцу не объяснишь, что любить этого человека нельзя, оно видит в нем столько хорошего и чистого, что все дерьмо его натуры перестает существовать. Все, что он может, это делать то, что должен, и держаться как можно дальше от него впредь. Так будет лучше всего.

Не умирать же ему теперь?

Конца выходных один ждал лениво, закинув болящие от напряжения в мышцах ноги на спинку дивана, посматривая в обнимку с подушкой серии тайского лакорна о большой и чистой гейской любви. А второй изнывал от напряжения и чувства вины, в котором не желал признаваться. Если Вэй Ину уже было в принципе наплевать на то, что случилось в пятницу, особенно после вечеринки, которую для него закатил Вэнь Сюй, то Ванцзи казалось, будто весь белый свет смотрит на него с осуждением.

Помощник не хотел с ним разговаривать, считая выходные свободной зоной для выражения своих чувств. Поэтому единственным, кто вызвался помогать исправить ситуацию хоть как-то и успокоится самому Ванцзи, был его старший брат. Они решили умолчать в доме семьи Цзян о случившемся и, как понял куратор, его художник занимался отмечаниями с очень ограниченным кругом лиц. К примеру, Цзян Чэна и Цзинь Цзысюаня с Не Минцзюэ никто никуда не позвал. Самое смешное то, что шеф полиции выглядел самым обиженным, считая, что двух других было за что не звать, а вот он ничего не сделал плохого.

Это было в субботу. Тридцать первого числа, а уже первого, в воскресенье, придя как обычно в гости, мужчины вдруг оказались чисто в женском окружении. Похоже, именинник решил если и кутить, то два дня подряд, пока была такая возможность. Ванцзи от этого стало еще грустнее.

Купив подарок на вкус брата, куратор выбрал упаковочную бумагу и украшения, осторожно заворачивая подарок. Получилось очень красиво, даже жалко было разворачивать. Этим изначально он и собирался ограничиться, добавив разве что скромные извинения, но застряв по утру в пробке на пути к академии, в витрине цветочного магазина увидел свежие, только привезенные красные розы. Девушка выставляла их в витрину, когда мужчина зашел в магазин, оставив машину на обочине мигать аварийкой. И купив сразу большую охапку, он ушел, оставив флористку смущенно улыбаться и мечтательно краснеть, завидуя той, которая утром получит такой букет от такого мужчины.

Удивительно, как после всего случившегося Вэй Усянь не пошел на попятную. Не отказался участвовать в затее с выставкой.

Когда «та» получила букет от того самого, «той» захотелось как следует ударить пышными бутонами по наглой роже тому, кто их принёс. Художника остановило только то, что, во-первых, цветы ни в чем не виноваты. И во-вторых, он уже решил, что не будет никак реагировать, что бы айсберг в теле человека ни выкинул снова.

Конечно, Лань Ванцзи с букетом роз, идущий по коридорам академии, так и просился на холст, вызывая эстетические — и не только — оргазмы у женского пола, но подарили-то их ему. Какое разочарование. И пускай дамочки коллеги заперлись в своей комнатке, чтобы их возбужденные визги не так было слышно, мужчина знал, что за ними последует. Тоска.

И ладно бы только это. Когда он отказался принимать цветы и подарок, этот увалень сам признался в том, что подарок выбирал вообще не он. Кто бы сомневался. Слишком великая честь была бы оказана Вэй Усяню, если бы сам господин Лань снизошёл бы до того, чтобы купить ему что-нибудь. Пока куратор пораженно разглядывал изменившегося за выходные бывшего одноклассника-ныне коллегу, этот коллега, взяв свою папку и журнал, ушел, хлопнув дверью.

Он уже сказал — ему ничего не нужно от этого человека. Ни-че-го.

И мужчина не хотел это обсуждать, в отличие от Лань Ванцзи, который будто с цепи сорвался, не давая ему прохода. То ли на него так действовал изменившийся имидж художника, то ли этот несчастный совсем сошел с ума. Почему просто нельзя оставить его в покое? Разве это так сложно? Не нужны подарки, цветы, громкие слова и обещания. Вообще всего этого дерьма не нужно, если этот богатенький пижон не пытается за ним ухаживать. Потому что выглядит это именно как очень агрессивный подкат в духе корейской дорамы.

— Ваш предмет разве не история изобразительного искусства? — раздался четкий вопрос в тишине аудитории, пока Вэй Усянь по памяти, без своих заметок, начитывал сидящим в аудитории студентам лекцию, которую те усердно конспектировали.

Голос художника, до этого наполняющий огромное пространство, резко затих, оставляя присутствующих в тишине, которую нарушало только шуршание листов бумаги и едва слышный скрип стульев. Подняв взгляд на говорившего, а мужчина без сомнения мог на него указать, он удивленно вскинул брови и, отложив ручку, что крутил в руках, отошел от преподавательского стола. Неспешным шагом, в тишине, Вэй Усянь спустился с невысокой платформы и прошел между рядами длинных столов.

Остановившись недалеко от говорившего Лань Ванцзи, который устроился с комфортом почти в самом конце аудитории, господин преподаватель оперся бедром о стол, внимательно глядя в яркие светлые глаза почти желтого цвета.

— Вы правы. История изобразительного искусства. Неужели господину Лань есть что добавить к теме сегодняшней лекции? — было кое-что, что Лань Ванцзи успел понять за все время, что посещал занятия этого человека. Это то, что тот больше всего не любил, когда его прерывали и когда задавали вопросы, не относящиеся к теме. Но мужчина больше не мог спокойно сидеть и слушать.

— Тогда почему, если вы преподаете историю, не опираетесь на уже известные исторические факты? Учебной литературы по данному предмету более чем достаточно, разве я не прав? — история — это даты. История — это четкая последовательность событий. И искусства это тоже касается. Зачем говорить о том, что в современности не будет иметь значения? Есть уже готовая, четко отфильтрованная информация.

— Действительно, зачем искать информацию о эпохе, стиле и школе. Зачем рассматривать произведение, опираясь на то, что действительно двигало художником, его сотворившим. Зачем говорить о том, что этот художник был живым когда-то там в далеком прошлом, если сейчас все, что о нем широко известно, это две даты, соединённые черточкой и зацензуренный кусочек биографии. Ведь вы только подумайте, все уже написали в десятке книжек и любой дурак может пойти и вызубрить то, что там написано. Зачем тогда ходить на лекции? — Вэй Усянь говорил так, словно не злился. Мягкий спокойный голос лился потоком, пока мужчина расхаживал взад-вперед в проходе. Он даже выглядел так, будто не злился. И при этом Ванцзи и все присутствующие понимали, что сейчас рванет. — Я знаю почему. Потому что даже если вы вызубрите этот чертов учебник истории, приемная комиссия на экзамене может завалить вас, уточняя факты истории того времени, о которых автор учебника забыл упомянуть. Или придя на выставку вы столкнётесь с тем, что то, что вы учили по книжкам, едва ли один процент от ста знаний того, кто действительно занимался изучением истории.

Вэй Усянь резко остановился, его распущенные волосы, непривычно прямые, шелковым потоком скрыли спину до самых бедер. Постояв немного в тишине, художник развернулся, наклонился над Господином Лань, опираясь ладонью о столешницу, и снова заглянул в светлые глаза, припечатывая к месту.

— Я здесь ради того, чтобы учащиеся могли вынести в своих головах хоть что-то, чем смогут оперировать в будущем, — быстрое движение тонкой ладони и округлое ухо куратора оказалось зажато и выкручено прохладными цепкими пальцами, заставляя мужчину пораженно выпучить глаза и встать со своего места, повинуясь тянущей его вверх руке. — И я никому не позволю срывать моё занятие подобными вопросами, ставя под сомнения мой опыт и авторитет в этой аудитории.

Злой, как сам дьявол, Вэй Усянь выволок мужчину за ухо на виду у пораженных студентов прочь из аудитории и запер дверь перед его лицом. Сидящий рядом со своим начальником Лань Цзинъи сдерживался, чтобы не втянуть голову в плечи и прикрыться толстой тетрадью, в которую записывал лекцию, как и окружающие его студенты. Ему хотелось стать в этот момент как можно более незаметным. Он ведь не сделал ничего дурного, его наказывать вовсе не стоит.

— Есть еще сомневающиеся или недовольные? Нет? Отлично, — мужчина прошел обратно к своему месту, взял ручку, которую крутил, и вернулся к тому, на чем остановился.

Раз в месяц что-то подобное обязательно случалось в разных группах и на разных курсах. Кто-нибудь обязательно или попадался на нарушении дисциплины, или вдруг считал себя самым умным, влезая с попытками указать господину Вэй, как тот должен вести занятия. Однако, этот преподаватель еще ни разу не выгонял из помещения того, кто даже визуально превосходил его физически. Лучше было запомнить это как ценный урок и не пытаться оказаться на месте несчастного.

Коллеги же Вэй Усяня были так добры, что посоветовали мужчине впредь быть осторожнее с выражением собственных мыслей там и в то время, когда это считалось неуместным. В конце концов, он был не больше, чем консультантом, и уж точно никак не представителем учебной комиссии, которая проверяла преподавателей на профпригодность. И если к Вэй Усяню и его учебным планам у них не было никаких претензий, то и у него не должно было их быть.

Теперь Лань Ванцзи был тем, кто по праву мог раздавать советы о том, как испортить отношения с этим человеком в короткий срок. А все оттого, что чем бы господин Вэй не занимался, это никак не хотело складываться с картиной мира куратора.

Во всем, что его окружало, мужчина ценил точность. Правила всегда были его приоритетом. И он никогда не рвался эти правила менять или переписывать. Разве что в далеком детстве, когда искал способы обойти дядюшкины наставления и запреты. Художник же жил так, как будто нечему было его ограничивать. Кроме разве что Китайского законодательства. И в целом все в его жизни было хаотичным.

Постепенно уловив эту волну и переборов себя, ему начало удаваться снова выйти на более или менее ровное общение. В основном потому, что Вэй Ин так и остался удивительно отходчивым человеком, легко и быстро забывая обиды или неприятные инциденты.

Благодаря тому, что факт его промахов не поднимался, Ванцзи удалось наконец выйти на долгожданный рубеж. Подготовка к первой выставке. Однако ему так и не удалось добиться того, чтобы его художник проявлял хоть какую-то заинтересованность. Выбрал для него студентов с самыми лучшими средними баллами, составил списки и график практики для ректора, и на этом все. Только уныло сидел и ждал, пока это все закончится. Вид собственных картин его тоже не вдохновлял, и что бы Ванцзи не предлагал, тот реагировал примерно одинаково. Безразлично.

Это равнодушие закручивало желание доказать ему, что он может сотрясти небеса только сильнее в тугую пружину. Найти самое лучшее место? Нет проблем. Центр города, белый фасад с панорамными окнами, кирпичная кладка, окрашенная белилами, и подсветка, очень много подсветки, чтобы все буквально сияло нежным цветом. Студенты сбивались с ног, выполняя его поручения и запоминая, что нужно для того, чтобы все выстрелило в нужный момент. Грамотная реклама, приглашения для специальных гостей, фуршетный стол, алкоголь и конечно же музыка для атмосферы.

Во всем этом Вэй Ин остановился на пункте алкоголь. И пусть куратор был возмущен этим фактом, в разгар вечера самой выставки он отчасти даже был рад, что не поскупился на единственное требование художника.

Благодаря его известности в кругах искусства пришли все, кому были высланы именные приглашения, и простые люди не стеснялись заходить, не скупясь оплатить вход для себя и друзей, с которыми прогуливались в этот день поблизости. Деньги были небольшими, но давали шанс прикоснуться к прекрасному. Это того стоило. Однако стоило, наверное, учесть, что пусть даже Вэй Ин и предпочитал сидеть себе тихо в данный период своей жизни, довольствуясь безызвестностью, в прошлом он был личностью эксцентричной.

Из уютной каморки, где мужчина устроился в обнимку с бутылкой красного вина и сырной тарелкой, стоящей на раскладном табурете, его приходилось вытаскивать чуть ли не за уши, выгоняя на свет божий. Чтобы люди видели художника. Художник видеть людей не хотел, поэтому снова прятался, стоило Ванцзи отвлечься.

Признав, что выставка пока оказалась вполне себе ничего, и переобнимав всех знакомых и друзей, которые пришли ради него, Вэй Усянь считал свой долг до конца выполненным. Дети были заняты, получили полезный опыт, поработали на благо своего будущего и, пожалуй, хватит. В первую очередь с него.

— Надо же, а мне определенно нравится. Не Джозеф Збуквич, конечно, но вполне себе, — этот манерный голос с томными нотками господин Вэй узнал бы и через год, и через два, и через еще десять лет, если бы услышал. Просто оттого, что мужчина знал как никто, что появление этого человека означало конец хорошему настроению. Его настроению. — И кто автор? Где работники? Эй! Кто-нибудь?!

Эй! Кто-нибудь?! Тут дива в здании! Мысленно кричал Вэй Усянь, развернувшись спиной к небольшой группе дорого одетых мужчин и женщин, которые смеялись в аккомпанемент визгливому тону мужчины. Взяв со стола с напитками еще один бокал, он оглядел зал и, пока был такой момент, постарался скрыться с глаз.

Железная хватка сильных пальцев на плече однако спутала все карты. Господин в светло-сером костюме притянул Вэй Усяня к своей широкой мужественной груди и развернул в сторону толпы одним ловким движением. А ведь он хотел от них сбежать, неужели не выйдет.

Опрокинув в себя бокал под испепеляющим взглядом светло-карих глаз, художник глубоко вздохнул и поднял взгляд на удерживающий его айсберг.

— Господи боже, неужели это правда? — вот черт, пронеслось в лохматой голове после этих слов, сказанных с фальшивым удивлением. — Вэй Усянь, это действительно ты?

Инь Эхуанг, один из светил пекинской творческой элиты, получивший признание еще до того, как окончил академию искусств. И вокруг него его обожатели и прихлебатели, музы и спонсоры. Что такой человек забыл здесь, хочется спросить, но он не станет, у него все еще есть гордость и достоинство.

— Здравствуй, господин Инь, — челюсть двигалась со скрипом. Хотелось плюнуть и уйти, но его подпирал каменный мужик, который бдил за каждым его вздохом и стрелял глазами.

— Неожиданно, неожиданно, — тонкий мужчина с обесцвеченными волосами отделился от своей свиты и подошел к ним, чтобы встать напротив, оценивающе оглядывая Вэй Усяня, которому от этого становилось лишь противнее. Они не ладили. Никогда. Он вообще почти ни с кем не ладил среди художников, которые загребали деньги лопатами, продавая свои картины.

— Надеюсь, эта выставка для вас приятная неожиданность, — Ванцзи, похоже, наконец решил взять все на себя. Давно пора. В конце концов, этот бардак его рук дело. Вот пусть и разгребает.

— До сих пор удивляюсь, — эта манерная блондинка хихикала и строила глазки, как самая натуральная баба. И как только женщины еще воспринимали, этого гада ползучего, за мужика, обтираясь вокруг него в надежде на толику славы, которую можно было отхватить за компанию. — Но думаю, это всецело ваша заслуга. От этого человека можно было бы ожидать разве что чего-то взрывного. Ха-ха-ха, ха-ха, надеюсь, вы поняли, на что я намекаю.

Перед глазами Вэй Ина на секунду встал огромный зал, от пола до потолка заполненный черными клубами едкого дыма. Запах жженой резины и пластика из воспоминаний словно реальный ударил в нос. Для Лань Ванцзи это был бессмысленный набор слов, попытка в странную несмешную шутку, но для него это было болезненное напоминание о том, почему его здесь не должно быть.

Заметив, как побледнело прежде румяное от вина лицо художника и как остекленели глаза, сверкавшие влажным блеском в свете множества ламп, куратор, пусть и бывший скупым на эмоции человеком, понял, что было в брошенной фразе нечто такое, что задело мужчину за живое. И он не мог позволить, чтобы в этот день кто-то делал больно тому, кого он всеми силами старался удержать.

— Думаю, вы ошибаетесь, — мужчина, услышав эти три слова, перестал веселиться, а Вэй Ин растерянно моргнул и перевел туманный взгляд с чужого лица на куратора, глядя так, будто видел его впервые в своей жизни. — Эта выставка была организована только ради этого художника. Как дань моей глубокой признательности красоте его творчества.

После этих, достаточно громких слов, компания разделилась. Инь Эхуанг перестал смеяться, поняв, что его юмор из прошлого некому оценить, а его спутники не могли поддерживать волну веселья, натолкнувшись на здоровенный айсберг в виде хозяина этого мероприятия. Если уж кусок льда был способен потопить Титаник, то с кучкой бомондных сучек справиться ему не составит никакого труда.

— Значит, вы с художником в довольно близких отношениях? — на шаг вперед выступил еще один мужчина, внешность его была Вэй Усяню незнакома, но он не был бы собой, если бы позволил себе вот так просто взять и расслабиться, спуская все на тормозах. Господин Инь все еще был перед ним.

— Мы коллеги, — даже не друзья, и это правда. Художнику нечего было добавить к короткому ответу Лань Ванцзи.

— В таком случае, вы будете не против продать пару картин? Я давно ищу то, что скрасит интерьер моего загородного дома. Думаю, это как раз то, что мне нужно, — довольно неожиданное предложение. И, похоже, для всех присутствующих. И все равно, получив подтверждение исключительности своей работы, господин Лань не смягчился ни на секунду.

— Нет, — сказал как отрезал. И это еще больше удивило толпу, которая шокировано глазела на них, с трудом скрывая за масками пафоса свои эмоции. — Все эти картины принадлежат только мне.

— Тогда зачем вы их выставляете, если не с целью продать? — мягкий женский голос, и шикарная брюнетка с округлыми формами и ярким кричащим макияжем дивы на лице отставляет бедро, выгодно подчеркивая профиль фигуры. Нашла место для позирования, он, Вэй Усянь, тут между прочим продолжает вкрашиваться в мраморную статую по самые уши.

— Потому что я так хочу, — с каждым ответом люди вокруг все больше и больше удивлялись, прислушиваясь к их разговору. А Вэй Усянь, которого больше не держали, решил отойти в сторону, чтобы унять громко стучащее сердце.

Вот почему всегда так? Стоило этому человеку разбить все его ожидания, и спустя время обида будто растворяется. А стоит бросить хоть взгляд в его сторону, и он уже тает, как пломбир на солнце. Самое настоящее безобразие. Рано или поздно его сердце просто не выдержит этого напряжения.

И как бы не старался в итоге Господин Лань, а вечер, увы, не смог закончиться хорошо. Оказалось, что за одним таким Инь Эхуангом придет еще кто-нибудь, а следом за ним еще и еще. И если не дать вовремя одному художнику спрятаться, то он, захмелевший, будет способен учинить-таки беспредел, наказывая своего обидчика. И как бы Ванцзи не сердился, считая честь и достоинство основопологающими, даже он в итоге не мог сказать, что сожалеет очередному хаму, который получил завуалированное словесное оскорбление. Или вином прямо в напыщенное лицо. Собственно, именно на этом вечер Вэй Усяня и закончился.

Куратор не уследил за тем, что к никого не трогающему Вэй Ину подобрался очередной самоубийца. Кто-то из них вспоминал прошлое, кто-то просто начинал с оскорблений под видом советов, а кто-то и вовсе подавал странные знаки. Этот господин то ли принял художника за массивную женщину, то ли питал порочную страсть к мужчинам, решив, что Вэй Ину его предложение будет интересным. По крайней мере так понял сам Ванцзи. А несчастный уехал в испачканном красным вином костюме.

— Надеюсь, ты доволен, — стащив с себя ботинки, господин Вэй растекся по стулу, на котором сидел, вытянув ноги. Блаженно прищуренные глаза, уставшее лицо и толпа подростков, которые сонно моргают, сидя кому где повезло в опустевшем зале среди оставшейся еды, которую некуда девать, кроме как в себя.

— Был бы, если бы обошлось без скандалов, — о да, отчего-отчего, а от этого господин Лань бы отказался уж точно. Он не был готов к тому, что, во-первых, будет излишне много желающих отнять его картины, хотя всюду было прописано, что они не для продажи. И что Вэй Усянь такой проблемный. Не в смысле сам по себе, хотя не без этого, а что притягивает к себе неприятности, словно магнит.

— Ох, вот как? Не ты ли говорил о том, что мы в прошлом были знакомы? В таком случае должен был знать, что от меня сплошные неприятности, — несмотря на то, что мужчина до какого-то момента считал это незыблемой истиной, прямо сейчас он не мог с этим согласится.

— Мы знакомы. Это правда. Но ты не прав, — три фразы; Вэй Усянь смотрит на него, и в полумраке перестает существовать вся реальность. Столы и стулья, фужеры, бутылки вина и блюда с подсыхающей пармской ветчиной, студенты, дремлющие, опираясь друг на друга. Только лицо с легким румянцем на щеках, влажными губами и яркими глазами, сверкающими как две звезды. — И я знаю, что ты меня помнишь.

Художник недоуменно вскинул брови. И если бы Сичэнь не рассказал ему об их первой встрече в участке полиции, Ванцзи наверняка поверил бы этому невинному лицу и удивленному чистому взгляду. Но брат не стал бы его обманывать, говоря о том, что мужчина перед ним узнал его, а они слишком похожи, чтобы это не случилось снова, уже с ним.

— Брат сказал мне, — и Вэй Ин смущенно отводит взгляд в сторону. Его щеки гуще заливает румянец, что делает его только милее. — И поэтому, за твой обман я требую, чтобы ты нарисовал мне картину.

Нет, ну вы посмотрите на него. Какой нахал.