Краски жизни

Разве прошлое должно быть настолько болезненным? То, что осталось далеко позади, уже пройденный рубеж? Считается, что люди не должны чувствовать боли, вспоминая то, что делали когда-то. Стыд и неловкость, разве что. Но боль? Почему она пришла спустя столько лет, забираясь под кожу острыми иглами?

Мало было мучиться снами? Собственной неполноценностью перед этим миром? Теперь пришли еще и чувства, которых раньше не было. Пришли, когда уже поздно.

Закрывая глаза, он погружается в воспоминания. Не потому, что хочет, а потому, что иначе уже просто не получается. И перед ним ребенок, одним взглядом переворачивающий весь его маленький мир. Разве это правильно, испытывать нечто подобное? Все это уже никогда не вернуть. Что сделано, то сделано, разве это не должно его успокаивать? Раньше срабатывало. Можно было оглянуться назад и отпустить. Или, как выяснилось сейчас, просто отложить в долгий ящик.

Лань Ванцзи, столкнувшись с этим человеком, наконец, лицом к лицу, первым делом захотел позорно сбежать. В первый раз в жизни, получив отказ, он не вцепился в то, что ему нужно, а как страус сунул голову в песок. В голове стало пусто, тело отяжелело, а язык завязался узлом и слова не шли, чтобы остановить, заставить выслушать себя. Он хоть раз вот так отпускал от себя кого-либо? Нет. Нет, никогда.

А Вэй Усянь щелкнул его по носу как пятилетку, развернулся и ушел прочь. Человек, который никогда не уходил, даже если его гнали прочь едва не кулаками. Не помнит его. Не так куратор себе это представлял, возможно беда в этом. Ему удалось убедить себя, что все будет просто после всех тех усилий, что он уже приложил. А впереди оказалась длинная полоса препятствий.

В тот день господин Цзян только хлопнул его по плечу и, раздраженно фыркнув, предложил вернуться на парковку. Не пойти следом, не подождать, а сразу же уехать. И они уехали. Здание академии осталось позади и внутри все будто заледенело. Холод тревожил душу, пока он не переступил порог дома семьи Цзян снова. Там, как на зло, было ни спрятаться от того, что было ему нужно. Картины. Кто придумал развесить их буквально повсюду? Явно человек, склонный к самоистязанию.

Они были близко, а он был далеко. Первым порывом, глядя на них, стало попробовать сделать так, как сказал Вэй Ин. Хотя нет, теперь уже Вэй Усянь, если на то пошло. С чего он вообще вцепился в его первое имя. Столько лет прошло, детство давно минуло, а мужчина до сих пор даже мысленно зовет его так. Разве это правильно? Они ведь не близки и никогда не были, художник прав. Он, Ванцзи, сам в этом виноват.

Купить картины и уехать. Вот был его план, потому что сбегать — это всегда просто. Но когда куратор, наконец, нашел в себе силы заговорить об этом, ему самому вдруг стало стыдно. За самого себя. Ну купит он их, и что дальше? К чему ложь, одних картин уже будет мало. Закроет один образ в своей голове, покажет людям то, что видит и как, но расстаться с ними он не сможет, а на смену этому образу придет другой.

Мужчина видел достаточно. Картины, написанные Вэй... Усянем, можно было сортировать до бесконечности. Их слишком много. И все написаны в разное время. Но среди них нет новых. Даже забери он каким-либо чудом их все, рано или поздно захочется еще. Точно захочется, мужчина в этом даже не сомневался.

— С ним и в прошлом было так? — Цзян Чэн стоял спиной к Лань Ванцзи и глядел в зеркало, висящее над баром в позолоченной массивной раме. Его руки оглаживали высокий сосуд с виски и одиноко стоящий стакан с толстым дном. — Я имею в виду — сложно. С ним всегда было так сложно? Раньше, я помню, от него нельзя было найти покоя. Вездесущий человек. Даже смешно. В прошлом не отделаешься, сейчас не докричишься.

— Нет, — мужчине слова даются с трудом от осознания, насколько прав его собеседник. Все было именно так, Вэй... Усянь действительно был. Просто был, всегда. А сейчас он есть, но нет никого вокруг для него. — Я сам виноват.

— Вот и я о том же, — неприятный холод прошел по телу от этой фразы. Только спустя минуту, куратор понял, что речь уже шла не о нем. Продолжая смотреть в зеркало на свое отражение, Цзян Чэн сделал большой глоток виски, поморщился и с шумом отставил стакан прочь с глаз. — Я сам виноват. Вас он хотя бы не помнит, да и вы не тот человек, про которого можно подумать что-то плохое. А вот я накосячил за наше прошлое столько раз, что мне теперь никак не выпросить прощения.

Ох, если бы он только знал, как они в этом близки. Едва ли столько, сколько сделал Лань Ванцзи в юности, сможет быть меньше, совершенного господином Цзян. Если вспомнить, будучи мальчишкой он хоть раз сказал Вэй Усяню что-то хорошее? Ну хоть слово? Взгляд светло-карих глаз блуждал по комнате. Но память не отзывалась, потому что ничего не было. Совсем ничего.

С того момента, как они оказались в одном классе, и мальчик, настолько милый, что со своими завязанными в маленький хвостик волосами был похож на девочку, предложил ему дружить, Ванцзи не сказал ему ничего приятного. И несмотря на это, Вэй Ин не переставал ему улыбаться. Какой же он, оказывается, мерзкий. От самого себя противно.

Чуть что, младший Лань гнал единственного, кто хотел с ним дружить, от себя прочь. И ведь не потому, что не хотел, а потому, что просто не мог находиться с ним рядом. Ему было странно все. Что Вэй Ин постоянно смеялся и всем улыбался, был ужасно тактильным ребенком, трогая всё и всех вокруг себя. И еще кое-что, его любили. Любили все. Родители, которые целый год приходили забирать его после занятий, учителя, даже те, кто постоянно бранился на его неусидчивость, одноклассники. Все.

И во всем он был лучше многих. Не лучше него, потому что этого тогда простить никак было нельзя. Но лучше других. Самый быстрый, самый ловкий и до ужаса раздражающий Вэй Усянь, который, размахивая руками, словно ветряная мельница лопастями, с криком несся к нему через весь коридор, чтобы просто... поздороваться. Ванцзи не мог винить себя за то, что этот мальчишка раздражал его. Но он винил себя. За все тычки, грубые ответы, игнорирование. За все это.

Потому что это было неправильно и жестоко. Теперь это стало понятно. Что, называя другого «убожество», отказывая подать руку и с криком посылая катиться прочь, можно в будущем столкнуться с тем, что этот человек просто не взглянет даже в твою сторону.

И самое тошное, он ведь ему очень нравился все это время. В нем было столько хорошего и светлого. По-настоящему чистого, как первый снег, что аж болели глаза. Но обиды и раздражение каждый раз перевешивали. Мальчишкой Ванцзи злился на то, что Вэй Ин такой, какой он есть. Шумный, игривый, липучий, как приторно сладкая жевательная резинка. Что его ничего не портит, ни время, ни возраст, ни даже синяки на светлой нежной коже.

К сожалению, он не знал о том, что безразличие возвращается точно так же, как возвращается любовь. Не знал, что время играет в странные игры, развлекаясь неожиданными поворотами, которые всегда озадачивают участников. И в один прекрасный день ты будешь смертельно желать того или ту, кого послал к черту шестнадцать лет назад.

Смешно и больно.

— Я думал, может у вас получится. Сам не знаю что. Привлечь его, что ли. Заинтересовать. Он же по-другому ничего не делает. Без интереса, я имею в виду, — хозяин дома опустился перед мужчиной в белом костюме в массивное кресло, откидываясь на широкую спинку. Сильные пальцы растирали виски, брови хмурились. — Но он, зараза, будто задницей своей чувствует что-то не ладное и сразу дает деру. Я ведь просто хочу, чтобы он вернулся домой, а не играл в мистера независимость.

Ванцзи до сих пор представлял лишь смутно то, какими были отношения в семье Цзян. Он верил, что Цзян Яньли была той, кто относилась к художнику так, будто он был ей родным братом. Но в то же время чувствовал, что не все было так просто в этом доме. Ему не хотелось вмешиваться в это. Чужие отношения не его дело, но у них была общая цель. И Цзян Чэн, и он сам хотели привлечь внимание Вэй Усяня и войти в круг доверия.

Но если у господина Цзян действительно был железный повод, художник приходился ему братом, то у него с этим была проблема. Ванцзи просто хотел. Чувствовал, что это именно то, что ему нужно. И он просто не мог представить, что было бы с ним, если бы Сичэнь отдалился от него вот так. Поэтому навязчивый голос внутри требовал вмешаться. Чтобы помочь. Или же все испортить.

— Я хочу попробовать еще раз, — разве это не то, чего от него стоило ожидать? Спустя столько месяцев поисков, столько лет моральных терзаний. Отступить только потому, что ему сказали это сделать, будет слишком просто и слабохарактерно. А он не слабый.

— Вы уверены? — взгляд мужчины напротив смягчился. — Вэй Усянь может быть невыносимым, если захочет. Уверены, что готовы, и оно того стоит? — его подобным было не напугать. Не сейчас. Если обернуться к прошлому, то у него самого можно было научиться тому, как быть невыносимым.

— Оно того стоит, — и да, он уверен в том, что хочет попробовать еще раз. Очень хочет. Ведь, если не сделать этого, винить себя мужчина будет всю жизнь и поводов для этого только прибавится.

Ему во что бы то ни стало нужно было исправить эту ошибку прошлого. Чтобы то темное и гнетущее, сжимающее грудную клетку в железные тиски, наконец отпустило. Нужно было получить прощение за свою грубость, стать наконец понятным хоть для кого-нибудь, кто не связан с ним кровными узами. Ведь у Ванцзи никого не было. Никого, кроме семьи, половина членов которой относилась к нему как к предмету гордости, а не тому, кто может совершать ошибки.

Даже единственный раз, когда мужчина увлекся живым человеком, а не произведениями искусства. Женщиной. Она стала причиной, почему у них ничего не вышло. Можно бесконечно искать оправдания в том, что он захотел все прекратить, его невеста была готова вмешаться, хотя не имела на это права, или что они были слишком разными. Это все будет правдой лишь отчасти. А действительность в том, что как бы хорошо им не было, для нее Ванцзи оставался лишь образом. Ей было неважно, что у него в душе.

И при этом, глядя на Вэй... Усяня. Хотя нет, к черту, Вэй Ина. Они были похожи. Та женщина, что свела его с ума на несколько месяцев, и художник, держащий душу в плену своими картинами. Возможно, она привлекла его как яркий отблеск прошлого своей улыбкой, остротами, задорным смехом и искрящимися серыми глазами. Слишком похожи. Но Вэй Ин был настоящим. Сколько он его помнил, тот всегда был откровенным. Говорил то, что думал, делал то, что считал нужным. А она любила играть в странные игры. Не объясняя правил.

На этой откровенности бывшего одноклассника можно было сыграть. Поставить все козыри, что были у него на руках, ведь ему нужно не так много. Хватит и того, что этот человек не станет его сторониться. Уже будет замечательно.

И, может, собственный помощник перестанет смотреть на него так, как будто он облажался. Будто бы ему совсем нечего было доверить. Кто из них вообще взрослый? Лань Цзинъи глядел так, будто предали все его самые светлые ожидания. Встречаясь взглядом с юношей, который плотно притерся между доктором Вэнь и хозяйкой дома, поедая печенье в необъятных количествах, мужчина думает о том, что до сих пор не знает, как именно ему действовать дальше.

Да, он сказал господину Цзян о том, что хочет попробовать еще. Потому что действительно хочет не просто выставку, а чтобы Вэй Ин присутствовал на ней. Это ведь его картины. Разве ему не должно быть это интересно? Он же художник. Ванцзи давно в этом, и привык к тому, что ими движет в основном только одно желание. Заработать.

Но здесь явно было не все так легко. Иначе Усянь не отказался бы так быстро, намекая на то, чтобы мужчина засунул предложенные деньги куда-нибудь или кому-нибудь. Их-то он, конечно, засунет. Цзян Чэну на счет, чтобы тот отправил их брату как плату за картины, но это лишь первый шаг. Демонстрация его серьезных намерений сотрудничать.

А вот дальше... Нужно было собрать информацию и как можно больше про то, каким человеком стал бывший одноклассник. Для этого у него был Цзинъи. У парня определенно талант влезать туда, куда таких, как он, уже не пускают. Смешаться с толпой студентов, собрать все от слухов, не имеющих подтверждения, до горячего компромата, который можно было использовать, чтобы склонить самого зазнавшегося художника. И ещё, что немаловажно, он умел ладить с теми, кому симпатизировал. И если мальчишка сказал, что Вэй Ин кажется ему «прикольным», то определенно что-то из этого должно получиться.

Выпустив помощника покорять академию, мужчина не ждал получить результат здесь и сейчас. На это нужно было время. Хотя бы пару дней, особенно если вспомнить жалобы Цзян Яньли, которая и сама пробовала сговорится хоть с кем-либо из коллег своего младшего брата. У женщины ничего не вышло. И он ждал, что Цзинъи это тоже дастся непросто.

Но тот принес результат уже на следующий день. И этим результатом было довольно подробное расписание того, что в течение идущей недели должен был делать Вэй Ин в стенах своей работы. Тот оказался не просто натурщиком, а преподавателем, и кто бы мог подумать — школы искусствоведения. Художник, преподающий теорию. Это что-то определённо новое. Узнав об этом, Ванцзи было не ясно, почему не живопись, к примеру? Или портрет. Судя по его работам, это было то, в чем он был очень хорош.

— В четверг мастер Вэй будет читать большую лекцию о современном искусстве, на которую можно будет попасть всем студентам. Я осмотрел зал, в котором она будет идти, большой амфитеатр, если сесть на самом верху, он ни за что не увидит, что там кто-то лишний, — парень говорил так быстро и эмоционально, что его речь больше напоминала тарахтение. Столько энтузиазма. Интересно, а к своей учебе он относится так же ответственно?

— И что за тема? — нужно будет отправить отчет куратору Цзинъи, чтобы ему зачли идущую рабочую практику и не поставили в долг пропущенные занятия. И, может быть, даже самому послушать то, о чем будет рассказывать Вэй Ин амбициозным подросткам.

— В основном о влиянии открытых выставок, стрит-арта и контатных перформансов на аудиторию, — Ванцзи чуть не подавился горячим чаем, который медленно пил, наслаждаясь ароматом листьев земляники. Юноша, услышав агрессивное бульканье и надсадный кашель у себя за спиной, неловко потупил взгляд. — Мне кажется, это будет довольно интересно. По крайней мере, многие студенты хотят взять окно, чтобы прийти туда и послушать.

— И ты тоже хочешь пойти? — конечно хочет, по его юному лицу все отчетливо видно. И чего таить, он и сам бы сходил, чтобы послушать... то, о чем будет говорить этот человек. Пусть сейчас у него было некое предубеждение по поводу того, что художник, который не выставляется и не стремится к этому, мало в этом понимает, может он сам просто ошибается. Или в нем говорит обида?

— Мастер Вэй пользуется популярностью как преподаватель, — похоже, его тон задел Цзинъи. Тот едва заметно надулся и решил во что бы ни стало отстоять свою позицию. — Конечно, он странный, и неясно, насколько точно то, о чем он будет говорить, но я узнал за эти пару дней о нем достаточно много, чтобы надеяться на лучшее.

Интересно, что же такого мог узнать этот ребенок. Который еще даже до дипломного проекта не дошел. И все же, в нем говорит обида. Такая же, как и прежде. Если вспомнить, Вэй Ину, которого он знал, довольно легко давалось изображать на бумаге то, что видели его глаза. И так же просто мальчишкой тот запоминал большой объем теории, умея применять его на практике. Но мало всего этого, он был еще и изобретателен, выдумывал разную чушь, шел против правил.

Что если и сейчас он отказывается потому, что выставки, деньги и известность ему просто ни к чему? Что если ему вообще ничего не нужно? Чем ему тогда заинтересовать его?

— Что ты узнал? — отставив пустую чашку, спросил куратор, мягко оглаживая позолоченный краешек. Наслаждаться ароматами и вкусом было больше невозможно. Не то настроение. Оно стремительно становилось штормовым, как осенний ветер за окном.

— Ну, на самом деле не много. В основном то, что после школы жизнь этого человека была неотрывно связана с академией. Он даже ускоренно окончил педагогический, чтобы получить разрешение вести занятия и брать группу как куратор. Но в профессорском составе все равно не числится. Хотя жаль. На его частный курс уже почти не осталось мест. С такой известностью он может очень много зарабатывать, — и этот мальчишка учится в Шанхайской академии искусств, которая по статусу превосходит ту, о которой сейчас идет речь. Разве в ее стенах ему не лучше? Разве там не больше перспектив? К чему это унылое выражение на лице?

— Обучение — это в первую очередь ответственность, — эти слова неоднократно говорил его дядюшка и с ними Ванцзи был абсолютно согласен.

— Тогда почему бы нам не сходить вместе? На ту лекцию.

И действительно, почему бы. Встретившись взглядами, мужчина и юноша какое-то время буравили друг друга взглядами, пока не успокоили горящее пламя внутри. Сходим и посмотрим, кто прав в итоге. Так думал каждый из них, даже не представляя, чем это может для них обернуться. И чем в итоге и правда обернется.