Краски жизни

В мире, где люди живут в основном материальными ценностями, всегда есть место для того, чтобы существовать благодаря вдохновению. Это чувство может быть кратковременным, будто яркая вспышка, или наоборот тянуться долго, днями, заражая все существо. Каждую клеточку тела. Если идти у него на поводу, свою собственную жизнь станет проще и приятнее измерять. Мерилами будут уже не машины, деньги и недвижимость, а то, сколько всего ты создал своими руками. Картины, тексты, мелодии. Этим тоже можно оставить след в мире, и, по его мнению, он будет более ярким и значительным. Ведь раньше именно так все и было.

Семья мужчины была тесно связана с богемной частью китайского общества. В ней воспитывались известные музыканты, художники и архитекторы, и каждое имя вносилось и вспоминалось с большим уважением. Но и им все материальное было не чуждо. Особенно его деду и отцу, которые вовремя поняли, что прожить за счет искусства у их рода, увы, не выйдет. Глава семьи Лань был не так прост, как все думали. Совсем нет. За строгим классическим костюмом, в котором он появлялся в офисе своей компании, его сыновья видели простую белую рубашку с закатанными рукавами по локоть, домашние брюки в крупную клетку и как длинные сильные пальцы жмут на клавиши рояля, заставляя огромный черный инструмент нежно звучать. Или эти же пальцы перебирали струны гитары, которая, запакованная в тяжелый кожаный футляр, стояла и пылилась.

Но увы, это было очень давно. Целую жизнь назад, когда они с Сиченем были совсем маленькими. Тогда они еще не знали, что пройдет совсем немного времени и вместо своей уютной комнаты, одной на двоих в родительском доме, они будут жить на другом конце страны. Все то, что было у них, стерлось из детской памяти, остались только неясные пятна в воспоминаниях и короткие вспышки, как обрывки кинопленки.

В доме их дяди было хорошо, светло и просторно двум маленьким мальчикам. Но там нельзя было бегать, громко разговаривать и играть в активные игры. Хуань был постарше и, наученный отцом, вполне охотно слушался нового старшего родственника. Ванцзи же воспитывала в основном мать, поэтому слово «нельзя» он иногда не воспринимал буквально. Если ему не разрешали есть больше одного печенья за раз после еды, он брал деревянный трехногий табурет и, пододвинув его к кухонному ящику, взбирался на сидение и дотягивался до верхней полки к большой коробке. Его обязательно ловили. Каждый раз. И на недовольство Лань Циженя ребенок отвечал что-нибудь новое, всегда находя, как можно обойти то или иное правило в доме.

Ведь если съесть сначала одно печенье за столом, то это только один раз и совсем не то же самое, что откусить от нового, стоя на табуретке. В детской голове это совершенно разные вещи. И если банку со сладостью поставить на полку, подождать с пару минут и снова достать, то это уже тоже совершенно не то, что было до. И конечно, его наказывали.

Со временем, конечно, он перестал так делать, потому что мама все не приезжала и не приезжала, да и папа тоже. У них двоих остался только дядюшка, и каким бы строгим он не выглядел, на самом деле мужчина был очень заботливым. В его доме было много картин, а сам он увлекался каллиграфией и графикой. Первое увлечение более традиционное, второе — дань специализации, которую тот сам для себя выбрал. Если бы не педагогическое образование и школа, в которой Лань Цижень был директором, из него вышел бы блестящий архитектор.

Ванцзи очень нравилось наблюдать за тем, как рисует или чертит его дядюшка. Это очень успокаивало ребенка, который пусть и был спокойнее других, но все равно доставлял немало хлопот одинокому взрослому. Научить того писать кистью и ею же рисовать оказалось достаточно просто. Но только тушью. Стоило взять Лань Чжаню в руки краски, как все шло совершенно не так и не туда. Будто руки ребенка в один момент переставали слушаться. Но он все равно старался. Старался, чтобы во всем быть самым лучшим, потому что, когда пришла пора идти в среднюю школу, у них начались профильные занятия, и мальчику приходилось воевать с холстом в одиночку.

Сичень же решил пойти по стопам матери и отца, увлекаясь музыкой. Когда говорили про то, что сыновья в семье Лань — образец идеала, все соглашались. Но Ванцзи бы не согласился ни за что на свете, ведь совершенным из них двоих назвать можно было только старшего. Хуаню давалось все. Даже то, что никак не получалось у А-Чжаня. И демон с этими красками и историей, где нужно до поздней ночи зазубривать даты событий и множество имен. Банальное общение давалось старшему брату гораздо проще. И когда младший спрашивал, что же с ним, в конце концов, не так, Сичень не отвечал. Никто ему не отвечал из тех, у кого парень спрашивал. Только по волосам трепали заботливо и тяжело вздыхали, глядя в глаза. Какой же это ответ?

Вот только их жизнь всякий раз разваливается. Сначала родители, которые отдают их на воспитание, потому что думают, что они ничего не поймут, ведь они дети. Затем школа, в которую Ванцзи ходить не хочет, но молчит, из-за того что дяде не объяснишь его проблем, потому что он их просто не понимает. А когда подросток хочет обрезать волосы, чтобы перестали дразнить, бьет по рукам линейкой и сердится, что теперь тот не хочет с ним разговаривать. Когда его покрасневшие слегка опухшие пальцы замечают некстати внимательные серые глаза, ему хочется поскорее уйти, но от одноклассника не убежишь, даже если очень хочется, чтобы не врать, ведь врать очень плохо и наказание за ложь больнее гораздо. Тот говорит все сам, и Лань Чжань вместо слов опускает глаза в пол, не подтверждая и не опровергая чужие предположения. Парень думает, что он ошпарился горячей водой, ведь кожа выглядит похоже, красная и раздраженная. Ванцзи сделал столько всего неправильно, а этот ребенок мажет на кожу ему осторожно прохладными пальцами мазь и оставляет почти полный тюбик. И ладно бы только это. Ему вообще школу вспоминать не хотелось очень и очень долго.

Только спустя годы это меняется. После того как он получает школьный аттестат и награды, только после них отец вдруг снова появляется. Сичэнь уже учится в местной консерватории. Брат много работал и долго копил, чтобы купить флейту, какую хотела бы их мать, ей всегда нравился звук этого инструмента, а теперь ему говорят, что он должен все это бросить. Им говорят, что они все возвращаются в Шанхай.

Он сам соглашается только ради того, чтобы просто увидеть родителей спустя столько лет. Обида на них лежит за то, что не писали, не звонили и бросили их. Ужасно хочется снова увидеть маму, и ради этого Лань Хуань забирает документы. Они думают о хорошем, тихо улыбаются по ночам впервые за долгое время. И все зря. Зря, ведь стоит самолету сесть, а им пройти длинные коридоры и забрать свой багаж, как их даже не встречает никто. Совсем никто. И это первый звоночек.

Ванцзи думал, что они возвращаются, чтобы семья наконец объединилась, но все оказалось не так. Они оказались нужны лишь для того, чтобы Сичэнь готовился к тому, чтобы принять дела после отца, а он сам для того, чтобы его женили вместо брата. Какое ужасное разочарование. Просто словами не передать все то, что они чувствовали, сидя перед отцом в квартире, которая до сих пор ощущалась чужой, будто номер в отеле на несколько человек.

Это было давно. Лань Чжань успел за это время многое. Наслушаться множество врачей, окончить университет, так и оставаясь самой большой дядиной гордостью, прославиться как один из лучших кураторов и организаторов выставок, открыть и раскрутить свою небольшую компанию, а главное — при всем при этом остаться разочарованием для отца. Ему совсем недавно исполнилось двадцать девять лет, если считать от рождения, у него есть невеста, и он в курсе, что такое секс, но к ней за все время, что они знакомы, так и не хочется прикасаться. Ни к кому не хочется, и только Сичэнь с матерью поддерживают его.

Жизнь Ванцзи течет медленно и размеренно с виду. Красивая картинка, которой можно гордиться или завидовать. Но на самом деле эта жизнь тянется, как старая жевательная резинка, потерявшая цвет, запах и вкус, пока он не находит то, что зажигает его. Вдохновение. Это волшебное чувство, от которого невозможно усидеть на месте и хочется творить и даже совершать безумные вещи. Целовать девушку, которая, кажется, понимает, отчего болит сердце, и прикасаться к ней по-особенному, не стыдясь этого.

Возможно, это звучит ужасно, ведь у него есть невеста. Но на самом деле ее существование ни к чему его не обязывает. И хуже всего, сколько бы раз их ни сталкивали нос к носу, интерес так и не вспыхнул за долгие годы. Каждый раз, когда отец говорит ему о ней, мужчина хмурится и напрягается, вспоминая миловидное лицо, крашеные волосы и капризный тон. Она немного моложе его, всего на два года, но все равно ведет себя как маленькая. Они абсолютно не понимают друг друга, так о какой свадьбе может идти речь?

Даже то, что Ванцзи давным-давно один и те короткие интрижки так и остались в прошлом, не дает ему переступить через себя. Киу Ян никогда не станет для него вдохновением. Ей не удастся заставить почувствовать его то, что заставляет его сейчас мчаться на работу раньше обычного, чтобы, поднявшись в офис, распахнуть дверцы шкафов, вытаскивая на свет крупные папки с изображением картин, контактами их авторов и коротким описанием. Ее чуть смуглая от природы кожа не напоминает ему холст, и от нее не пахнет краской. Заставляет его искать среди плотных, подписанных маркером корешков, сон, и сероглазый мальчишка напоминает то в его прошлом, что он невольно забыл.

Мужчина листает файловые страницы, рассматривая снимки работ, написанных акварелью. Высокая стопка, похожая на пирамиду, возвышается, отбрасывая тень на столешницу. Игра света. Ему нужна игра света. Такая, как он видит прямо сейчас в своем кабинете. Бьющие лучи, сквозь щели в жалюзи оставляющие яркие теплые полосы на стене и мебели, играющие на листьях растений, за которыми ухаживает Лань Чжань. Кружащиеся частички пыли в этом свете выглядят как алмазная крошка и будто сверкают.

Первая папка, вторая, третья, в каждой не меньше пятидесяти разных работ, и все написаны акварелью, но среди них его взгляд ничего не цепляет. Перед глазами, стоит сомкнуть веки, нежные образы из прошлого, будто размытые водой. Высокие деревья с кривыми ветками и сочной листвой, маленькие птички и много, очень много солнца, которого здесь — в реальности — ему очень не хватает. Шанхайское небо белое, затянутое облаками и часто дождливое. Солнце бьет сквозь эту пелену, расцвечивая дорогу широкими лучами, и он знает, что если не во всех этих папках, то где-то точно есть то, что ему необходимо.

Мужчина уверен, потому что точно видел нечто подобное. И как только найдет, покажет это всему миру, заставит обратить внимание на то, как прекрасен свет греющий, ласковый. Где-то в архивах галерей обязательно стоит или висит одна такая работа или две. И пусть так, самое главное, что авторов Ванцзи умеет уговаривать, потому что умеет продавать, а все эти современные художники и писатели только этого и хотят. Чтобы их работы кто-то купил.

Он ждет в офисе, пока стрелки часов медленно ползут. Так же, едва переставляя ноги, тащится молодой студент, которого угораздило повестись на уговоры своего университетского куратора и устроиться на практику к господину Ланю, с которым он имел очень дальнее родство и общую фамилию, которая его счастливей не делала. Обычно начальник был тих и молчалив. Разговаривал только в крайнем случае, и за последний год приступы его повышенной активности можно было пересчитать по пальцам одной руки. И если Цзиньи не смогло взбодрить кофе с утра, то оживший взгляд светло-карих глаз смог. Будто ведро ледяной воды на голову.

— А-а-а... Господин Лань? — юноша открыл и закрыл рот, стоя на пороге кабинета начальника, в котором каждое утро поливал цветы и протирал пыль, потому что у того вроде как на нее была аллергия. Поглядев на часы, висящие на стене, помощник нахмурился и перевел взгляд снова на мужчину, сидящего в окружении синих объемных папок. Синих значит с акварелью, можно даже на корешки не смотреть, он же их сам сортировал и подписывал. — Вы сегодня особенно рано.

— Мне нужно уехать, — резкий, как понос, подумалось вдруг, но вслух Цзинъи говорить ничего не стал, только кивнул.

— Мне остаться в офисе на телефоне, или будут поручения? — его директор отличался тем, что разговаривал с очень узким кругом лиц. В чем была причина такого поведения, парню неизвестно, но это заставляло чувствовать себя особенным. Он задержался на этой работе именно потому, что каким-то непостижимым образом научился понимать, что именно хочет от него этот здоровый серьезный дядька в костюме и с лицом-кирпичом.

Мгм... — нижнее веко нервно дернулось, но толстая пластиковая оправа очков скрыла это от внимательного, но какого-то странного взгляда. — Работы акварелью, на которых изображен свет, — он долго молчал, пока наконец не произнес медленно эту фразу, и веко дернулось снова, уже сильнее.

— Изображен свет? Типа лучи? — Цзинъи подошел ближе к столу, закрывая папку, что лежала на краю стола, и оглядывая их, разбитые на стопки. — У нас точно такого нет. Можно посмотреть в архиве университета и на аукционах. На форумах, посвященных акварели, еще можно. — Юноша, задумавшись, подергал себя за оттопыренную губу. — А масло не подойдет? Маслом точно что-то было.

— Нет, — тон категоричный, и ровные темные брови едва заметно хмурятся. — Только акварель.

Ничего удивительного, что стажеры бежали от Лань Ванцзи, как от пожара, не отрабатывая в его компании и месяца. Не каждый мог выдержать причуды такого начальника, который то спокойно берет заказы, то ведет себя как страусом в задницу клюнутый, шокируя с раннего утра. Компромиссов с ним не было никаких. Либо делай так, как просят, либо дверь на выход всегда открыта. Ему нужно было оплачивать учебу, и Цзинъи выбирал первое, потому что его начальник, может, и был немного поехавшим на искусстве, но скупердяем не был и все его проекты приносили поражающий доход. Парень даже не думал, что сможет столько зарабатывать.

В его обязанности входило делать все то, что не хотел делать его директор. Речь чаще всего была о переговорах, ведении прямой продажи и присутствии на всяких маловажных мероприятиях. Если выставка была на заказ, как та, последняя, куда приехал даже старший брат господина Лань, то на помощника ложилась транспортировка и наблюдение за установкой картин и работой нанятого персонала. Ничего по-настоящему сложного директор делать не заставлял. С личными проектами было сложнее. Если по каким-то причинам художник не нравился Лань Ванцзи, а другого варианта тот не приемлел, то договаривался с рисовакой он. Убалтывать у него получалось лучше, чем таскать тяжести.

И если у Цзинъи его талант срабатывал на все сто процентов в девяти ситуаций из десяти, то Гао Канг таким похвастаться не мог, хотя еще год назад ему даже и усилия прикладывать не приходилось. Перед его взглядом, голосом, улыбкой и деньгами не мог устоять никто. Никто, кроме одного мужчины. Чиновник уже не знал, что можно придумать ещё, чтобы заинтересовать того, за кем он увивался, будто плющ. И все безрезультатно. Пятый месяц идет, а ему не досталось даже нормального поцелуя.

Мо Сюаньюй сводил его с ума и доводил до отчаянья. И что тошно, никаких особых усилий к этому не прикладывал. Тому достаточно было просто прийти в назначенное для свидания место или выйти из дома и сесть в салон автомобиля, а после морозить все попытки ухаживать. С ним было ужасно сложно, но просто до ужаса хорошо, когда художник сидит напротив в кафе или идет рядом по улице, молча, спокойно слушая любой его бред.

Что он только ни делал уже, пытаясь выбраться из зоны отчуждения. И всё впустую. Дарить цветы? Букеты не принимает, как бы дорого и роскошно они ни выглядели, да если и улыбнется им, то только из вежливости. Водить в ресторан? Так он сразу же или не голоден, или ему что-то не нравится, хотя что может не нравиться в одном из самых лучших заведений Тайбея? Лобстер его, что ли, за жопу цапнул? Так мужчина утешит, помнет и погладит, но нет же. Он уже устал от парков, простых кафешек, в которых Сюаньюй еще позволяет ему расплачиваться за них двоих, а не как во французском ресторане с пятью звездами Мишлен тот попросил разделить счет. Вилка для морепродуктов едва не осталась погнутой, а его уши точно уловили пару сочувствующих смешков.

И ведь ничем того не возьмешь.

Те, кто прознал про его беду, сразу пристали с советами. Один тупее другого. Тупее потому, что советовать ему начать эту бестолочь игнорировать, чтобы он вдруг ощутил нехватку его, Гао, внимания, — сущий тупизм. Он знает. Он и без них уже попытался так сделать, надеясь на то, что художник сам напишет или позвонит ему. Но нет же. Нет. Прошло две чертовых недели, и мужчина приехал сам, а тот только фыркнул и с порога сказал, что не баба, на подобное вестись. И ведь правда же не баба. С ними куда проще, они от последнего айфона или шубы не отказываются, а Сюаньюй прямо в магазине тяжело вздыхает, качает головой и выходит прочь. И ладно он не понимает, чего того не устраивает всё время, другие тоже не понимают.

И мужчина же не совсем дурак, он спросил. А тот посмотрел на него абсолютно серьезно и сказал «не хочу». Не хочу. Не хочу, мать вашу. А вот Гао хочет, очень хочет, чтобы эта задница перестала играть с ним в недотрогу. В чем проблема просто принять этот сраный айфон и в благодарность хотя бы дать себя поцеловать или потискать? Он же не просит сразу ноги раздвигать или отсасывать. Почему нельзя позволить просто одеть себя нормально или, к примеру, немного сменить прическу? Мужчина устал видеть однообразные свитера с высоким горлом, часто бесформенные строгие широкие брюки и одно и то же пальто с шерстяным шарфом и дурацкой вязаной шапкой. Да, выглядит, в целом, Сюаньюй приятно и аккуратно. Но почему нельзя хоть один раз на свидание надеть что-то облегающее?

Ходит как монашка и ведет себя так же.

Он пробовал подобрать одежду сам, примерно описывая девушке в магазине, что ему нужно. Вышло просто потрясающе, и неважно, сколько денег он оставил, дожидаясь, пока вещи сложат в большую коробку и упакуют в подарочную бумагу. И все его старания вылетают в трубу, потому что господин Гао не додумался срезать бирки с вещей, и Сюаньюй их просто возвращает, как и деньги.

Приятели сочувствующе вздыхают и говорят о том, что, может, просто стоит оставить все попытки. Им непонятно, какую игру затеяли с ним. Ему самому непонятно. Но отказаться от их встреч он не может, потому что парень ему правда нравится. То, как смеется с его плосковатых шуток о работе, то, как поправляет его шарф на шее и спрашивает, все ли у него хорошо и ел ли он сегодня. Сюаньюй странный. С ним как с другими не получается, но без него неинтересно и отвлечься не удается.

Ладно если бы мужчина не пытался переключиться. Пытался. После того как они поругались один-единственный раз, Гао Канг сорвался, чего с ним не случалось никогда. Всего день, и на его шее уже висел очаровательный парнишка, которой ловил каждое слово, довольно тыкая пальцем в меню ресторана, ни черта не понимая на французском, и так же довольно раздвигая ноги и подставляя зад. Но его смех фальшивый и спустя час он уже не помнит то, что мужчина ему рассказывал, и его смазливая рожа лишь отдаленно похожа на лицо одной чертовой недотроги.

Сюаньюй не ревнует. Гао Канг проверял, явившись на встречу со шлейфом аромата женских духов; и слава богам, от помады на лице или где ещё он успел отказаться, останавливая приятельницу. Нет. Сюаньюй просто разворачивается и уходит. Сначала мужчина думает, что вот оно, наконец-то доказательство того, что между ними что-то может быть. Черта с два. Догнав зазнобу в людской толпе и схватив за локоть, он натыкается на холодный разочарованный взгляд и чувствует, как весь энтузиазм и горячая гордость вылетают в трубу. Даже оправдаться не дает, зараза.

А какой смысл оправдываться, думает Вэй Ин, желая только одного, убраться подальше, но мужчина уже открывает рот, и он успевает только накрыть пальцами его губы. К чему слова, когда и без них всё ясно? С самого начала было понятно, что из этих их встреч ничего особого путного выйти не может. Они друг друга банально не слышат. Вернее, как: Усянь-то слышит, что ему говорят, только вот меняться не хочет и не будет. Гао хочет, чтобы он скакал вокруг него, как это делали другие, и преданно заглядывал в глаза не только когда тот разбрасывается деньгами направо и налево, но и когда берет член в рот. Проблема в том, что сосать он в принципе не собирается ни ему, ни кому-либо другому. Не умеет. А вот кусаться умеет, и очень больно.

Чиновнику бесполезно говорить о том, что ему не нужны его деньги и подарки. Тот же сам нашел ему работу. Так в чем проблема? Почему обязательно нужно рисоваться на публике? Он не его содержанка в брильянтовом ошейнике, он, мать твою, почти тридцатилетний мужик, пусть и хорошо сохранившийся. То, что природа наградила смазливой мордой, лет так на пять выглядящей моложе, не показатель. С его хрустящими суставами, скачущим давлением и ноющими костями Вэй Ин скорее дед, а не страстный мальчишка, готовый на любые подвиги и приключения. Сексуальные, в смысле. За простые и обычные он всеми руками и ногами за, но Гао сам отказывается.

Грустная правда: его кавалер хорош только там, где у него есть возможность нарезать понты. Театры, магазины, рестораны. Везде, где можно швырнуть деньгами, тот настоящий супермен, а как поехать с ним на пару дней в деревушку у старого храма, так сразу язык в жопу — и в кусты.

Для него ведь важны совсем не подарки, а простое человеческое участие. Кем в итоге они будут? Любовниками? Если да, то ему это не нужно. Гао хочет, чтобы они трахались, а Вэй Ин хочет семью. Как бы крут и горяч ни был мужчина, художнику нечего предложить. Его задница хороша, пока она в брюках и трогать можно только через плотную ткань, но сними с него все шмотки, открывающие только лицо и кисти рук, как он весь покрыт шрамами и пятнами. И ладно бы шрамы простые, тонкие, как при порезе, нет же. Если мужчина увидит их, у того точно возникнут вопросы, потому что бугристые неровные полосы покрывают спину, ребра, плечи, ноги и живот. И это не самые неприятные изъяны его тела.

Он ведь отказывается от одежды не просто так. Мало того, что на нее можно купить новую кухню на всю их семью, на эти деньги можно снять квартиру на три месяца с залогом и комиссией риэлтора. Так она ещё и обтягивает везде, делая его похожим на тощее длинное страшилище. Гао мог бы просто намекнуть, что ему нравятся дистрофики, и может быть, Усянь баловал бы его периодически зауженными брюками или водолазкой. Но чем-то одним, а не так, что он целиком выглядит как глист в скафандре. Чувство вкуса никто не отменял.

Чем дальше всё катилось по наклонной, тем категоричнее становился художник, а чиновник упрямее. До мордобоя пока не доходило, но образ нежной фиалки Вэй Ину приходилось ломать всё чаще и чаще, потому что, по сравнению с ухажером, он выглядел довольно субтильно. Вэни предупреждали его, что теперь проблем с весом и мышечной массой будет не избежать. Кто же знал, что всё будет так плохо?

Гао не был груб с ним. Не поднимал на него руку, как и раньше, и вообще держался молодцом, несмотря на усталость, недотрах и раздражение. Он просто вел себя так, будто Усянь был немощной овцой, неспособной дотащить что-либо тяжелее букета цветов, которые теперь не принимал совсем, надеясь, что мужчина перестанет их покупать сам. Как бы если предлагаешь помощь, то хорошо, спасибо, но умей принимать отказы. Нет значит нет.

Вэй Ин уже был готов к тому, что они просто разойдутся, потому что в последние дни чиновник вел себя совсем странно. Провоцировал его постоянно, старался вывести на эмоции, будто ему мало того, что его подопечным скоро вступительный экзамен рисовать и дети ужасно волнуются. У него сын школу заканчивает, а тут здоровому мужику острых ощущений не хватает. И художник не скрывал своих проблем, говорил всё достаточно прямо и открыто, чтобы избежать недомолвок и непонимания. Кто же знал, что вместо расставания мужчина предложит ему съехаться и жить вместе?

Согласиться на это он не мог. Это всё вообще пора было заканчивать. Только вот как? Сказать в лоб? А что именно сказать? «Прости, у нас ничего не выйдет, и давай перестанем пытаться», — так? Ничего другого в голову не приходило, а времени оставалось все меньше.

И похоже, вселенной было мало всех его проблем. Высшим силам хотелось доконать его окончательно и довести-таки до бутылки красного сухого, на которую они с бабулей неоднозначно так поглядывают, но сдерживаются, потому что там она стоит для празднования результатов экзамена Вэнь Юаня. Причем неважно, какими они будут, его сын хуже не станет в его глазах, даже если провалит всё разом. Но он не провалит, в этом Вэй Ин уверен.

В дверь колотят так, будто на улице Армагеддон, а дом семьи Вэнь — единственное надежное убежище; и угораздило же его оказаться к прихожей ближе всех и самому вызваться пойти открывать! Знал бы, кто там, бежал бы до Китайской границы, но когда дверь открыта и он оказывается нос к носу со своим прошлым, бежать уже поздно, да и некуда.