Краски жизни

Небольшая уютная кофейня в центре города, выходящая панорамными окнами на небольшую площадь, яркую и оживленную из-за толпы людей, что снуют по ней круглыми сутками. Уже давно деревья голые, тонкими сильными ветками тянущиеся к небу. Скоро они будут украшаться яркими гирляндами к праздникам и радовать всех прохожих своим видом. Прекрасный вид. Очень уютный в это время года, несмотря на хмурое небо, готовое вот-вот разразиться холодным дождем.

— Может, вина? — низкий хриплый голос вырывает его из задумчивости, заставляя повернуть голову.

— Вина? Вот так бессовестно предлагаешь мне выпить с тобой в середине дня? — он журит мужчину, сидящего напротив, заставляя его губы растянуться в мягкой улыбке.

— Почему бы и нет; может, это развеселит тебя хоть немного, — чужая рука тянется через стол к его, чтобы накрыть пальцы, которыми он все еще сжимает кофейную, уже пустую чашку. — К тому же, я всё ещё надеюсь, что сегодня ты останешься со мной подольше.

Мужчина руку не вырывает, позволяя горячим пальцам поглаживать и греть его кожу. Пусть трогает, если ему этого так хочется; подумаешь, с него не убудет. Да и какой вообще смысл дергаться прямо сейчас, когда можно просто наслаждаться обстановкой вокруг, не тратя при этом ни копейки.

Он снова оглядывает пространство вокруг себя и удовлетворенно вздыхает. В этом заведении ему нравится: тут приятно пахнет, вежливый персонал, хорошая музыка, и можно не бояться чужого внимания, потому что все целиком поглощены собой. Возможно, именно поэтому его привели именно сюда. Чтобы никто не мешал.

— Если только один бокал, — говорит, подумав, и расслабленно откидывается на мягкую спинку кресла, которое будто принесли из дворца, таким оно было изящным на вид.

Его спутник довольно кивает и подзывает к себе официанта, что срывается к ним так, будто от этого зависит его жизнь. Боже, и как его только угораздило во всё это влезть. Мужчина смотрит на щуплого мальчишку, явно студента, которому повезло сюда устроиться, на его бледное лицо, и думает, что одним бокалом сегодня точно не отделается. Он кладет перед господином барную карту, осторожно раскладывая по столу дополнительные брошюры, стараясь не сильно мельтешить перед чужими глазами, в то время как сам мужчина на юношу даже не смотрит. Еще бы он на него хоть внимание обратил.

Ему достаточно протянуть руку, длинными пальцами осторожно поднимая одну из тонких длинных книжиц, которая заинтересовала его более всего, и сделать вид, что он внимательно изучает всё, что в ней написано. На самом деле это глупый фарс, потому что никому абсолютно не важно, что мужчина попросит. Даже если он наобум назовет то, чего здесь нет, ему это из-под земли достанут.

Впрочем, ничего подобного делать персоналу заведения не потребовалось. Отложив от себя брошюру так, чтобы и его визави, и обслуживающий их официант ясно видели страницу, он, мягко улыбаясь, без слов указал на одну из строчек, гласившую «glory jade cabernet sauvignon». Неплохое красное, на его вкус. Будет большим расточительством вскрывать бутылку ради пары бокалов.

Официант, смотрящий на его руку, нервно глянул на мужчину, что его, собственно, и звал, стараясь по его лицу различить хоть какое-то выражение. Ему очень не хотелось из-за одной бутылки вина получить выговор, или вовсе лишиться работы.

— Неси, чего стоишь, — строго глянув на маявшегося мальчишку, смотревшего глазами битой собаки, отозвался тот.

А он что? А он ничего, сидит, опять в окно смотрит, думая, что если уж даете людям выбор, то хоть цены указывайте, а не просто наличие. Это была самая настоящая провокация, мужчина просто не смог удержаться, чтобы не подразниться. О том, что за эту его выходку придётся позже расплачиваться, он, впрочем, старался не думать.

Что вообще происходит? Если честно, Вэй Ин и сам до конца не понимал. С того дня, как Вэнь Нин вышел на работу в больницу, мужчина продолжил заниматься, как и раньше, домашними делами, помогая женщинам, которые не работали, и бабуле. На него спихнули подростка и друга, который от своего племянника мало чем отличался, если так задуматься, и Вэй Усяню приходилось заботиться о них. И если А-Юань был достаточно ответственным, то Вэнь Цюнлинь как был простофилей и растеряхой, так и остался. Слишком робкий и нерешительный, мужчина постоянно то забывал пропуск, то обед дома, если не что похуже. Тогда ему приходилось на метро добираться до клиники, бросив работу по дому, и везти другу забытую вещь.

В один из таких дней, когда растеряха Вэнь Нин забыл на тумбе в прихожей ключи от своего рабочего шкафчика с вещами, Вэй Ин не спешил вернуться домой сразу, как принёс их владельцу. Погода была особенно хороша, достаточно сухая, но не солнечная, без удушливой влажности в воздухе. Яркие палые листья шуршали под ногами, пахло поздней осенью и чем-то очень знакомым, древесным. Так пахнут холсты со свежесбитыми деревянными подрамниками, только-только прогрунтованные. Он любил осень в прошлой жизни, и, похоже, в этой тоже будет любить за ее особенный уют и чувства, наполняющие его. В такие дни, знаете, посещает особое вдохновение.

Поддавшись порыву, мужчина достал из кармана пальто довольно старый на вид телефон, чтобы глянуть на карте, где он сейчас находится. Очень хотелось зайти куда-нибудь, прежде чем возвращаться домой к привычным делам. Выпить чашку вкусного кофе, ведь в любом случае это приятнее стирки белья вручную. Только вот вместо уютной маленькой кофейни Вэй Ин вошел в высокие деревянные двери Национального музея, мимо которого просто не смог пройти. Ну а что, там же по-любому есть, где выпить что-нибудь горячее, а значит, он почти не отклонился от курса. Да и смотреть на скелеты динозавров явно интереснее, чем на замученных жизнью работников офисов или студентов, что как зомби бродят по улицам в такую рань.

Собственно, именно там они и познакомились.

Мужчина как раз добрался до зала, который, похоже, временно освободили для выставки репродукций знаменитых на весь мир полотен, привезенных из Шанхайского центрального музея искусства. Пусть и не первый раз в своей жизни, но смотреть на них было очень приятно. Но этот зал оказался не так интересен, как то, что ждало его дальше, за распахнутыми дверями. Гохуа. Тушь на шёлке пленяла взгляд любого, кто имел смелость туда зайти. Что же, его самого можно было считать потерянным для общества. Вэй Ин всегда признавал, что сама по себе каллиграфия была ему чужда, но вот если вместо выведения иероглифов нужно было изобразить нечто, трогающее душу, он, даже будучи студентом, был среди первых бравшихся за кисть. Ох, если бы не стекло, защищающее полотна, мужчина бы собственных рук не удержал.

— Неужели это правда всего лишь тушь на шёлке? — раздалось в стороне, отчего Вэй Усянь нервно вздрогнул.

В метре за его спиной у выставочной платформы стоял высокий мужчина, лица которого он не видел, но кроме них двоих в зале никого больше не было, и ему стало интересно глянуть, на что конкретно смотрел незнакомец.

— О, нет, перед вами суан, шёлк по правую сторону от входа до дальней стены, — тихо произнес Вэй Ин, становясь рядом и внимательно рассматривая изображение на бумаге.

— Разбираетесь в этом? — у него был очень приятный голос, мужественный, глубокий, его хотелось слушать.

Он ему не ответил, просто улыбнулся, глядя в черные глаза. Кто же знал, что после такого смущающего знакомства они проболтают до самого вечера, обойдя весь музей вдоль и поперек.

И вот сейчас мужчина сидит, смотрит в окно на площадь и ждет свое вино. Как он и думал, им приносят саму бутылку, неопытный мальчик-официант с горем пополам подрагивающими руками её открывает и разливает вино по бокалам. Рубиновая жидкость облизывает прозрачные тонкие стенки, распространяя тонкий приятный аромат, который мужчина чувствует даже сидя, откинувшись на спинку кресла. Его, откровенно говоря, балуют. Но самое интересное во всем этом — он сам ничего не может с этим сделать. Ничего радикального, если выражаться точнее.

Гао Канг был довольно неплохим человеком, не сильно навязчивым, резким или настойчивым. Со спокойным, сдержанным нравом, могучей высокой фигурой, которая притягивала женские взгляды, как сумка из новой коллекции «CHANEL» в витрине, и всё в нём было хорошо и замечательно. Кроме одной единственной вещи. Этот мужчина абсолютно не воспринимал отказа. Он был из того типа, которые берут крепость мором, спокойно сидя с сытой армией у ворот, поджидая, пока либо двери сами откроются, либо когда их можно будет вынести вместе со всеми ценностями. Не то чтобы Вэй Ин себя считал особой ценностью, но на дружбу с этим человеком он даже рассчитывать не мог. Ему уже во вторую их встречу ясно дали понять, чего хотят.

Почему в таком случае мужчина сейчас сидит за столом напротив этого человека? Да банально из-за того, что ему особо больше и не с кем проводить своё свободное время, исключая подростка, проводящего весь день в школе до позднего вечера, и Вэнь Нина, который работает сутками. Ну и чего греха таить, ради собственного самолюбия. Даже вспоминая своё богатое на события прошлое, Вэй Ин знает, что это первый человек, который с ним так, можно сказать, носится. Ещё немного, и он взаправду начнет чувствовать себя маленькой капризной госпожой с таким отношением к его персоне. Этого только ему не хватало.

Мужчина ясно давал понять: то, что между ними — не больше, чем просто приятное общение, ну максимум приятельство, если дружить с ним так откровенно не желают, но Гао Канга такой порядок не устраивал. Уже около месяца они играли в игру, в которой господин Гао откровенно заваливал его подарками и своим вниманием, а он откровенно от всего отказывался. В разных выражениях. Честно, он ему даже нагрубил пару раз, но вместо того чтобы вспылить как нормальный мужик и отстать от него, в этом плане этот достопочтенный господин продолжал его охаживать.

— Может, хочешь ещё что-нибудь? — подливая каберне в его пустой бокал, лаская слух, поинтересовался мужчина.

— Есть предложения? Культурные, разумеется, — отозвался Вэй Усянь, принимая напиток и делая осторожный глоток.

— А-Юй, — с улыбкой мягко позвал его Гао Канг, заставляя невольно смутиться.

— Понятия не имею, к кому вы обращаетесь, господин Гао, — голос звучит холодно, выражение лица отстраненное, вот и не скажешь, что в нём полбутылки плещется. — Для вас я Мо Сюаньюй, хотя с поблажкой на ваш почтенный возраст, так и быть, Сюаньюй.

— Юй-Юй сердится? — вот опять этот гад над ним издевается. И этот человек старше его на четыре года, а ведет себя, подначивая его и дразня, как подросток, разводя на прилюдный флирт.

В прошлом он бы точно на это повелся. И боги знают, чем бы это могло закончиться, если не горячим сексом в номере ближайшей гостиницы, потому что мозгов у него было, как у курицы, а гордости и пылу, будь здоров, чтобы радостно бросаться в любую рискованную авантюру. Сейчас же, лелея целостность собственной задницы и остатки душевного спокойствия, его потолок — это смотреть на мужчину так, чтобы тот устыдился собственных слов. Он точно не знал, где мог этому научиться, но, чёрт возьми, как же круто это работало. Этим новоприобретенным скиллом он пользовался без стыда и совести, усмиряя всех: от крикливых старушек в магазинах до особо общительных мужчин на улицах.

— Я надеюсь, господин закончил дурака валять, извращаясь над именем этого скромного юноши? — иронично вскинув бровь, поинтересовался Вэй Усянь.

— Рядом с этим юношей, право слово, господин теряет голову и не способен рассуждать здраво, сраженный красотой и обаянием в самое сердце, — от этого вкрадчивого шёпота кожа покрылась мурашками и дыхание сбилось. Умеет же смущать, зараза.

— Я же сказал, нет.

— Не сейчас, так не сейчас.

***

Он вспомнил, как ему казалось, всё, что, наверное, только мог. Своё детство, юность, и до того рокового дня, когда всё это кончилось. Именно кончилось. Того Вэй Усяня больше не существовало в этом мире, как ни прискорбно было говорить об этом. Всё потому, что между ним и тем, кого он помнил, была разница, равная самой глубокой пропасти. Его прошлая жизнь не была особо радостной, несмотря на большое количество хорошего в воспоминаниях. Она была трагичной, полной лишений, обид и невесть чего ещё. И виноват в большинстве своих несчастий был он сам. Слава Богу, всё это в прошлом.

Мужчина себе не врал, по крайней мере теперь. Его беспокоила судьба тех, кто считался его семьёй, людей, которые заботились о нём в меру своих возможностей и умений. Особенно сильно его волновала Цзян Яньли, но, так или иначе, судьба этой женщины с его судьбой больше пересекаться не должна. Для их же собственного блага.

Вэй Ин верил тому, что узнал от Вэнь Цин. Подруга не рискнула бы врать ему о чём-то подобном, как о чужом здоровье. Тем более о жизни женщины, которую он звал сестрой. Она свою часть их давней сделки выполнила безупречно, как и должна была. Так что, можно сказать, Вэй Усянь сделал всё от него зависящее, чтобы теперь позволить себе жить новой жизнью.

По правде, ему было страшно.

Это как попасть в чужое тело, которое до тебя жило и радовалось, имело воспоминания и личность. Это жить в этом теле и остро чувствовать, что всё это не твоё. И он не хотел, чтобы оно таковым становилось. Смотря на свое прошлое и пытаясь его прочувствовать, он понимал, что большая часть воспоминаний оставляла чувство униженности. Понятное дело, ему не хотелось принимать их обратно. Не хотелось снова становиться тем, об кого за доброту вытирали ноги. Всему рано или поздно должен же прийти конец.

Мать говорила ему, что не стоит помнить зла, причинённого тебе, и добра, причинённого тобой. Что же ему тогда должно было остаться? Неужели ровно противоположное? И ради чего? Для того, чтобы ценить других и ненавидеть самого себя, закапываясь в чувстве вины, взваливая на себя непосильную ношу ответственности? Конечно, всё это крайности. Конечно, всё это на самом деле довольно глупо.

Он больше не хотел оглядываться.

Но ещё больше мужчина не хотел давать другим людям ложную надежду. Как раньше уже ничего не будет. Пусть другие думают о том, как оценить его жизнь и его поступки, сути это не изменит, кто захочет увидеть правду, тот найдет возможность сделать это, не глядя на стороннее мнение. Кто же не захочет, до того ему и дела быть не должно.

Сейчас, в данный момент жизни Вэй Ина, у него было всё, чего простой человек может только хотеть. Дом, в который хочется возвращаться и где тебя по-настоящему, искренне ждут без колких подначек, неловких вопросов, странных обеспокоенных взглядов и неловкости. Где никто не кричит без необходимости, не ругается без повода и не стремится самоутвердиться за счёт другого человека. Дом, в прихожей которого и во дворе всегда поздно вечером зажигают свет, оставляя его до самого утра, даже если все уже давно вернулись. Где все друг о друге заботились и словом, и делом. Он никогда не боялся работать руками. Можно сказать, что вся его прошлая жизнь была построена именно на этом. Всё, что мужчина так хорошо умел, это рисовать, и это было смыслом его жизни. Если для счастья его новой семьи этими руками достаточно стирать бельё, готовить и копать землю, то он будет делать это без всяких возражений.

Чем больше времени проходило, день за днём, неделя за неделей, тем сильнее мужчина пускал корни, чувствуя себя наконец на своём месте. Больше всего в укреплении этого чувства содействовал, как ни странно, Вэнь Сычжуй. Его можно было понять, ведь родителей у мальчишки не было, они умерли, когда он был ещё совсем маленьким, и позаботиться в этой семье о нём могла либо его родная бабушка, либо брат и сестра его отца, но они сами были ещё почти детьми. Так подросток оказался на попечении большого количества дядюшек и тетушек, которые, к сожалению, не могли заменить настоящих родителей. И вот вдруг появляется он. Сам без семьи и друзей, за исключением разве что этой парочки Вэней; они как два одиночества, которых столкнули нос к носу. В какой-то момент Вэй Усянь и правда начал воспринимать Вэнь Юаня как ребенка, которого у него никогда не было и, возможно, никогда не будет. Но это всё случилось не без подачи последнего. О, их обоих это полностью устраивало.

Вот только мальчишка ничего не знал о его прошлом, в отличие от Вэнь Нина. Мужчина прекрасно видел удивлённые взгляды друга, но понимать их начал только тогда, когда память почти полностью вернулась к нему. Он вёл довольно легкомысленный стиль жизни, особенно личной. Одно дело — быть серьёзным в работе и учении, и совсем не то же самое бросаться из крайности в крайность во всём, что касается отношений с людьми. Тут уж ничего не поделаешь, да и прошлое есть прошлое. Его можно было отнести к людям, для которых флиртовать было так же естественно, как дышать; мужчине стоило только рот открыть, и из него тут же сыпались заигрывающие остроты и ласковые комплименты. Но он никогда не ставил себе цели соблазнить кого бы то ни было намеренно. Ему хватило быть отвергнутым один единственный раз.

Неудивительно, что друг был смущён тем, насколько близки стали он и А-Юань. Мужчина не производил впечатления того, кто мог бы серьёзно задумываться о создании семьи, но на самом деле о таких вещах, что в настоящем, что в прошлом, он не хотел рассуждать прилюдно, а поговорить о подобном с самим Вэнь Нином у него возможности так и не представилось.

Всего две вещи смущали Вэй Усяня. И как ни странно, они были связаны между собой.

Вся его жизнь, так или иначе, с начальной школы была связана с искусством. Это не было прихотью его родителей, как часто это бывает, ведь он ясно помнил, что до того, как отец открыл своё дело, он был учёным, пусть и бросил исследования ещё до его рождения. Было бы естественным, если бы они хотели видеть сына в науке или, к примеру, поддерживающим родительский бизнес, от которого давно ничего не осталось. Нет. Они позволили ему с детства заниматься тем, что просто нравилось, и со временем это просто переросло в дело жизни. А после них это поддержал его опекун, которому даже не пришлось прибегать к связям или оплачивать его учёбу. После окончания школы со всеми своими победами и заслугами он, будучи тогда ещё ребенком, смог поступить в Центральную академию изящных искусств. Будучи мальчишкой, он чуть не умер от счастья, когда его туда официально приняли. Это стоило ему стольких бессонных ночей, истраченных, заработанных на подработках денег на материалы, и нервов, но это всё окупилось. Оно стоило всего того, ведь это изменило всю его жизнь.

CAFA стала для него вторым домом. Причём буквально. Академия неспроста считается одной из самых престижных и известных художественных академий всего Китая. Чтобы учиться там, и учиться хорошо, необходимо было мало того что невиданное количество сил — самым главным было вдохновение. Многие вылетали просто потому, что одного только упорства становилось недостаточно. Курсов было много, преподаватели были требовательными и строгими, и нужно было невероятно сильно любить всё то, что ты делаешь, чтобы оставаться на плаву. Как он смог не растерять своей дерзости при этом, Вэй Ин не понимал до сих пор.

Ему не нужна была слава. Не нужно было становиться известным и продаваемым художником. Всё, чего тогда он хотел, это быть услышанным. Чтобы другие смогли увидеть этот мир так, как его видел он сам. Его картины часто подвергались критике, и неважно, от кого она исходила, её было просто нескончаемо много. Нереалистично. Слишком просто. Наивно. Глупо. Никто не говорил о его технике плохо. Все учебные проекты, за которые он брался, всегда засчитывались, пусть и некоторые со скрипом, без этого никуда. Но вот его собственные работы... Отклика они не находили. Разве что сестра их очень любила.

И вот теперь от всего того, за что его критиковали, похоже, не осталось ровным счётом ничего. Ему говорили, что его работы наивны? Что ж, теперь от этой нежной детской наивности не осталось и следа. Всё тепло и мягкая яркость исчезли. Их заменила жёсткость, насыщенность, интенсивность и грубость, оставляя в душе нечто глубокое, тяжёлое и давящее.

Это беспокоило мужчину. Но больше всего тревожило несколько резкое изменение стиля, который всегда отличал его работы от других; с этим он мог смириться, ведь это было, можно сказать, неизбежно. Его беспокоило то, что он не мог работать. Как любому привыкшему быть финансово независимым человеку, мужчина хотел трудиться и получать за это деньги. Что бы там ни говорила Вэнь Цин, тех денег, что она ему вернула, не могло хватить на весь остаток жизни. Их и на следующий год такой жизни наверняка бы не хватило. Вот только работу найти в его случае было не так-то просто. Лицом светить опасно; даже на встречи мужчина старался всегда ходить в маске и носил её как можно дольше, не снимая. По имеющимся у него документам устраиваться было чревато, а неофициально никто его на работу брать не хотел даже из местных. И самое поганое — у него не было ни одного документа об оконченном образовании. Никакого.

Академия дала ему не только диплом. После окончания она дала ему работу, дала возможность продолжать изучать новое, а после позволила учить других. Кем он при ней только ни работал, начиная от лаборанта то при одной школе, то при другой, заканчивая преподавателем. Его бывший профессор собственноручно вытолкал его получать необходимое педагогическое ускоренно только ради того, чтобы дать ему студентов. Он даже натурщиком был, с его-то бесстыдством.

Стерев тыльной стороной руки со лба испарину, Вэй Ин взялся за тряпку, смоченную в слабом растворе растворителя, чтобы вытереть испачканные пальцы. Ему всегда лучше всего думалось именно тогда, когда он рисовал. Это настраивало его на нужный лад, не давая мыслям разлетаться или утекать куда-то не в то русло. Причём было абсолютно неважно, чем он рисовал и что. У мужчины не было предубеждений по поводу материалов, было только настроение. Раньше, чаще всего, когда ему хотелось изобразить то, что было на душе, он брал акварель. Ей было написано большинство его работ. Но так было раньше. За всё время, проведенное в этом доме, Вэй Усянь притронулся к ней лишь раз.

Он уже хотел было снова взять в руки кисть, как его отвлёк громкий звук. Кто-то торопливо и шумно бежал вверх по лестнице, стуча ногами так, что ему из его дальней комнаты слышно было. Обычно единственным в доме, кто позволял себе носиться, был Вэнь Юань, вот только мальчишка страдал подобной ерундой нечасто. Переживая, что что-то могло случиться внизу, мужчина сделал пару шагов к двери, но не успел даже за ручку взяться, как та распахнулась. Перед ним с круглыми глазами стоял отнюдь не подросток, а кто бы мог подумать — его дражайший друг, и смотрел на него так, будто он был призраком.

— Т-там к-к тебе... — запинаясь, пролепетал Вэнь Нин, указывая пальцем в направлении лестницы. — К-к Мо Сюаньюю... — добавил друг, смутившись.