27 глава. Вопросы.
Выбор сердца — последнее, что должна слушать дебютантка.
Правило дебюта 27.
Рафаэль
— Герцог, вам письмо из столицы, — голос дворецкого был сдержан, как и подобает слуге при дворе.
Он положил запечатанный конверт на резной стол, поклонился и удалился. Я некоторое время не притрагивался к письму, просто смотрел на аккуратный почерк, на вензель, выведенный чернилами. Почерк Тристана. Что он мог написать мне после столь долгого молчания?
Я вскрыл письмо. Бумага хрустнула в тишине. Пробежал глазами строки — и сердце дрогнуло. Прочитал снова. Потом — в третий раз. Нет, мне не почудилось. Он звал меня с матушкой в столицу. На знакомство с его невестой. С Лидианной.
Лидианной...
Я откинулся в кресле, сжав письмо в ладони. Имя, которое я не произносил вслух с той ночи, как покинул её. Словно оно было проклятием. Или спасением. Я уехал тогда, убежал — как трус. Оставил её без слов, без объяснений. Я знал, что она заболела. Знал и не появился. Я сам приказал не докладывать мне ничего. Потому что не знал, что сделаю, если услышу, что с ней совсем плохо. Я боялся собственной слабости.
А теперь... Тристан. Мой брат. Её жених.
Моё сердце сжалось. Я будто почувствовал, как хрупкие пальцы Лиди вновь касаются моего лица, как она смотрит снизу вверх — с той странной смесью упрямства, дерзости и нежности, которую я ни в одной женщине больше не встречал.
Моя невестка.
Я встал, прошёлся по кабинету. Не мог сидеть. Не мог дышать.
Я сам её потерял.
И всё же... неужели она и правда выбрала его? Или это всего лишь месть? Ответ на моё бегство?
— Рафаэль? — в дверях появилась матушка. — Что случилось?
Я поднял взгляд. Она заметила письмо у меня в руке и, кажется, всё поняла, не услышав ни слова.
— Мы едем в столицу, — тихо сказал я. — Тристан женится.
Она медленно кивнула. А я добавил почти шепотом:
— На ней.
— На той девушке... Лидианна, кажется? — переспросила мать, присев в кресло напротив.
— Да, — ответил я глухо, не поднимая взгляда.
Повисла тишина. Я слышал, как она медленно выдохнула, как у неё сжались пальцы на подлокотниках кресла.
— Как так получилось?
Я пожал плечами.
— Не знаю.
Но это была ложь. Я знал. Я сам это допустил. Я отвернулся от неё, от Лиди, от всего, что между нами могло бы быть. Я оставил место... брату.
Мать смотрела на меня долго, как умеют только женщины, вынашивавшие мужчин. С какой-то древней тоской, с сочувствием, но и с упрёком.
— Ты ведь... любил её? — спросила она наконец.
Я медлил с ответом. Потом поднял глаза.
— Я не разлюбил.
Матушка поджала губы, словно проглотила горечь.
— Тогда почему, Рафаэль?
Я отвернулся к окну. За стеклом медленно кружился снег. Он падал, как время — холодно и безвозвратно.
— Потому что, — сказал я тихо, — иногда сердце боится быть счастливым. А иногда... не заслуживает.
Она встала. Подошла ко мне, положила ладонь мне на плечо.
— Тогда поезжай. Посмотри в её глаза. И, если всё ещё любишь — борись.
Я не ответил. Лишь сжал в руке письмо, будто в этом жесте мог удержать судьбу.
Лиди
Прошла неделя с того самого вечера, когда Тристан сделал мне предложение. Казалось, целая жизнь поместилась в эти семь дней. Дом наполнился волнением, тихими шепотками, шелестом тканей и тяжестью грядущего события. Подготовка к свадьбе велась неспешно, но со всем тщанием, какое полагалось союзу таких фамилий.
Моя будущая свекровь прислала список нужных дел, и дом сразу заполнился портными, вышивальщицами, поставщиками дорогих тканей и украшений. На нижнем этаже каждое утро раскладывали коробки с образцами кружев и шелков — выбирали ткань для платья, для вуали, перчаток и даже туфель. Утверждали список гостей, составляли карточки, обсуждали меню, музыкантов, цветы, и даже то, в каком порядке гости войдут в церковь. Всё было как в книжке, где чужая героиня выходит замуж. Всё — как надо. Всё — кроме моего сердца.
Я, признаться, пыталась не думать. Просто молчать, кивать, улыбаться. Не произносить имени Рафаэля даже мысленно.
Я сидела на подоконнике в своей комнате, держа в руках папку с эскизами платья. Невесомая вуаль из тончайшего тюля развевалась на сквозняке.
Дверь приоткрылась.
— Простите,госпожа , — в комнату заглянула одна из горничных, прижав к себе поднос с бумагами, — вас зовёт господин отец.
Я резко подняла голову.
— Отец?.. Он ведь вернулся сегодня утром, — повторила я почти шёпотом.
— Да,госпожа. Он в кабинете. Просил прийти без промедления.
Сердце сжалось.
Отец. Отец, которого я не видела с болезни. Который, по слухам, был весьма раздражён моими новостями. Почему он зовёт меня сейчас?
Я поставила папку на подоконник, поправила волосы, проверила — не дрожат ли руки, и вышла из комнаты.
Коридор казался длиннее обычного. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди.
Я остановилась у двери отцовского кабинета, будто на пороге судьбы. Деревянные панели казались мрачнее обычного, воздух был напряжён, как перед грозой. Набравшись решимости, я постучала.
— Входи, — отозвался знакомый голос.
Отец сидел за массивным дубовым столом, склонившись над кипой бумаг. В комнате пахло чернилами, старым деревом и чем-то ещё... чем-то неотвратимым. Я молча вошла и села напротив.
— Как твоё здоровье? — спросил он, не поднимая взгляда.
— Лучше, благодарю.
Он наконец посмотрел на меня. Секунда — и угол его рта дрогнул в подобии улыбки, сухой, почти деловой.
— Молодец. Говорят, ты сумела обворожить брата герцога. Хотя, если верить слухам, сам герцог был от тебя без ума.
— Это едва ли возможно, — прошептала я, глядя на свои руки. — Он уехал из столицы.
— Уехал... — задумчиво протянул отец, прищурившись. — Я слышал, будто принц тоже делал тебе предложение.
Я ничего не ответила. Молчание повисло между нами, словно тонкая, но прочная нить.
— Это был бы наилучший союз, Лидианна. Но, увы, поздно запрыгивать в последний вагон, как говорится.
Он усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Только усталость и расчёт.
— Твоя подруга, эта тиха и кротка, — продолжил он, — забеременела от принца на том самом вечере забвения. Мерзость, конечно, но весьма в духе нынешней молодёжи. Меня же интересует лишь одно: ты, надеюсь, не провела ту ночь с кем-то?
Он взглянул на меня пристально, взглядом, от которого хотелось отпрянуть.
— Нет, отец.
— Но ты всё же была на праздновании?
— Да.
— Кто поймал твой венок?
Мне ужасно хотелось солгать. И я солгала.
— Тристан.
Отец долго смотрел на меня, затем покачал головой.
— Ты забываешь, дитя моё, я вижу, когда ты врёшь. Так кто был с тобой в ту ночь? Кто держал тебя за руку, когда музыка стихла и свечи погасли?
Я медлила. Потом едва слышно прошептала:
— Рафаэль.
Он выпрямился, лицо его потемнело. Он ничего не сказал — и это было страшнее любого окрика. Я же сидела, опустив глаза, и слышала, как стучит моё сердце.
Он встал, прошёл к окну, заложив руки за спину.
— Герцог Ферроу, — произнёс он глухо. — Тот, кто исчез, не попрощавшись. И ты всё ещё думаешь о нём?
— Нет. — Ответ прозвучал слишком быстро.
Отец не поверил. И я знала, что не поверил.
— Тогда слушай внимательно, — его голос стал твёрдым. — Ты выйдешь замуж за Тристана. Не за герцога, не за принца, не за ветер с прошлых балов. Ты станешь женой, леди, а не чьим-то воспоминанием. И тебе нельзя оступиться. Ни в мыслях, ни в поступках.
Я кивнула.
— Я поняла, отец.
— Вот и умница. Ступай.
Я только вышла из кабинета, когда из полутьмы коридора словно выросла Аннет — её глаза сверкали любопытством, как у кошки, поймавшей мышь за хвост.
— О чём спрашивал отец? — прошептала она, схватив меня за локоть.
— О моём здоровье, — ответила я, стараясь пройти мимо.
— Ни ложь, ни вся правда, — хмыкнула она, не отступая. — Понятно.
Она сложила руки на груди и резко изменила тему, как это у неё часто бывало.
— Поговори с братом, чтобы он пустил меня на Сезон в следующем году!
— От меня это не зависит, — спокойно сказала я.
— Но вы же дружны! — голос её чуть не сорвался в жалобный вскрик. — Я так ждала этого момента... Больше, чем дня рождения, больше, чем Рождество! Я не сломаюсь, как ты! Я не такая!
Я остановилась. Её слова больно резанули, но я смотрела на неё молча.
Аннет, чуть помедлив, сбавила тон:
— Извини... я не хотела задеть. Но Ванона будет участвовать уже в следующем Сезоне! Если она найдёт кого-то раньше меня... ты же понимаешь?..
— Тогда ты должна радоваться за подругу.
— А ты радуешься за Фелисити? — резко парировала она.
Я прищурилась.
— Она мне не подруга. И хватит с меня вопросов. Кажется, тебя ждёт учитель по искусству — или ты решила опоздать на собственный урок из-за сплетен?
Аннет закатила глаза, пробормотала что-то невнятное и, задев меня плечом, развернулась. Её шаги заскрипели по ковру, исчезая в сторону восточного крыла.
Я осталась на месте. В коридоре стало тихо. Лишь слабый свет ламп колебался на стенах, и в этой зыбкой тени, как ни странно, я почувствовала лёгкое облегчение.
Пусть у Аннет свой Сезон, у Ваноны — свои надежды, а у Фелисити... что ж, у неё, кажется, уже есть результат.
А у меня — тишина и имя, которое я боюсь даже мысленно произнести.
Рафаэль.
Мне ведь придётся с ним встретиться.
Мысль пришла внезапно, как пощёчина. Я замерла посреди коридора, словно ступила в холодную воду.
Рафаэль.
Я сжала пальцы в тонкой перчатке — почти до боли. На какую-то секунду захотелось просто исчезнуть: испариться, превратиться в пыль, в тень, в лепесток, унесённый ветром. В кого угодно, только не в невесту Тристана Ферроу.
Перед свадьбой будет официальное знакомство с его семьёй — приём, приветствия, речи, смех, вино. Он там будет. Конечно, будет. Он глава рода.
Чёрт.
Я чуть не произнесла это вслух — так остро кольнула паника.
В ушах зашумело. Картины на стенах вдруг стали невыносимо ровными, пол — слишком прямым, воздух — слишком душным. Он увидит меня в свадебном платье. Услышит, как я клянусь его брату в верности. И я... я должна буду смотреть ему в глаза. Притворяться, будто ничего не было. Как будто я не сгорала в его руках. Как будто не помню его голоса во сне.
Я поспешно развернулась и направилась в свою комнату, чувствуя, как сердце сжимается с каждым шагом.
Нет.
Это всего лишь знакомство. Протокол. Светский этикет.
Я справлюсь.
Я должна.