25 глава. Предложение.
Доверие — роскошь, доступная лишь замужним.
Правило дебюта 25.
Лиди
Всё происходило где-то вне меня.
Они говорили, хлопотали, приносили чай, перебирали подушки, напевали что-то у кровати. Сменялись лица. Сначала мама. Потом Аннет. Иногда Фрея. Один раз — Тристан. Один раз — Лео. Я видела, как кто-то плачет. Как кто-то смеётся. Я даже слышала, как открылась дверь — кто-то зашел, потом резко вышел, громко хлопнув.
Но всё это будто сквозь толщу воды. Глухо. Без цвета. Без смысла.
Я лежала на кровати, глядя в одну и ту же точку на стене. Там была трещинка, ветвилась, как тонкая веточка. И каждый день я пыталась запомнить, где она начинается. Где заканчивается. Пыталась — и забывала. А потом снова. Как будто в этом было хоть что-то постоянное.
Говорят, время лечит.
Я не чувствовала времени. Только странную пустоту внутри. Как будто я умерла, а тело забыло.
Иногда, когда я закрывала глаза, возвращались те вечера. Его взгляд. Его голос. И шепот, обещания, руки, жар, поцелуи. А потом... те слова. Эти мерзкие строки в газете. Его исчезновение. Тон воды в ванне. Словно мир с меня просто сняли. Я осталась одна, голая и ничего не стоящая.
Я ненавидела ночь.
Потому что сны не приходили. Только лицо мамы — уставшее, измученное, пытающееся не показывать, что ей страшно за меня. Иногда я чувствовала, как она берёт мою ладонь. И всё равно — было всё равно. Я не умела больше плакать.
А потом как-то утром я услышала, как Аннет смеётся. За окном.
И я... удивилась. Смеяться — значит, это всё ещё возможно? Этот смех будто пробил маленькую дырочку в ледяной стене, что стояла между мной и остальными. А вечером Фрея прочитала мне стих. Он был глупый, лёгкий, весёлый. Но я почему-то вспомнила, как когда-то мы бегали босиком по саду. Я улыбнулась.
Сначала чуть-чуть. Почти незаметно. Только губами.
Потом стало приходить больше. Запах жасмина. Солнечные пятна на полу. Крик птиц у окна. И где-то внутри меня — тихо, осторожно — началось движение.
Я не выздоровела.
Я просто встала однажды. Подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза себе — не девочке, которую любили, не той, о которой писали в газетах, не его возлюбленной. Просто — себе.
И сказала: «Ты ещё здесь».
А значит, надо жить.
Рафаэля я с того вечера не видела.
Но я до сих пор помню каждый звук той ночи.
Дождь — как бесконечное падение.
Гром — как расколотое небо.
И матушкин голос — тихий, почти детский. Она пела, не глядя на меня, просто гладила ладонью по волосам. Как в детстве, когда у меня поднималась температура, и я бредила чем-то страшным, о чём потом не могла рассказать. Только теперь лихорадка была в голове, а страшное — в сердце.
Я просто смотрела в стену. Изолированная от всего.
От мыслей. От себя. От него.
И вдруг — тень в двери.
Шаги. Мокрые. Тяжёлые.
Я смотрела — и знала. Это он.
Рафаэль.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Неправильное. Нездоровое. Паника. Как будто мир внезапно стал безвоздушным. Грудь будто кто-то сжал изнутри. Воздух не входил. Я пыталась сделать вдох — но он рвался, прерывался.
Руки задрожали. Я прижалась к матери сильнее. Молча. Язык будто прирос к нёбу.
Он стоял в дверях — и молчал.
Ни одного слова. Ни взгляда, ни объяснения.
А я смотрела на свои дрожащие пальцы... и понимала: всё.
Я влюбилась.
Полюбила того, кого не должна была даже подпускать к сердцу.
Ведь он же... не остался.
Он ушёл.
Как только стало тяжело — исчез.
Не было ни «прости», ни «объясни», ни «дай мне шанс». Не было даже письма.
Он мог хотя бы...
Хотя бы письмо.
Одно. Короткое. На обрывке пергамента.
Мог бы.
Но не захотел.
Осталась я.
Разбитая.
С одиночеством, которое не лечится словами других.
С этим... безмолвием. После которого больно даже дышать.
Матушка потом говорила, что всё наладится.
Что раны заживают.
Но есть такие — что остаются под кожей навсегда.
Их не видно — но они ноют, когда дождь. Когда гром. Когда кто-то входит в комнату слишком тихо.
Рафаэль ушёл, не оставив после себя ничего.
Ничего... кроме моего разбитого сердца.
Но меня спасали конные прогулки.
Странно — именно эти тихие выезды по окрестностям, по пыльным дорогам, где трава коснулась лодыжек лошади, где деревья шелестели листвой, будто шептали: живи, живи... ещё немного...
Это помогало.
Больше, чем разговоры, чем чай с валерианой, чем сочувственные взгляды.
Сопровождал меня обычно Тристан.
Он не задавал лишних вопросов. Молчал, когда мне нужно было молчание. Говорил — только когда чувствовал, что я готова слышать.
Сегодня не было исключением.
Мы ехали шагом, не торопясь.Лето освещало верхушки деревьев. Я закрыла на мгновение глаза — ветер тронул лицо, и в этом было что-то очищающее.
— Вы поедете завтра на вечер стихов у маркизы Романовой? — первым нарушил тишину Тристан.
Я приоткрыла глаза.
— Собиралась... Думаю, мне пойдёт это на пользу.
Я немного улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя, что могу.
— Вы прочитаете что-то, мсье Тристан? — спросила я, с тенью лукавства в голосе.
Он сделал вид, что задумался, а потом, слегка наклонив голову и улыбнувшись краешком губ, с важным видом поклонился, как мог на коне:
— Если того пожелает Леди — я готов читать и сердце, и душу.
Я хмыкнула.
— Главное, чтобы не скучно. И не про битвы и кровь. Я устала от драм.
Он взглянул на меня — с тем редким выражением, которое не нуждается в словах.
— Тогда будет только свет. Обещаю.
И в этот момент я поймала себя на мысли, что дышу... легче.
Не так, как раньше.
Но всё-таки — дышу.
На вечер стихов со мной поехали матушка и брат.
Карета мягко покачивалась на поворотах, и я смотрела в окно, делая вид, что любуюсь фонарями. На самом деле — просто не хотела встречаться с глазами Маркуса. Он, как всегда, о чём-то думал, будто у него в голове шли сразу три шахматные партии. Я знала, одна из них — про меня. Он всегда был таким.
Матушка же беспокоилась по-своему.
— Ты слишком похудела, милая, — говорила она, поправляя мне перчатку. — Щёки снова запали. Надо бы тебе куриный бульон с клёцками. Вспомни, как ты их любила в детстве.
Я кивнула, как послушная. Но знала — куриный бульон вряд ли справится с тем, что творилось внутри меня.
Поместье маркизы Елены появилось за поворотом — изящное, тонкое, будто вышитое из света и стекла.
Я была здесь лишь однажды, на завтраке.
Тот день остался у меня в памяти...
В тот самый день стали шептать, что Рафаэль якобы захаживал к Фелисити.
Ненужные воспоминания всплыли, как дохлые рыбы в мутной воде. Я отогнала их. Не сейчас. Не здесь.
Вечер обещал быть светским, безобидным, даже чарующим.
По крайней мере, на первый взгляд.
Поместье маркизы Елены тонуло в свечах и мягкой классике.
Слуги вежливо указывали путь, залы были наполнены ароматом ирисов и корицы — любимые ноты хозяйки.
Я держалась рядом с матушкой. Она вела себя спокойно, почти царственно. Маркус же, как всегда, скользил по толпе взглядом, будто проверяя, кто чего стоит.
— Леди Лидианна, — наклонилась к моему уху Елена, появившись словно из воздуха. — Я так рада вас видеть.
Я натянуто улыбнулась.
— Благодарю за приглашение, маркиза.
— Это честь. Вы выглядите... — она замялась. — Очень нежно.
Нежно. Такое слово. Будто я — хрупкая фарфоровая статуэтка, которую боятся тронуть.
Первое выступление началось — юный поэт в мундире плохо скрывал волнение, его голос дрожал. Стихи были о любви. Разумеется. Я слушала, но не слышала.
Официальный глашатай прогремел в зале почти как орудие:
— Его Высочество кронпринц Леопольд Альтвуд и... её светлость, кронпринцесса Фелисити.
Зал на миг замолчал.
А затем раздались вежливые аплодисменты, выверенные, приличествующие случаю, но не от души.
Они вошли под руку. И этого касания было достаточно, чтобы меня чуть повело.
Беременность... значит, она добилась своего.
Теперь всё официально. Законно. Навсегда.
Я позволила себе один взгляд.
Встретилась глазами с Лео — он смотрел на меня. Спокойно, сдержанно, как человек, который всё понимает, но не может ничего изменить.
Затем — с Фелисити.
Она мгновенно опустила взгляд, будто вспыхнула внутри, и тут же повернулась к Лео, вцепившись в его руку чуть крепче.
Но он не ответил.
Наоборот — отпустил её пальцы, выпрямился и... направился ко мне.
Что он делает?!
На него же смотрят все.
Я не могла поверить — сердце заколотилось, пальцы судорожно сжали веер, которым я тут же прикрыла пол-лица.
Боже, это точно принц? Где его манеры, где холодность, к которой я привыкла?
Его шаги — ровные, уверенные — пробивались сквозь толпу, будто он просто шел ко мне, а не от своей беременной жены.
Фелисити смотрела ему вслед. Я видела, как её лицо побледнело, как она судорожно расправила складку на платье и сделала вид, будто о чём-то говорит с маркизой Романовой.
Он подошёл.
— Как вам вечер? — его голос был тих, ровен. Как будто не нарушал правил.
— Как вы могли бросить свою новоиспечённую супругу? — прошептала я в сторону, почти не шевеля губами.
— Нельзя?
— Вы принц. Вам решать. — Я опустила веер. — Но если вы спрашиваете меня как друга... то нет.
Это было предельно честно.
Он выдержал паузу. Молчал, смотря мне в глаза.
— А если я спрашиваю вас не как друга?
Я вздрогнула.
От слов, от тона, от хрупкой грани, на которой мы стояли.
— Тогда вам и вовсе не следовало подходить, — тихо сказала я и отвела взгляд, делая шаг в сторону. — Ради неё. И ради меня.
Но он не двигался.
И в этом неподвижном стоянии было больше желания, чем в любом жесте.
И больше боли, чем я могла вынести.
Когда я лежала в постели, измученная, словно переломанная изнутри, он пришёл ко мне.
Принц Леопольд.
Он сел рядом, не дотрагиваясь.
— Я влюбился в тебя, — тихо сказал он тогда.
Я отвернулась к окну. Я не могла. Не хотела.
Он рассмеялся.
— Ничего страшного, — сказал легко, почти весело. — Мне ведь достаточно и этого.
Но почему же тогда в его глазах была такая бесконечная грусть?
•
— А сейчас, — объявила хозяйка вечера, — для вас выступает мсье Ферроу.
Я обернулась. Тристан стоял на сцене. Прямой, уверенный, в своём светлом фраке.
Но не в образе. Настоящий.
Он смотрел не в зал. Он смотрел только на меня.
И улыбался.
Я почувствовала, как принц рядом сдвинулся чуть ближе. Его рукав слегка задел моё плечо, и это едва заметное прикосновение — как вспышка.
Я шагнула вперёд, ближе к сцене.
Тристан раскрыл томик и начал читать.
Шекспир.
Сонет 18.
Голос его был низкий, чуть дрожащий, но твёрдый:
Shall I compare thee to a summer's day?
Thou art more lovely and more temperate...
...So long as men can breathe or eyes can see,
So long lives this, and this gives life to thee.
Он закрыл книгу. Молча. На секунду прикрыл глаза. А потом — выдохнул:
— Леди Лидианна... — пауза. Вся комната затаила дыхание. — Вы выйдете за меня замуж?
Мурашки по коже.
Пульс — где-то в ушах.
Грудная клетка будто сжалась.
Не сейчас. Не здесь. Это же неправильно...
— А за него выйдешь? — хрипло прошептал Лео, склонившись к моему уху.
Так тихо, что никто, кроме меня, не мог услышать.
Голос его дрожал.
И в нём было всё — и нежность, и злость, и отчаяние.
Я смотрела на Тристана.
Он не отводил взгляда.
Он был готов.
Он был рядом, когда я падала.
Но...
Я повернулась к принцу.
В глаза.
И прошептала:
— Да.
И мир перевернулся.
Бесконечное чередование поздравлений.
Дамы в пастельных перчатках, их надушенные щёки, их «ах, как трогательно!», «вы так подходите друг другу!», «он — просто сокровище!»
Я кивала, улыбалась.
Матушка буквально порхала рядом, схваченная в водоворот разговоров. Её щеки алели, глаза сияли.
Принца я уже не видела — он исчез.
— Ты блистала, — прошептал Тристан, склонившись ко мне.
Я ответила слабой улыбкой и, не задумываясь, положила ладонь на его руку. Он, конечно, ободряюще её сжал.
— Прошу прощения... — я чуть наклонилась к нему. — Я... рада такому повороту. И всё же мне стало немного дурно. Хотелось бы... подышать воздухом.
— Мне пойти с тобой? — сразу встревожился он.
— Нет, нет, — поспешно покачала головой. — Тем более, лорды уже заждались тебя. Не лишай их стихов, мсье Ферроу.
Он усмехнулся, но глаза его остались тревожными.
Я чуть склонилась в полупоклоне и направилась к выходу.
Матушка даже не заметила — её буквально окружили остальные матери с дочерьми: видимо, начинали примерять роль будущей свекрови.
Зал остался позади. Шум стих.
Коридоры поместья были прохладными, и это сразу отрезвляло. Я прошла мимо нескольких окон, и наконец, оказавшись в боковом саду, вдохнула полной грудью.
Свежесть. Тишина. Покой.
Правильно. Это правильно.
Я выхожу замуж за Тристана.
Он добр.
Он рядом.
Он не исчезает, не оставляет за собой пепла и пустоты.
Рафаэль...
С того вечера прошло три недели.
Он ни разу не появился. Ни письма, ни весточки.
Ничего.
Он точно знал, что я заболела. Знал.
А значит... сознательно выбрал не прийти.
Не узнать.
Не обнять.
Не сказать хоть что-то.
Я почувствовала, как сжимаются пальцы, будто пытаясь удержать хоть какую-то твёрдость внутри себя.
Я заболела из-за него.
От боли, от одиночества, от того, как он ушёл, будто меня не было вовсе.
Была ли я вообще для него чем-то...?
Сделав пару шагов по выложенной камнем тропинке, я запрокинула голову и взглянула на небо.
Звёзды.
Чистые, как будто всё ещё существует какая-то правильная гармония в мире.
Словно кто-то следит за тем, чтобы каждая звезда стояла на своём месте.
А меня... никто не удержал.
Но теперь — всё иначе.
Теперь я снова на своём месте.
У Тристана добрая душа.
Он смотрит на меня так, как будто я — свет. Как будто даже мои тени ему дороги.
Может, любовь — это и есть выбор. Не вспышка, не лихорадка чувств, не ураган. А выбор. Каждый день.
А Рафаэль...
Он сделал свой выбор.
Он не выбрал меня.
Я опустила голову и выдохнула.
Больно.
Но уже не рвёт изнутри.
Просто — тяжело.
— Всё правильно, — шепчу себе. — Всё правильно.
Мне весьма недоставало Фреи. В этот волнительный вечер, когда столь многое внутри меня поднималось и оседало, как приливное дыхание океана, — мне необходим был человек, способный выслушать и понять. Душа моя, смущённая неожиданным предложением Тристана, стремилась к покою и простоте дружеской поддержки.
Остудив разум под открытым небом и сделав несколько неторопливых шагов вдоль балкона, я вновь вернулась в дом. Однако в общем зале, где шум и свет ещё царили, ни маркизы Елены, ни моего брата, Маркуса, не оказалось. Это удивило меня. Разве не подобает брату быть рядом со своей сестрою в столь значимый для неё миг?
Влекомая необъяснимым беспокойством, я направилась по длинному коридору, чей пол отбрасывал ровный отблеск свечей, и, пройдя мимо ванной комнаты, остановилась. Музыка и смех, звучавшие из зала, остались позади, и теперь до меня донеслись едва различимые, но исполненные страсти голоса.
— Маркус, нас нет уже слишком долго, — произнесла женская речь, прерывисто и с дрожью. Я безошибочно узнала голос маркизы Романовой.
— Мне всё равно на весь свет, — ответил он с нажимом, — ты слишком соблазнительна в этом платье.
Сердце моё сжалось, словно туго затянутый корсет. Внезапно, с порывом, который саму себя испугал, я распахнула ближайшую дверь.
Это была одна из гостевых комнат.
Картина, открывшаяся моему взору, навсегда запечатлелась в памяти.
Маркус, мой брат, держал Елену близко к себе, прижимая к резному комоду. Её руки были обвиты вокруг его шеи, лицо пылало.
Они повернулись, как по команде, застыв, будто дети, застигнутые за игрой в запретное.
— Что здесь происходит? — произнесла я тихо, но слова мои упали, как свинцовые гири.