О чём грезят боги

В сознании Валентина укрепилась одна не совсем корректная, но верная ассоциация — Кирилл был затравленным щенком, для приручения которого требовались терпение и время. Он пришёл к этому выводу в самом начале их знакомства и даже спустя множество проведённых вместе часов постоянно себе об этом напоминал.

Валентин не вторгался в личные границы Кирилла, больше не пытался выводить его на разговоры о прошлой жизни, и всё его взаимодействие с ним в целом походило на поддержание шаткого баланса между отстранённостью и неловким ухаживанием. Он ничего ему не говорил по поводу алкоголя и курения, хотя знал, что Кирилл страдал этими пагубными привычками. Зато из-за того, что Кирилл был слишком худым, Валентин продолжал готовить на двоих даже тогда, когда он не приходил к нему — на всякий случай. По этой же причине он всегда держал для него наготове чистые полотенца и комплект постельного белья. Когда в стаканчике в ванной время от времени стала появляться вторая зубная щётка, а на кухне материализовалась выделяющаяся ярким рисунком чашка, Валентин также освободил полку в шкафу с одеждой, чтобы Кирилл мог оставлять свои вещи, если задерживался у него на несколько ночей подряд. Происходило это всё чаще.

Виделись они уже не только на выходных. Месяц спустя после их третьей встречи к выходным добавился четверг, в который Валентин начал ездить за покупками гораздо позже, чтобы после похода в супермаркет возвращаться домой вместе с Кириллом. А ещё пару месяцев спустя с наступлением зимы они уже проводили вместе большую часть недели. Кирилл подкорректировал свой график, и теперь их рабочие часы почти совпадали, в силу чего Валентин мог подвозить его с утра на работу и не менее часто забирал его после смен по вечерам.

Пространство между ними тоже постепенно сокращалось. Сначала оно измерялось длиной дивана, в разных углах которого они обычно сидели во время того, как Кирилл читал Валентину вслух. Затем они сидели на расстоянии вытянутой руки друг от друга. А потом Кирилл, как будто так было всегда, стал облокачиваться на Валентина, без смущения располагая голову на его плече, или ложился вплотную к нему, если они оба слишком уставали для того, чтобы что-то обсуждать после чтения.

Разговаривали они не очень много, по крайней мере Валентину так казалось из-за того, что все их диалоги состояли в основном из монологов Кирилла. Сам Валентин разговорчивостью не отличался и, как правильно подметил Кирилл, предпочитал задавать вопросы.

Несмотря на то, что Кирилл являлся человеком со сложной судьбой и непростым прошлым, о котором более никак не распространялся, Валентина парадоксально привлекали в нём простота и искренность. Они проявлялись не в рассказах о себе, а в том, как Кирилл мог болтать о своей работе, делясь забавными курьёзами, случающимися с покупателями; горячо восхищался героями читаемых книг или, наоборот, негодовал из-за их поступков; пытался шутить, отправлял нелепые фотографии в мессенджере и даже иногда улыбался. Улыбка у него действительно была обворожительной, и каждый раз, когда Валентин видел её, в его груди растекалось приятное тепло. Он едва ли мог выразить это чувство словами, чтобы сказать Кириллу о том, что отдал бы очень многое за то, чтобы он улыбался чаще, поэтому просто молча наслаждался его преображающимися чертами.

По большому счёту только Кирилл и наполнял их общение эмоциями, и Валентину нравилось, что благодаря ему он тоже мог что-то чувствовать: словно наблюдая за его живыми проявлениями, он сам испытывал то, что в противном случае было для него недоступно.

Валентин виделся себе невероятно скучным человеком и не питал иллюзий насчёт того, что другие люди, включая Кирилла, воспринимали его как-то иначе. Он беспричинно рано повзрослел и в силу своего темперамента даже в юношеские годы не проявлял свойственной детям дурашливости. Он будто родился уже сдержанным и чрезмерно спокойным, рассудительным и практически не гораздым в горячность. В нём отсутствовали живость, авантюризм и способность чему-либо удивляться, а его эмоции, будь то радость или грусть, были блёклыми, поэтому вся его сознательная жизнь протекала размеренно и без потрясений. Исключения составляли только те периоды, когда он начинал испытывать к кому-то симпатию — тогда он всё-таки замечал в себе некоторые внутренние изменения и больше походил на живого человека.

В случае с Кириллом эти изменения были связаны с пробудившимися в Валентине неуверенностью и страхом сделать что-то не так. Он пристально следил за Кириллом, и сомнений быть не могло — Кирилл тоже привязался к нему. Они стали друг для друга новой привычкой, но при этом их общение было лишено какого-либо романтического подтекста. Пусть Кирилл и проявлял потребность в тактильности, Валентин боялся притрагиваться к нему сам, не представляя, как Кирилл может это воспринять.

Их взаимодействие изначально не подразумевало возможность построения отношений, потому что Кирилл был сломлен, а Валентин в партнёре не нуждался, однако было ли это до сих пор актуально? Быть может, им удалось сдвинуться с мёртвой точки, и у них всё же был шанс стать друг для друга чем-то большим, чем хорошие знакомые, проводящие вместе вечера?

Этого Валентин не знал. И узнать мог только переступив через свои сомнения.

— Валя?

Валентин вздрогнул.

— М?

— Ты уже несколько минут молча на меня смотришь. Это пугает, знаешь ли.

Кирилл недавно вышел из душа, и они обыденно сидели на диване напротив стеллажа с книгами. Валентин в самом деле слишком долго разглядывал его и смутился тому, что так очевидно выдал себя.

— Задумался, извини.

— Не поделишься? Ты в последние дни сам не свой. Если хочешь, можем об этом поговорить.

— О чём я думаю — не имеет большого значения, поэтому не бери в голову.

Кирилл улыбнулся.

— А если я знаю, о чём ты думаешь?

Кирилл придвинулся ближе.

— Кирилл, ты...

Валентин не стал продолжать, потому что не мог сформулировать то, что именно хотел спросить. Когда дело касалось чувств, он не умел доносить свои мысли, поэтому был ли какой-то смысл в словах?

Кирилл находился так близко, прямо перед ним. Он не отводил взгляд. На его лице играла лёгкая улыбка. Что, если это уже служило ответом на неозвученные вопросы? Что, если он в самом деле попробует к нему прикоснуться?

Тем не менее вместо того, чтобы взять его руку в свою, дотронуться до его влажных после душа волос или же обнять, Валентин поступил по-другому — опрометчиво и необдуманно, но со всей откровенной прямотой, на которую был способен.

Валентину было достаточно лишь немного склонить голову, и вот он уже целовал обращённые к нему губы. Ему хотелось зажмуриться, чтобы, если Кирилл в страхе отпихнёт его, не видеть ужаса в его глазах. Но Кирилл не отстранился, и Валентин, понимая, что преодолел точку невозврата, позволил себе углубить поцелуй.

Это было странно — Кирилл был слишком молод и не понятен для него. Необычно — мешалось металлическое кольцо пирсинга. Упоительно — Кирилл отвечал на движения его губ и приоткрыл рот.

Дыхание сбилось. Руки Валентина непроизвольно заскользили по телу прижимавшегося к нему парня. Желание неожиданно быстро усиливалось и захлёстывало мощной приливной волной. От невинного поцелуя до возбуждения было одно мгновение. Мгновение, в котором Кирилл согласился открыться ему.

— Давай на кровать, — просипел Кирилл, прерывая поцелуй. — Диван узкий, неудобно.

Слишком быстро. Неужели Валентин тоже ему нравился? Он не ошибался и его чувства в самом деле были взаимными?

— Ты уверен?

Вместо ответа Кирилл поднялся и потянул Валентина за собой. Он плюхнулся на кровать, широко раскинув руки и принимая Валентина в свои объятья.

Происходящее не было для Кирилла чем-то непредвиденным. Он понимал, что рано или поздно они дойдут до этого. Уже давно должны были дойти.

Как долго они общались? Четыре месяца? Пять? В их установившихся близких взаимоотношениях секс был лишь вопросом времени, и, наверное, осознавал он это куда лучше Валентина.

Кирилл старался заранее морально подготовить себя к этому моменту. Сам он не мог однозначно сказать, хотелось ли ему переспать с Валентином, но он принял решение, что не откажет ему, если тот сделает первый шаг. Пусть Кирилл никогда ни с кем полноценно не встречался, он знал, что для очень многих людей секс был ничуть не менее важен, чем чувства, поэтому если такой была цена за то, чтобы оставаться рядом с Валентином, он без раздумий был готов заплатить её.

Они не встречались и никогда даже не говорили о том, чтобы сойтись, но Валентин слишком многое делал для него и за это без каких-либо оговорок следовало быть благодарным. Он был обязан ему уже просто потому, что Валентин буквально подобрал его как никому не нужную дворнягу и при этом даже нисколько не поинтересовался его прошлым.

Кирилл закрыл глаза и молча позволил стянуть с себя футболку и штаны. С замиранием сердца он стал ждать, когда его освободят от белья и войдут в него. Отчим всегда говорил о том, чтобы он проявлял больше инициативы, но он настолько отвык от вынужденной имитации вожделения, что просто неподвижно лежал и мысленно уговаривал себя расслабиться. Он убеждал себя в том, что Валентин не собирался намеренно причинить ему вред и что ради него боль можно было перетерпеть.

Валентин тоже разделся, и Кирилл почувствовал на коже жар, исходивший от его возбуждённого тела. Его поцеловали в низ живота, и он бессознательно задержал дыхание. Вот оно. Очень скоро всё должно было закончиться, ему всего лишь стоило не концентрироваться на боли и думать о чём-нибудь другом, пока Валентин не получит удовольствие.

Тем не менее за поцелуем ничего не последовало. Кирилл вздрогнул оттого, что его лица коснулись тёплые пальцы. Он нехотя разлепил веки и встретился взглядом с нависшим над ним мужчиной.

— Кирилл, есть вещи, которые тебе не нравятся и которые мне не стоит делать?

Кирилла смутил такой откровенный вопрос. Ему всегда было неприятно обсуждать вслух всё, что имело какое-либо отношение к интиму, и он не думал, что Валентин может спросить о чём-то подобном. Разве интересоваться таким не было грязным? И разве секс подразумевал наличие каких-то вариантов, помимо того, в котором один мирился с неудобствами и тем самым приносил наслаждение другому?

Кирилл был растерян, но Валентин смотрел на него с такой мягкостью и нежностью, что он вынудил себя ответить настолько честно, насколько мог.

— Проникновение. Не люблю. Не нужно...

Кирилл не решился договорить. Он дал себе обещание не отказывать Валентину, однако не это ли он делал? Сказанное могло разочаровать Валентина, и Кирилл сжался, ожидая услышать в ответ одну из тех фраз, которых он боялся намного сильнее вынужденного секса.

Ты неблагодарный.

Ты мне больше не нужен.

Ты даже такую мелочь для меня сделать не можешь.

Не приходи ко мне.

Ты жалкий.

— Хорошо, — мочку уха обдало горячим дыханием, и Кирилл шумно выдохнул. Это был выдох облегчения, но Валентину необязательно было об этом знать. Кирилл заставил себя запустить руку в его волосы и, стремясь показать, что всё в порядке, дотронулся губами до его виска. После этого Валентин стал действовать более уверенно, и Кирилл уставился в потолок, предоставляя ему свободу делать то, что он считал нужным.

Его жарко целовали в шею и ключицы, медленно спускаясь ниже. Эти ощущения в какой-то степени уже были ему знакомы, однако он дрогнул, когда Валентин прикусил один из сосков и провёл по нему языком. Осторожные, но оттого не менее настойчивые ласки сопровождались прикосновениями тёплых рук, поглаживающих его живот и бёдра. Валентин не притрагивался к его гениталиям и внутренней части ног, но в остальном словно пытался оставить свои следы на каждом сантиметре его тела.

— Ты очень красивый, — произнёс Валентин, припав к тонкой коже, обтягивающей выступающие рёбра.

От этих слов Кириллу стало тяжело дышать. Лучше бы Валентин ничего не говорил, и лучше бы сам Кирилл не болтал лишнего.

Нежность Валентина была невыносимой. Кириллу казалось, что он притворяется, потому что не понимал, что приятного могло быть в том, чтобы вылизывать и трогать его. Кириллу хотелось отстраниться и прикрыться. Он стыдился себя и стыдился того, что Валентину по его просьбе приходилось делать с ним столь низкие вещи вместо того, чтобы быстро вставить.

А что самое ужасное — как бы Валентин ни проявлял заботу и ни старался сделать ему хорошо, Кирилл не испытывал ничего, кроме отвращения. Чем ниже были поцелуи, тем более жгучим становилось его омерзение.

Сравнивать было абсурдным, но от происходящего между ними в голове Кирилла не могли не пробудиться давние воспоминания из детства и подросткового возраста, из-за которых его горло сжимало каждый раз, когда он даже просто задумывался о сексе.

Валентин не имел ничего общего с отчимом. Его отношение к Кириллу было совершенно иным — искренним и чистым. За прошедшие месяцы Кирилл научился различать все его эмоции по взгляду и никогда не замечал в нём чего-то, что хотя бы отдалённо выдавало желание или похоть. В его глазах была только неподдельная теплота, которая теперь находила отражение в чувственных движениях губ и аккуратных прикосновениях. Только вот тело Кирилла откликалось не ответной теплотой, а всё более усиливающейся тошнотой.

Когда Валентин наконец опустил руку на его член, изо рта Кирилла вырвался сдавленный хрип, чем-то походящий на искажённое рыдание.

Валентин тут же остановился и обеспокоенно заглянул в побелевшее лицо Кирилла.

—Кирилл? Всё норм...

Хлёсткий звук пощёчины оглушил Валентина. От внезапного удара его глаза широко распахнулись, и он в замешательстве отшатнулся от лежавшего перед ним парня, сдвинувшись на край кровати.

Растерянность на несколько мгновений захлестнула их обоих, а затем разлетелась на мелкие осколки, оставляя после себя тягостное ощущение отчуждённости.

Валентин всё-таки ошибся. Их до сих пор разделяли прочные стены, которые им не удалось разрушить.

— Прости! — Кирилл сел и судорожно придвинулся к отвернувшемуся от него мужчине. — Пожалуйста, прости! Я не знаю, что на меня нашло. Сильно? Покажи.

Валентин прикрыл ладонью полыхающую щёку и не дал притронуться к себе. Не глядя на Кирилла, он сухо спросил:

— Я что-то сделал не так?

— Нет! Чёрт, нет!

— Если я тебе неприятен, ты мог об этом сказать. Я бы не настаивал.

— Нет, дело не в этом. Прости, пожалуйста. Прости.

Кирилл потянулся к Валентину, чтобы обнять, но тот встал с кровати и, не оборачиваясь, бросил:

— Давай спать. Ложись. Я схожу в душ и приду.

Тон Валентина сквозил холодом, и глаза Кирилла защипало. Он не видел его лица, но знал — он причинил ему боль. Не пощёчиной, а тем, что не мог подпустить его так близко, как ему бы того хотелось. И раскрыться перед ним он тоже не смог.

Пока Кирилл лежал в комнате, завернувшись в одеяло, и еле подавлял слёзы, Валентин стоял под ледяными струями воды, обессиленно облокотившись на плиточную стенку. Возбуждение медленно спадало, и тело успокаивалось, но в голове царил полнейший хаос.

На что он надеялся с самого начала? На то, что сможет склеить чужое разбитое сердце? На то, что Кирилл будет с ним? Полюбит его? Его — человека, который вообще ничего не смыслил в чувствах и не умел их показывать?

Глупец. Глупец. Столько времени напрасно обманывающий себя глупец.