Глава 10. Дракон поднимает голову. Часть 2
ГЛАВА 10. Дракон поднимает голову. Часть 2
Эпоха Черного Солнца. Год 359. Сезон дождевой воды
Ветер отважно расчесывает длинные ветви ив. День восьмой от пробуждения
Бенну. Цитадель Волчье Логово
*черной тушью*
— Ну и кто разрешил тебе это? — укоризненно вопросил Красный Феникс, машинально кладя царственную длань на макушку выпрямившегося на звук его голоса ученика — так, как любил делать прежде.
Голос наставника окончательно изменился — в него в полной мере вернулись те хорошо знакомые повелительные интонации, что прежде едва только слышались, смутные, как рокот прибоя сквозь сон. Тягучий голос доносился будто из самого прошлого, пробуждая непрошенные воспоминания о давних днях... излилось так много времени, так много всего изменилось. Но вот Учитель снова говорит с ним, как и прежде. Элиар до сих пор не мог привыкнуть к этому чуду, к этому сновидению наяву.
— Простите мне излишнюю вольность, — покладисто извинился Черный жрец, — ваш ученик преступил границы дозволенного. После стольких лет ожидания я надеялся, мессир не откажет в возможности выказать ему свое почтение.
Влажный белый пар окутывал купальное помещение плотно, словно морской туман. Выражение лица Учителя тоже подернулось дымкой. Элиар поднял на него глаза: на серьезном лице застыло странное выражение, словно многолетняя тревога смешалась со смущением. Здесь было хорошо известное Учителю место из прежнего мира, хоть и измененное теперь до неузнаваемости. Место, где переборчивый язык Красного Феникса щекотал вкус того же изысканного вина, что и сейчас, когда они с мессиром Игнацием по-братски пили его из кубков, связанных, словно струйкой крови, темно-красной тесьмой вечного союза вассала и сюзерена. Тогда Бенну только-только выползал из пеленок, а новорожденный храм Полудня не претендовал на статус Великой базилики, — дни текли беззаботно, полные удовольствий. Но время — время было уже не то. Да и место, что уж греха таить, теперь не узнать: бывшая Янтарная цитадель превратилась в Волчье Логово, оплот Затмившегося Солнца. Всё это совершенно не понравится Учителю.
— Мой маленький волчонок совсем отбился от рук, — рассмеялся наставник, равнодушно отталкивая поддерживающие правую ступню заботливые ладони Элиара, — и забыл, какая большая честь — припасть к стопам Красного Феникса. Редкий человек настолько удачлив для этого.
Это правда. Даже вода, в которую ступал Красный Феникс Лианора, почиталась святой.
В голове Учителя, должно быть, ярко горел образ не сформировавшегося еще подростка из тех крох воспоминаний, что вернулись к нему, и тот давний образ он невольно проецировал на полного достоинства статусного мужчину, что был сейчас перед ним. Сосредоточившись на приятных ощущениях, Учитель забылся и помимо воли начал разговаривать в вальяжном и строгом тоне, присущем ему в те годы, когда Элиар был совсем юн, а сам он — абсолютно несносен.
Увы, ничего уже не может быть так, как в воспоминаниях... ничего не может и никогда не будет прежним.
Однако понемногу взгляд Элиара смягчился, хотя на дне золотых глаз по-прежнему таилась печаль. Учитель не помнит иного, кроме тех беспечных дней, почему бы не дать ему вкусить их снова? Почему бы не прожить их лучше, чем они были?
Когда-то кочевник считал вечную жизнь наградой небожителей, но в конце концов она обернулась наказанием. За ушедшие годы он потерял многих: почти никого не осталось из былых времен. Но лишь одну смерть он так и не смог забыть, пусть и хотел забыть до одури. В этом неутихающем горе сердце Элиара постепенно раскрылось, как цветок, а душа вызрела поздним зимним яблоком, приобретя сострадание и почти неистощимый запас терпения, которого прежде так не хватало выходцу из Великих степей.
Элиар тепло улыбнулся в ответ, позволяя Учителю — и себе — окунуться в атмосферу давно минувшего. Воистину, в те времена бесправному Второму ученику было не привыкать к дурным капризам и прихотям жреца Закатного Солнца. Безропотно сносил кочевник то бесконечное самодурство, придумав воспринимать его как милые причуды привыкшего к поклонению великого жреца. Ничего другого не оставалось.
В прежние годы привычка во всем уступать Учителю сформировалась под действием инстинкта самосохранения, превосходно развитого у сына Великих степей. Тогда неповиновение было чревато. Теперь потакать Учителю вовсе не обязательно, но всё же... всё же...
— Такие, как я, недостойны лобызать даже оставленные наставником следы, — спокойно согласился Элиар, не двигаясь, однако, с места. — Если Учитель сменит гнев на милость, я хотел бы продолжить.
Дожди принесли с собой весну, но погода всё еще оставалась переменчивой, выводя из равновесия сердца. Нужно остерегаться случайным словом вызвать перепады настроения наставника — для скорого восстановления жизненно необходимо спокойствие.
Его светлость мессир Элирий Лестер Лар лениво кивнул, и Элиар принялся терпеливо разминать конечности, усиливая циркуляцию крови, а следовательно, и циркуляцию духовной энергии цвета внутри нового тела наставника.
Одновременно пытаясь смирить неуместный, не поддержанный Учителем порыв вновь прижаться губами к его ладоням.
Однако Красный Феникс остался так же проницателен, как и был. Заметив это тщательно подавляемое желание, он вдруг сам протянул руку и взял Элиара за подбородок. Добившись таким образом контакта взглядов, Учитель подарил ему милостивую улыбку.
Элиар озадаченно сморгнул и замер, с недоверчивой радостью взирая на улыбавшегося Совершенного, будто желал убедиться, что верно понял значение взгляда.
В прошлом Учитель имел раздражающую привычку смотреть чуть поверх или как будто сквозь, принуждая постоянно ловить ускользающий надменный взор. Это рождало стойкое ощущение собственной ничтожности. В те дни перед Учителем кочевник чувствовал себя незначительным чуть более, чем полностью: наставник глубоко презирал и неизменно третировал его за низкое происхождение.
Но сейчас Красный Феникс был отчего-то снисходителен.
Внешне Элиар остался спокоен, но по сердцу медом растеклось тепло. Он склонился к руке Учителя и доверчиво ткнулся лбом в открытую безоружную ладонь. Помедлив, чуть отстранился и молча поцеловал тонкие белые пальцы, как ребенок радуясь чему-то неуловимому, чему-то очень хрупкому. На какой-то миг он и сам почти забыл о былом и том, каким фатальным образом может оно повлиять на будущее.
А потом Учитель сказал:
— Как я рад, что ты рядом.
И прибавил:
— Яниэр, душа моя.
Резко вырванный из своего скоротечного умиротворения, Элиар вздрогнул.
Неприятно пораженный, он поднял голову и увидел, что веки Учителя полуприкрыты, а длинные ресницы трепещут, как крылья бабочки, борясь с утомлением и подступающим сном. В белом ароматном пару, в очаровании полусна, определенно, он не сознавал до конца, кто перед ним.
Давно забытая змея ревности неожиданно шевельнулась в сердце, расправила тугие кольца. Рука Элиара сжалась чуть сильнее, чем следовало, ненамеренно причинив боль.
Красный Феникс недовольно вскрикнул, и Элиар немедленно почувствовал укол совести. Как может он быть столь жестокосердным? Разум Учителя затуманен и находится в плачевном состоянии: разумеется, он не виновен, что перепутал имя. Не виновен в этом и Яниэр. Ничего страшного не произошло. Напротив, следует радоваться, что после перерождения память постепенно начала возвращаться, хоть Учитель и путается мыслями. Следует радоваться, да... только радоваться.
Его светлость мессир Элирий Лестер Лар всегда называл Первого ученика «душа моя». Само имя Яниэра, дарованное Учителем, означало «Белая магнолия белее облаков», оно словно символизировало собой всю чистоту, что есть в этом грешном мире. Элиару же досталось гораздо менее ласковое прозвище «волчонок», а то и вовсе — «звереныш».
Но всё же Учитель действительно сумел так скоро вспомнить Первого ученика? Или невольно оговорился, даже не заметив, что произнес не то имя?
Губы Элиара шевельнулись, словно он хотел сказать что-то, но опомнился и почел за лучшее промолчать, — оставив в ножнах лезвие острых слов, способных пронзить насквозь. Он как никто другой знал, как могут ранить слова. Ни к чему подвергать других тому, чего не желаешь пережить сам.
— Яниэр? — повторил его светлость мессир Элирий Лестер Лар, и в шелковом голосе проскользнули едва уловимые нотки раздражения. Брови резко сошлись на переносице, как два прямых клинка.
Элиар слишком хорошо помнил это выражение лица, чтобы продолжать злить наставника. Однако, услышав, как его снова упрямо назвали чужим именем, Черный жрец замер, не представляя, как следует реагировать. Руки его опустились.
Давно не слышанное, имя старшего соученика просыпалось неожиданной солью на незаживающую рану ревности. Однако после всего пережитого Элиар готов был простить многое. С удивлением он почувствовал, что не может поправить Учителя и тем самым разрушить его маленькую искусственную идиллию. В груди стало тепло и больно.
Усилием воли Элиар погасил злое пламя в сердце и сделал вид, что не заметил оговорки.
— Да, Учитель. Я рядом.
Должно быть, то имя просто всплыло в подсознании. Сладкое сливовое вино, аромат шафрана и расслабляющая атмосфера сделали своё дело, неминуемо вызвав из прошлого сияющий образ Яниэра. В прежние годы Элиара никогда не допускали служить Учителю во время омовения — этим всегда занимался Первый ученик. Лучший и любимый. Ничего удивительного, что наставник вспомнил именно его. Всё ожидаемо. Зачем же вновь подняла голову досадная и глупая ревность?
Отношения Первого ученика с Учителем длились дольше и были гораздо ближе, чем у него. В течение многих лет Яниэр постоянно находился рядом. Силу привычки трудно преодолеть — похоже, этого не смогла сделать даже смерть.
Волчонку доверяли в лучшем случае мыть Учительские кисти для упражнений в каллиграфии, но никак не священное тело. Отмывать их от туши, тщательно и аккуратно, а потом деликатно сушить. В особенности ту великолепную кисть, тонкую и гибкую, которой было так сложно управлять и которая становилась такой послушной в умелых руках наставника.
— У мессира есть распоряжения для меня?
Только-только пробудившаяся душа пока не могла вытянуть тяжелые нити свои жемчугов из запертых шкатулок воспоминаний. Да, Учитель почти ничего не помнил, и во многом то было блаженное неведение. Неведение, которое сейчас давало шанс им обоим мирно беседовать и радоваться мелочам. И это было уже так много.
— Нет, душа моя. Продолжай.
Говоря откровенно, Элиар и сам желал бы позабыть некоторые эпизоды из прошлого, но, в отличие от Учителя, воспоминания цеплялись к нему слишком назойливо.
Взять хотя бы старый цикламеновый пляж. Память услужливо перенесла кочевника к тем временам, когда они частенько бывали там втроем, наслаждаясь прогулкой и красочными морскими закатами.
Учитель любил то место. Изрезанная линия побережья, разорванного на лохмотья заливов и полуостровов, залитое солнцем теплое мелководье. Зубчатые утесы складывались в непрочную, опасную осыпь, на прибрежных валунах сверкала соль. Острые обломки скал засыпали безлюдный, усеянный ракушками берег. Неверная тропинка выводила на самый гребень и дальше — вниз, к их тайному месту отдыха.
Сбросив обувь, бывало, Учитель ступал босиком по воде, по густой белой пене, позволяя ступням утонуть в ней, а Яниэр почтительно следовал чуть поодаль, но всё равно очень близко, и чуть морщился от горько-соленого ветра, касавшегося изящно очерченных губ.
Учитель и Первый ученик говорили о чем-то, но ветер крал голоса и уносил их в море, так что ничего нельзя было расслышать. Стройные фигуры, казалось, сияли в красных лучах заходящего солнца, когда священная сила Учителя достигала своего пика.
На закате и небо, и море, и прибрежные цветы — всё на свете становилось густого винного цвета. Яниэр наклонялся и почтительно подавал маленькие плоские камешки, чтобы Учитель мог бросить их в воду, разрисовывая поверхность множеством идеально расходящихся кругов; а неподалеку в скалах дивно цвел ярко-алый цикламен, похожий на стаю мотыльков, замерших в полете. У берега волны завивались, как непослушные пряди волос, а ветер подхватывал длинные лепестки и увлекал их далеко в океан, бережно опуская на почти неподвижную зеркальную гладь.
А он, маленький и позабытый Красный Волк, стоял один на длинном узком пирсе, пинал отшлифованную волнами и временем гальку и нетерпеливо ждал, когда эти двое соизволят вернуться и сесть в лодку. Ждал, отчего-то смутно ненавидя их обоих, ощущая, как в груди разливается странная горячая кислота. И молча смотрел в белую пену, похожую на облака, вдребезги разбивающуюся о камни у ног Учителя.
Отчего-то он всегда боялся, что наставник изранит этими глупыми белыми ракушками ступни, а потому пристально наблюдал, не покажется ли в ажурной пене кровь.
А голос Учителя отражался от воды и неясным эхом всё звенел и звенел между скал. Волна слизывала с горячего песка отпечатки его шагов.
Смешно, но, оглядываясь назад, кажется, будто больше всего на свете Элиар любил те одинокие часы на пирсе, неторопливые прогулки Учителя и Первого ученика, невысокий, поросший цветами прибрежный кряж. Там, в милом укромном местечке, можно было любоваться восходами, закатами и умиротворенным бегом полуденных облаков, похожих на пушистых барашков.
Как жаль, что больше нельзя вернуться в маленькую, спрятанную от всего мира бухту, где море почти всегда спокойно и мирно цветет цикламен.
Что ж, выходит, сегодняшнее доброе расположение Учителя — лишь милостыня, которую он украл у прошлого и у Яниэра, своего извечного соперника. Элиар восстановил сбившееся было дыхание и заставил себя вернуть лицу сдержанное выражение. Мессир не должен заметить его печали, его... гнева?
Одним небожителям ведомо, что это: сердце, долгие годы спокойное, как стоячая вода, вдруг всколыхнула боль. Старая ревность распирала грудь. Элиар не понимал, почему с наставником он опять становился таким... словно вновь превращался в мальчишку, возвращался в болезненную реальность прошлого. Словно хотел доказать Совершенному что-то, хотел добиться одобрения... Как это наивно и смешно. Учитель оставался всё так же безразличен. Возможно, тот Учитель, что был ему дорог, и вовсе никогда не существовал... Элиар только выдумал его образ, спасаясь от одиночества на чужбине? Даже если и так, в этом наставник также не виноват.
Несмотря на доводы разума, Черный жрец чувствовал, что не может успокоиться: раздражение в душе только усиливалось при мысли о том, что мессир по-прежнему привечает Первого ученика, даже не помня северянина, да что там, не помня самого себя! После того как другой ученик вернул его из-за предела, откуда ни один не возвращался.
Есть ли справедливость в этом абсурдном мире?
В глубине души Элиар надеялся, что, переродившись, Учитель изменит своё отношение к нему. Но этим надеждам не суждено было сбыться. Как и следовало ожидать, в мыслях Красного Феникса по-прежнему есть место одному только драгоценному Первому ученику.
— После завершения процедур мессиру следует снова принять «Горькую слезу» и хорошенько отдохнуть, — мягко распорядился Элиар, по знаку поднося чашу с вином. Он знал, что Учитель на дух не переносит горький вкус. Но еще горше горького было для Красного Феникса осознание собственной слабости и признание, что лекарство и в самом деле необходимо великому Первородному. Элиару следовало обходить это как можно аккуратнее, дабы не усугублять и без того немалую тяжесть и остроту для самолюбия Учителя. — Позвольте взять вас под руку и проводить в спальную комнату.
С этими словами он закончил расчесывать и сплетать душистые, пахнущие ароматными травами черные пряди. Затянув потуже ленты, поддерживающие на затылке Учителя тяжелое кольцо из волос, Великий Иерофант собственноручно закрепил их старинной серебряной заколкой с красной яшмой.