Ошибка
— Так, кто из вас вчера делал назначения шестой палате? — голос Быкова был настолько ледяным, что даже автомат с кофе зашипел и выдал чашку без сахара.
Интерны переглянулись.
— Я... — поднял руку Левин. — Там женщина с бронхитом. Я дал стандартную схему — антибиотик, ингаляции...
— Стандартную? — Быков медленно подошёл, смотря ему прямо в глаза. — Ты, юный Хаус, знаешь, что у неё аллергия на амоксициллин?
Левин побледнел.
— Она не говорила. Я не увидел в карте...
— Она едва не задохнулась, когда ей капельницу поставили. Дежурная медсестра спасла, потому что знала её ещё с прошлого поступления. Ты. Не. Прочитал. Карту.
В ординаторской воцарилась тишина.
— Это моя ошибка, — произнёс Левин. — Я готов понести ответственность.
— Какая у тебя ответственность, кроме прыщей и ночных паник? — фыркнул Быков. — Ты не просто ошибся. Ты поставил крест на доверии. Сегодня ты — вне практики. Сиди, читай карты. Тоннами. Чтобы хоть раз научился думать, прежде чем действовать.
Он вышел, оставив за собой напряжение, которое буквально повисло в воздухе.
После визита Быкова все молчали. Варя взглянула на Левина с сочувствием, но ничего не сказала. Лобанов качал головой. Романенко только усмехнулся:
— Вот поэтому я не рвусь первым делать назначения. Всегда кто-то другой вляпается первым.
— Спасибо за поддержку, — отрезал Левин. — Очень полезно знать, что ты просто трус, а не друг.
— Эй-эй, — встряла Варя. — Хватит. Он и так в шоке. Любой мог ошибиться.
— Но ошибся он, — сказал Лобанов. — И это не фигура речи, а прямой факт. Женщина могла умереть.
— Я это знаю, — Левин поднялся. Его голос дрожал, но взгляд был прямой. — Но если вы думаете, что я из-за этого брошу всё — вы плохо меня знаете.
Всю смену он сидел в ординаторской, с десятками историй болезни. Его глаза покраснели, пальцы гудели от листов, но он не останавливался.
— Ты можешь сделать перерыв, — подошла Варя вечером.
— Нет. Пока я не пойму, где я сломался — я не могу доверять себе. А если я себе не доверяю — кто тогда сможет мне доверять вообще?
Тем временем Романенко и Лобанов оказались вместе на обходе. Пациент — мужчина 35 лет, после травмы колена, лежит уже неделю.
— Ему плохо? — спросил Лобанов.
— Да вроде нет, но мне кажется, что у него застой. Надо бы поднимать, разрабатывать ногу.
— Пошли скажем Быкову?
— Ты боишься просто сам принять решение?
— После утреннего шоу с Левиным — да, немного.
Они переглянулись. И оба поняли: страх ошибки теперь поселился в каждом.
— Слушай, — неожиданно тихо сказал Лобанов. — А если бы это был ты? Ты бы что сделал?
— Я бы хотел, чтобы кто-то прикрыл. Хотя бы не добивал.
— Вот и я думаю. Не время сейчас валить своих.
В ординаторской раздался голос Быкова:
— Левин.
Он поднял голову. В глазах — усталость, но и несломленность.
— Ты знаешь, почему я так сорвался утром?
— Потому что я идиот.
— Это само собой, — усмехнулся Быков. — Но ещё потому, что ты мне нравишься. Да, Левин. Мне плевать на чувства, но ты был один из немногих, кто думал. А сегодня ты не подумал. Это хуже, чем просто "ошибся".
— Я исправлюсь.
— Надеюсь. Потому что если ещё раз случится подобное — я не буду объяснять. Я просто выгоню. А ты же не хочешь стать "тем парнем, который был, но не стал"?
— Нет, не хочу.
— Тогда возвращайся. Завтра — твой новый день. Начнёшь с нуля. Как и все мы.
Вечером, в пустой ординаторской, когда все уже собирались уходить, Левин взял кофе и сел рядом с остальными.
— Спасибо, что не добили. Даже ты, Романенко.
— Я просто берегу силы. Завтра кто-нибудь ещё вляпается — тогда и поговорим.
— Да не бойся ты. Очередь твоя уже близко, — хмыкнул Лобанов.
Варя улыбнулась.
— Мы не идеальные. Но зато мы живые. А значит — можем учиться. Вместе.
Они подняли чашки с кофе — как бокалы.
— За ошибки, — сказал Левин.
— И за тех, кто их признаёт, — добавила Варя.
— А главное — за то, чтобы жить после них, — заключил Лобанов.
И где-то в коридоре, за окном больницы, всё ещё шелестела ночь.
Но внутри... было ощущение, что они теперь немного сильнее, чем вчера.
Уже поздно вечером, когда смена подходила к концу, Левин снова сидел над картами. На столе — кипа историй болезни, половина которых уже прочитана, остальная — ещё ждала.
Он потёр глаза и выдохнул.
— Может, хватит? — Варя подошла с чашкой какао. — Ты и так сегодня сам себе устроил казнь. Тебе бы поспать...
— Если я сегодня усну, мне приснится, как она задыхается. А я стою и ничего не могу сделать, — голос у него сорвался.
— Левин...
— Нет, Варя. Просто... пойми. Я всю жизнь был "правильным". Отличником. Типа умным. А в один момент — и всё. Один невнимательный взгляд — и ты почти убийца.
Он отвернулся. Но Варя не ушла.
— Я тоже боюсь. Я боюсь, что не выдержу. Что однажды выйду из палаты, где ребёнок плачет — и не вернусь туда. Потому что не смогу. Потому что сердце разорвётся. И знаешь, что меня держит?
Он посмотрел на неё.
— Вы — вы все. Даже Романенко со своими дурацкими шутками. Даже Лобанов с вечным "пофиг". Даже Быков. Мы, как бы ни кричали, не давим друг друга до конца. Мы тут вместе.
Левин кивнул. Он не улыбался, но глаза его стали теплее.
Тем временем в курилке Лобанов курил, прижавшись к холодной стене. Рядом появился Романенко.
— Ну, как думаешь? Левин выкарабкается?
— Думаю, да. В нём есть стержень. Просто пока он обмотан комплексом отличника.
— А если бы ты накосячил так?
— Я бы врал до последнего. А потом... всё равно пришёл бы сдаваться.
Романенко фыркнул.
— Ты всё время гонишь на людей, но первый кидаешься подставить плечо. Типа "я грубый, но добрый".
— Это называется "синдром Быкова". Противный, но работает.
Они оба засмеялись, глядя на окна больницы, в которых всё ще горел тусклый свет.
— Он нас закаляет, — сказал Романенко.
— Ага. Только бы не сломать по пути.
Перед уходом интерны снова собрались в ординаторской. Варя принесла сладости из автоматов — "на нервяк".
— Тост, — сказала она, поднимая пластиковый стаканчик. — За то, чтобы каждый наш косяк учил нас, а не убивал. За то, чтобы завтра мы снова пришли. И снова были нужны.
— За то, чтобы стать врачами, а не просто выжить здесь, — добавил Левин.
— И за то, чтобы один из нас всё-таки стал тем самым крутым доктором, которого цитируют вокруг — ухмыльнулся Романенко.
— Если это буду я — я про вас не забуду, — добавил Лобанов.
Они чокнулись стаканчиками.
Впервые за день — вместе.
Впервые за день — в тишине, где не было страха.
А в голове у каждого звучало то, что не было произнесено вслух:
«Я не один. И это — главное.»